Искусство сочинения сентиментального романа

— Карто! Откройте! Откройте же! Со ставен посыпались осколки старой голубой краски. Дверь долго не отпирали, и Наполеоне, перескочив через палисадник, принялся стучать в окно. — Это очень важно, — выдохнул он еле слышно, когда воздух в легких закончился. Внутренность дома, наконец, ожила, завздыхала, заскрипела полами, из темной глубины окна уперев руки в бока, показалась мадам Карто. — Гражданин Бонапарте, ты чего шумишь? И зачем, скажи на милость, ты потоптал грядки? — Мадам, дело очень важное, не терпит отлагательств! — от волнения Наполеоне забыл все формулы новой вежливости. — Позовите генерала! Из-за плеча жены высунулся сам Карто. Без пудры и воинственно торчащих усов он казался невзрачным, худым, уставшим и гораздо ниже ростом. — Кто тут кричит? Бунопарто, что случилось? — Нужно послать большой отряд на мыс Эгийет! Быстрее! Лучше прямо сейчас трубить сбор! — на одном дыхании выпалил Наполеоне. Оглушенный его воплями, Карто недовольно поморщился. Сонное лицо его несколько мгновений не выражало ничего, кроме отупения. Наполеоне перегнулся через подоконник. — Мадам Карто, у вас есть карта? Я сейчас все покажу… Супруга генерала скрылась в глубине комнаты и вернулась со свечой и картой. — Вот, гражданин капитан, мы тебя слушаем, — она ободряюще улыбнулась и расправила карту пухлыми пальчиками. Карто насупился и присел на подоконник. В сумерках свеча отбрасывала на карту яркие желтые блики. — Вот мыс Эгиейт. Мы с Жюно ходили туда сегодня днем. Столкнулись с английским лазутчиком, но солдат там пока нет. Если займем высоту, сможем контролировать порт. Карто скрестил руки на груди и шумно выдохнул через нос. — Ты сам‑то себя слышишь, капитан? У нас и так людей немного. Нахрена нам на этот мыс, когда нам нужно в Тулон? — Вы идиот, — выдохнул Наполеоне. Сколько раз он давал себе зарок: держать язык за зубами, но это никогда не срабатывало и кончалось всегда одинаково. Карто подскочил с подоконника: — Сопляк! Мальчишка! Молоко на губах не обсохло, а туда же — командовать! — Генерал, простите, — у Наполеоне внутри все сжалось от ужасного чувства, что вот сейчас он все и испортил окончательно. — Я… не имел в виду... Просто, понимаете, от этого зависит успех всей осады. Ну посмотрите сами — Мыс Эгийет и есть Тулон. Если мы… — У тебя, как я погляжу, нелады с географией, мальчик, — ехидно хмыкнул Карто, подкручивая усища обеими руками. — Тулон вот там, где написано «Тулон». И кто из нас тут идиот? — Мы оба будем круглыми дураками, если нас опередят англичане, как вы не понимаете? Просто дайте мне два батальона, и с утра высота и форт будут нашими. — Молчать! — заревел Карто. — Это вам не игрушки! Хватит с меня твоих фантазий! — Жан‑Франсуа, хватит бушевать, — мадам Карто осторожно сжала предплечье мужа. — Мальчик все‑таки закончил специальную школу. Дал бы ты ему делать, что он придумал, а? — Батальоны не позволю гробить почем зря! — вырвался из ее рук Карто, — Осаду будем вести по всем правилам, а не в бирюльки играться! Наполеоне попятился, утонув одной ногой в свежевскопанной грядке. — Генерал… Подумайте, речь ведь идет о жизнях наших людей… — Которых ты, капитан, собираешься угробить на этой никому не нужной высоте. — Вы — враг нации! Вы не патриот! Наполеоне понял, что дело плохо, и пошел в атаку, избрав привычную тактику. По крайней мере, раньше она сбоев не давала. Но Карто, очевидно, был искушен в подобных спорах. Он весь подобрался и рассмеялся с очевидным облегчением: — Я не патриот? Ах ты, драный аристократ… — ласково протянул он. — Да я тебя… Суживая глаза, Наполеоне зашипел: — Я напишу жалобу в Комитет общественного спасения. — Да пиши на здоровье, бумага все стерпит, — фыркнул Карто. Наполеоне оставалось только беззвучно раскрывать рот. Нависнув над ним, Карто победоносно улыбнулся: — Мальчик, я тебя не боюсь. Я был хорош в этой игре еще тогда, когда ты получал розги в своей военной школе. — У нас не было розог. — То‑то и заметно. Надо было пороть чаще, чтобы дети имели почтение к старшим. Наполеоне хотел ответить, но Карто остановил его, рубанув воздух рукой: — Довольно, Бонапутто. Разговор окончен. Возвращайтесь на позиции и запомните: я не хочу больше ничего знать о безумных планах и авантюрных прожектах. Мы будем осаждать город, как положено. Безо всяких выкрутасов! *** Дернувшись, Наполеоне разлепил глаза. Ветер бросил в лицо пригоршню ледяных капель и. Из‑за рваных облаков сразу же выскочило не по‑осеннему обжигающее солнце. Вот не думал он, что можно уснуть прямо в седле, но его мерин почувствовал, когда нужно сбавить темп, и, как только свернули на дорогу до Олеуля, пошел идеально ровным шагом. За прошедшие сутки Наполеоне спал не больше двух часов, зато добыл семь пушек для новой батареи. Он уже знал, где нужно ее разместить, чтобы отогнать от берега английские корабли, и придумал название — «Сан‑Кюлоты». Кротко и патриотично — Карто должен оценить. Вот бы славно Паршу туда отправить вместе с его чесоткой. Наполеоне выяснил, что ужасно брезглив. Он боялся заразиться, ведь вывести чесотку не так‑то просто: пришлось бы мазаться ртутной мазью, да вот только Парше она не особо‑то и помогала. Сам он своей чесоткой гордился, Марат — его кумир — страдал тем же недугом. В штабе Наполеоне ждало письмо из Фрежюса: знакомый полковник сообщал, что в наличии есть еще пятнадцать тяжелых орудий и четыре легких. Надо было отправляться туда немедленно, чтобы их не перехватил кто‑нибудь еще. От усталости все немного плыло у Наполеоне перед глазами, но и не поехать было нельзя. Теперь он вел войну на два фронта: со стороны моря у него были англичане, с тыла располагался Карто. Решив проучить строптивого молокососа, он на все рапорты о нехватке боеприпасов отвечал, что не разбирает почерк гражданина Бонапарте и поэтому не может понять, чего он от него хочет. На помощь пришел Жюно: — У меня почерк как у каллиграфа, — заявил он. — Давай я буду ему писать! В момент, когда он, положив бумагу прямо на бруствер, выводил аккуратные буквы, со стороны моря прилетело очередное ядро. Обоих засыпало землей, но Жюно, отряхиваясь, рассмеялся: — Вот и славненько! Не нужно посыпать письмо песком, чтобы высушить чернила! Так он и стал секретарем и адъютантом капитана Бонапарте. Прибегать к крайнему средству в маленькой войне с Карто, то есть писать в Комитет общественного спасения, Наполеоне все же опасался, потому что знал, чем это может закончиться. Несмотря на то что Карто был дурак, Наполеоне не желал ему смерти на эшафоте, тем более, что при неблагополучном исходе лишиться головы мог он сам. Особенно мучительно было наблюдателя и за тем, как англичане закрепляются на его высотке: валят сосны, копают траншеи, возводят брустверы. Крохотные фигурки в красной форме волокли на вершину холма пушки. Парша яростно богохульствовал, а у Наполеоне от ярости и бессилия в глазах кипели жгучие слезы. На самой высоте англичане разместили большой редут и чуть ниже — два поменьше. Теперь просто так их оттуда не выбьешь. Наступала осень, и осада грозила затянуться на неопределенное время. Карто все‑таки пришлось сдать назад: после того как батарея капитана Бонапарте смогла нанести серьезный урон кораблям противника, он вынужден был пойти на уступки, а мадам Карто снова стала звать Наполеону в на обед. Иногда он думал, что, командуй осадой она, все было бы проще. А главное — успешнее. — Бонапарте, дружочек! — мадам Карто приветливо помахала ему с крыльца. Вся в оборках, круглая и ладная, она походила на крепенький кочан капусты. Ямочки на ее румяных щеках были совершенно очаровательны, и Наполеоне не смог не улыбнуться в ответ. — Тебя давно не было видно… Он подошел, еле волоча ноги. Нет, до Фрежюса он точно не дотянет. — Да на тебе лица нет, дружочек! — ахнула она, всмотревшись в его лицо. — Простите, мадам… Я… — Ни слова больше, — мадам Карто напустила на себя строгий вид. — Ты сегодня у нас обедаешь, гражданин. Считай это приказом моего мужа. А сейчас тебе надо отдохнуть. Ухватив Наполеоне за локоть, она потянула его в дом. В одной из боковых комнат была устроена при штабе дежурка для адъютантов, где помещалась только конторка для письма и узенькая кровать. — Ложись‑ка и поспи. Время до обеда еще есть. — Спасибо, — только и смог выдавить Наполеоне. Прикидываться, что сердобольная генеральша проявляет неуместную заботу, не имело смысла. Наполеоне был ей искренне благодарен. Он обессиленно опустился на кровать. Белоснежная подушка манила запахом свежести. Не поеду на батарею, — решил он. Посплю, пообедаю и отправлюсь во Фрежюс. Один день обойдутся без него. В конце концов, ни Мюирон, ни Дюрок не круглые идиоты и как‑то выживали до него. Немного отдыха он может себе позволить — сорок пять минут, если точнее. Но сначала надо все‑таки предупредить своих, чтобы не ждали понапрасну. Черкнув пару строк, Наполеоне выглянул в окно в поисках ординарца. Припадая на передние лапы, по лужам прыгал черный с подпалинами вислоухий щенок. Смотреть на него было одно удовольствие — такой он был чистенький и упитанный. Еще пара недель — он вытянется, станет менее симпатичным, его перестанут тискать и начнут поддевать сапогами под ребра. На счастье Наполеоне с нижнего конца улицы к штабу подскакал конный егерь на рослой серой в яблоках кобыле. Наполеоне невольно засмотрелся на его стройные ноги в сапогах с кисточками и сразу же разозлился за это — и на егеря, и на себя самого. Мальчик был такой же ладный и справный, как и собачка, сразу же завилявшая хвостом. Подхватив ее на руки, он принялся чесать ей уши. — Эй, молодец, поди‑ка сюда. Есть поручение! — окликнул его Наполеоне. Физиономия егеря выразился живейшую досаду. Было так очевидно, что он сейчас мысленно шлет Наполеоне к черту. Лет ему было не больше шестнадцати, наверное: худенькое личико — совершенно гладкое, тонкие черты лица, прямой, совсем немного длинноватый нос. Чуть раскосые карие глаза глядели странно‑оценивающе и недоброжелательно. Наполеоне сразу вспомнил, что не умывался с позавчерашнего дня, а когда в последний раз мыл голову, он и вовсе не помнил. Подобные взгляды он привык получать от женщин, а не от безусых мальчиков. Нахмурившись, он сунул ему конверт. — Срочно доставить на «Гору» и вернуться с ответом. Егерь повиновался с видимым неудовольствием. Напоследок окинув Наполеоне неприязненным взглядом, он вскочил в седло и пустил кобылу рысью. Двадцатичетырехфунтовки лоснились глянцевыми боками, лафеты шестнадцатифунтовок сладко пахли деревом. Наполеоне гладил их, как любовницу, радостно ощущая подушечками пальцев каждую неровность, каждую щербинку. Они были его. Никто и никогда не отнимет… Хотелось припасть щекой к теплому дереву и закрыть глаза — сильно клонило в сон. Пушки надо было куда‑то доставить, но вокруг не было ни одной лошади. Тогда Наполеоне принялся толкать их по дороге сам, пока не встретил Фелиппо, сидевшего на обочине: рыжая проволоки волос горела на солнце, брови грозно сдвинуты, но глаза смеются. — Ты так не успеешь к сроку, Буонапарте, — он лениво перекинул соломинку из одного уголка рта в другой. — Так помоги, чего расселся! — возмутился Наполеоне, который совсем выбился из сил. Фелиппо всегда снится к каким‑нибудь неприятностям, успел подумать он прежде, чем проснуться. Судя по часам, вместо сорока пяти минут прошло полтора часа, а вестовой так и не вернулся. Тяжело заворочалась в груди тревога. Еле‑еле встав с кровати, Наполеоне натянул сапоги, нахлобучил на голову шляпу и выполз во двор в надежде, что ледяной ветер немного его взбодрит. Голова гудела, а тело ломило так, словно он не спал вообще. Егерь явился минут через пять, вальяжно покачиваясь в седле и мечтательно улыбаясь. — Для того чтобы доехать до «Горы» и вернуться, нужно в два раза меньше времени, — отчеканил Наполеоне, вырывая из его рук конверт. Тот ничего не отвечал, насмешливо изучая султан на его шляпе, который был больше похож на банник и весь слипся от грязи. — Отправляйся на гауптвахту. — Но… Симпатичное лицо егеря сразу вытянулось и погасло. Бросив на Наполеоне несчастный взгляд, он вздохнул и поплелся к палатке, в которой располагалась полковая гауптвахта. Наполеоне не без удовольствия сверлил взглядом его поникшую фигуру. Парня было немного жаль, но… зря он такой симпатичный. Ох, зря. Он разорвал конверт: ответ писал Мюирон, Наполеоне сразу узнал эти угловатые буквы. Мюирон радовался новым пушкам, выражал надежду, что путешествие во Фрежюс пройдет благополучно, а потом рапортовал об успешно отбитой атаке англичан. — Бонапарте! Наполеоне подскочил на месте — больше от того, что его крепко ухватили за бока и сжали в объятиях. — Жюно?! Что ты тут делаешь? — Дюрок послал с поручением. По пути встретил знакомого, а он, представляете, разжился бараньей ногой! Ну и пригласил меня угоститься. — Баранья нога, — повторил Наполеоне, чувствуя, как рот наполняется слюной. — А меня позвали на обед к Карто. Я пообедаю и сразу поеду во Фрежюс. Там есть для нас еще пушки. — Возьмите меня с собой, капитан! Я буду вам помогать. Вся фигура Жюно сжалась и дрогнула от нежелания возвращаться под обстрел. Наполеоне чувствовал себя так же каждый день осады. — Ты нужен на батарее, Жюно… И это было бы несправедливо по отношению к остальным… — неохотно ответил он. Отчаянно не хотелось увидеть, как яркие глаза подернутся тупой покорностью судьбе, поэтому Наполеоне поспешил добавить: — Но ты можешь отправиться со мной на обед к генералу. Раз уж он был так добр, что позвал меня, не откажет и моему другу. — Спасибо! Для меня честь зваться вашим другом… Твоим другом, гражданин Бонапарте… — покраснел от удовольствия Жюно. — Прошу за стол, граждане! — окликнула их мадам Карто. Она, кажется, даже не заметила, что вместо одного приглашенного гражданина на дальнем углу стола робко уместились двое. Жюно с восторгом глазел на раззолоченных гусар, дымивших трубками в компании генерала. — Каковы молодцы, — шепнул он на ухо Наполеоне. — Вот бы мне так… Хлопнув по плечу одного из гусар, Карто басовито рассмеялся, а потом вдруг спросил: — Адель, а где же Невежа? — Право, не знаю… Наверняка скоро появится, — мадам Карто опустила на стол большую супницу, исходящую ароматным паром. По знаку генерала адъютант выскользнул вон и вернулся через некоторое время, разведя руками. — Нету нигде. И никто не видел… — Без Невежи начинать трапезу нехорошо, — нахмурился Карто и обеспокоенно подергал себя за ус. — А Невежа — это какое‑то особо важное лицо? Комиссар Конвента? Почему без него есть нельзя? — не сдержался Наполеоне, у которого живот свело болезненным спазмом. — Достаточно важное, Бонапарт, — фыркнул Карто, отмахиваясь от жены. — Хотя бы просто потому, что я так сказал. Есть без Невежи не сядем — и точка! — О, Невежа, это… — влез в разговор, как всегда, бесцеремонный Жюно. И тут Наполеоне осенило: — А это случайно не маленький и очень нерасторопный конный егерь? Я посадил его на гауптвахту. — За что?! — всплеснула руками мадам Карто. — За нерасторопность, говорю же, — поджал губы Наполеоне. Вокруг зашептались. Даже Жюно, прикрыв ладонью рот, захихикал: — Ты что, правда это сделал? Отправил Невежу на гауптвахту? Ну и дела! Ответить ему Наполеоне уже не успел, потому что адъютант привел довольного егеря. — Понимаешь, — зашептал Жюно, — Невежа — это девчонка… — Я уже вижу, — досадливо поежился Наполеоне. И как он сразу не понял! Она же особо и не скрывалась. — У нее дядька фуражиром служит, ну и… прибилась, в общем. Генерал наш ее очень полюбил… Да и генеральша тоже. Ласково улыбаясь, Карто усадил Невежу рядом с собой: — Как же так? Гражданка Невежа, ты почему дала себя упечь на гауптвахту? Тебе не стыдно? Вздернув подбородок, она заявила: — Это все цыганенок! — острый пальчик безошибочно указывал на Наполеоне. — Вон тот чумазый цыган! Он грязнее своего плюмажа! Комната вздрогнула от неистового хохота: смеялся Карто, все офицеры, слуга, подававший рагу. Даже мадам Карто утирала выступившие слезы передником. Невежа не сводила с Наполеоне горящих озорством глаз. В ее взгляде не было и тени пренебрежения — только вызов и беспримесное кокетство. Наполеоне полагалось бы разозлиться: умом он понимал, что офицеры потешаются над ним из желания угодить Карто. Об их взаимной неприязни было хорошо известно. Но вместо этого Наполеоне почувствовал, как кровь приливает к сердцу, и оно принимается быстрее гнать по венам кровь. — Гражданка Невежа, прошу простить меня. Я погорячился, — улыбнулся Наполеоне, — зря посадил тебя на гауптвахту. Предлагаю заключить мир. Сощурив раскосые глаза, Невежа сделала вид, что задумалась. Но потом кивнула и вернула ему кокетливую улыбку. Все сразу принялись расспрашивать ее, и, почувствовав себя в центре внимания, Невежа сразу забыла о нем. Подали сначала густой суп, а потом рагу. Проглотив оба блюда, Наполеоне не почувствовал насыщения — только легкую эйфорию и острую потребность внимательно рассмотреть гражданку Невежу на другом конце стола. — А как ее по‑настоящему зовут? — Тереза…— Жюно наклонился к самому его уху, — Только зря ты это… — Что зря? — Не засматривайся на нее. Наполеоне возмущенно фыркнул. Неприятно, что Жюно вот так его раскусил. — Я вовсе не засматриваюсь, — соврал он. — Просто любопытно, зачем девчонке на войну. Мне нравятся совсем другие женщины. Взгляд Жюно вдруг обрел несвойственную ему пытливость и глубину. — А какие, кстати, тебе нравятся женщины? Этот вопрос внезапно поставил Наполеоне в тупик, и он озадаченно замолчал. Давным‑давно он понял, что не особо влюбчив. В первый год после выпуска, когда он все еще ждал писем от Антуана, мать через знакомых устроила его визиты в дом мадам де Коломбье, у которой была юная дочь. Мадемуазель никто, пожалуй, не назвал бы красивой, но она была чувствительна и добра. И она почувствовала, что Наполеоне плохо. Ее мягкого внимания и терпения к его нелюдимости и неловкости оказалось достаточно, чтобы он полюбил ее. Одно чувство не вытеснило другое, такое же безнадежное. Мадемуазель была старше, а у него — никакого состояния. Хозяйка дома сразу же дала понять, что ухаживать за ее дочерью Наполеоне не имеет права. Сполохи той былой влюбленности он еще изредка чувствовал. Но больше и вспомнить‑то не о ком. — С нежным сердцем, Жюно. Вот таких предпочитаю. Ну и еще неплохо было бы, чтобы я им тоже нравился. — Вот последнее очень правильно, — покивал Жюно. — С Невежей точно ничего не выгорит. Она… необычная… по девочкам. Наполеоне удивленно сморгнул. — Она бегает на танцы в соседнюю деревню. И уже приходили к генералу жаловаться мамаши и требовать, чтобы этот конный егерь женился на их дочках. Жюно многозначительно усмехнулся. — Ну, сам понимаешь, ущербу чести их совместные дела нанести не могут, но значит, что‑то такое там было, раз речь зашла о женитьбе. Все те девчонки думали, что она парень, так же, как и ты. Значит, не его одного провела эта странная девица, с облегчением подумал Наполеоне. Он снова посмотрел на Невежу, но не заметил в ней ничего необычного. Она увлеченно строила глазки бравому гусару, сидевшему напротив. Они, кажется, из одной муки: Невеже, как и ему самому, могут нравиться и мужчины, и женщины. Только ее жизнь от этого становится только интереснее, а он намертво врос в свою неправильность. Словно и не живет по‑настоящему. Вот сейчас Жюно слишком внимательно смотрит на него. И касается — часто без особой на то надобности. Ежевикой с рук кормит. Это интерес вполне определенного толка. Вряд ли Наполеоне себе все это придумал. Почему же у него внутри вихрится бесформенная серая муть? Неужели так теперь всегда будет? Так теперь всегда будет, смирись, — сказал он сам себе и отвернулся от Невежи. В следующий раз он видел ее уже в конце октября. Наполеоне, к тому моменту щеголявший уже майорскими нашивками, застал ее за странным развлечением: обретаясь около траншеи, где от обстрела прятались новобранцы, она вдруг испуганно закрывала голову руками и тоненько вскрикивала: «Берегись! Бомба!» — а когда новобранцы падали в жидкую грязь, с хохотом убегала. На третьем заходе Наполеоне не выдержал и, ухватив ее за розовое ухо, зашипел: — Ты зачем издеваешься над солдатами, гражданка?! — Ха! Подумаешь! — безмятежно рассмеялась она в ответ, — Ничего с этими парижскими детками не станет. — Не делай так больше, поняла? Она раздраженно вывернулась из его рук. — Да что ты как старикашка бубнишь, Бонапарте! Тебе совсем никогда не хочется повеселиться? — Вот, дура! — опешил Наполеоне, — У нас тут осада, если ты не заметила… Невежа яростно расхохоталась. — Сам ты дурак! Осада — это самое веселье и есть! — оскалилась она ему в лицо. Случай почему-то этот крепко засел у Наполеоне в голове. *** Седая вымороченная мгла мелкой изморосью оседала на одежде и волосах. В таком тумане не разберешь, что творится в паре футов от тебя, а уж о том, чтобы понять, что происходит в бухте можно было и не мечтать. Колючий пороховой дух, висевший над батареей, перебивался запахом прелой травы и мокрой земли. Из-за внезапного затишья всем было не по себе. Невежа вытянулась в струнку на бруствере и даже на цыпочки встала в напрасной попытке высмотреть хоть что-то. Она прискакала на своей серой кобылке пару часов назад и привезла горячего супа. Пока солдаты скребли ложками по котелкам, Невежа слонялась вокруг без цели, а сейчас вот почему-то насторожилась и замерла. — Держи ровней… Жюно налег на столб, силясь удержать его в вертикальном положении. — Бей, Парша! Деревянная кувалда тяжело опустилась на верхушку жерди, глубоко погружая ее в рыхлый, вскопанный английскими снарядами, песок. — Моя фамилия Леду, Бонапарте, если ты не забыл… — Прости, гражданин Леду, — Наполеоне отряхнул руки от песка. Гортанно ухая, Парша еще несколько раз ударил кувалдой. Над новой батареей теперь возвышалась табличка «Батарея Бесстрашных» — Для дураков затея, — Парша раздраженно сплюнул — Не купится на это никто. — Ты же вот пришел, — хмыкнул Дюрок. — Я — патриот, а не маменькин сынок, — проворчал он, пряча рукавицы за пояс. Пока Парша яростно чесался, Наполеоне невольно отвел глаза. Ни смотреть, ни разговаривать с ним не хотелось. Но он все-таки был одним из немногих добровольцев при шедших на на «Батарею Бесстрашных», где мало кому удавалось выжить дольше пары дней. Правильнее было бы назвать ее батареей смертников. Взгляд Наполеоне все тянулся к мертвому капитану, которого убило утром. Хуже всего было то, что он так и не вспомнил, как его звали. Не глядя подмахнул вчера в Олеуле его прошение о переводе, даже не рассмотрел толком. А сейчас во всем теле свербит от желания глядеть в разверстую яму рта, где мутно белеют зубы и натыкаться глазами на острый кадык, беззащитно торчащий на оголенной шее. От густо замешанного на отвращении любопытства перехватывает дух. Переступать через темное пятно, пропитавшее песок страшно и волнующе. Теперь капитана заменяет Наполеоне. Скорее всего, к вечеру он ляжет рядом с покойником. Безымянный капитан, безымянный майор, генерал, да кто угодно. Оборванные, никому больше не интересные истории — таким сейчас мыслился ему конец. Из книги судьбы просто вырвут страницы и все оборвется на полуслове. Как только заговорили пушки «Сан Кюлотов», англичанам пришлось отвести корабли от берега, а Карто вынужден был признать, что Наполеоне во многом прав. Ему пришлось дать разрешение развернуть новые укрепления. И вот у Наполеоне уже более ста орудий и майорские нашивки. Откладывать повышение было просто некрасиво, роптать начали уже и приближенные к Карто офицеры. Новая батарея попадала под огонь противника. Каждый раз Карто на военном совете орал и требовал вывести оттуда людей. Обзывал Наполеоне душегубцем и врагом народа. Наполеоне огрызался в ответ: если бы генерал послушал его с самого начала жертв вообще бы удалось избежать. И вот он стоит на «Батарее Бесстрашных», потому что придумал поставить здесь орудия. У него нет выбора. А почему тут остальные? Дюрок и Мюирон пришли, потому что верят ему. Парша — потому что верит в Республику. Но, возможно, кто-то захочет почувствовать себя по-настоящему бесстрашным. Стать похожим на Невежу или Жюно, которые даже в толк взять не могут, что такое страх. Он видел много раз, как Жюно во время шквальных обстрелов скачет под пулями, ему было так же весело, как и Невеже. Наполеоне хотел бы походить на них. Выходило, правда, из рук вон плохо. Он держался только на гордости и чувстве собственной правоты. — Берегись, бомба! Наполеоне послушно уткнулся носом в землю — на этот раз предупреждение Невежи не было шуткой. Их накрыло несколькими взрывами. Задыхаясь от пыли, он привалился к колючему боку габиона. Порох щипал глаза. — Фитили на изготовку! — заорал он. — Огонь! Расчеты сработали чисто — залпы пошли дружно, но вот только куда. В такой мгле точно не прицелишься. Англичанин в тумане лупит пока вслепую, и они так же ему отвечают. — Глядите, раки! Раки идут! — взвизгнула Невежа. Ужас в ее голосе заставил Наполеоне стремительно вскарабкаться по габионам на бруствер. Мгла поредела, и он увидел, как со стороны города красной змеей ползет к батарее колонна англичан. Ударил новый залп. Наполеоне упал, ударился плечом, но почти сразу вскочил на ноги и бросился к орудиям. Чтобы быстро повернуть их в сторону наступающих, у него недостаточно людей. — Братцы, вторая колонна от берега идет. Десант высадили, — Наполеоне с трудом узнал голос Жюно. Вздернув на ноги Невежу, Наполеоне закричал так, что та даже зажмурилась: — Срочно дуй за подкреплением! — А вы? Англичашек не меньше сотни, — пискнула она, и он с изумлением почувствовал, что ее трясет от страха. — Мы их задержим. Главное — не медли, как в прошлый раз. А то зваться тебе не Невежей, а Копушей, поняла? Бледные губы Невежи дрогнули в улыбке. — Я очень быстро! Вы и моргнуть не успеете, а подкрепление уже будет здесь, — затараторила она. Надо было поцеловать ее напоследок, с сожалением подумал Наполеоне, когда она скрылась из виду. Сотня англичан — это совсем плохо. Две колонны движутся к батарее, бриг прикрывает их с моря. А людей у орудий с каждым залпом все меньше и меньше. — К бою! Банчи! Фитили на изготовку! Огонь! Залп. Банники вздымаются в воздух. Дым щиплет глаза. Банчи. Фитили. Огонь. Берегись, бомба! Мокрый песок скрипит во рту. Сосет чернотой рот мертвеца. Банчи. Фитили. Огонь. В ритме родился смех. Из смеха — веселье. Секрет бесстрашия был прост: не думай. Просто делай, что нужно. И веселись. Смех сотрясает кости. Банчи! — Да что ты ее, как девицу… — с хохотом он выхватил у Парши банник, — до конца засаживай! Вот так! Парша хохотал в ответ. Наконец‑то Наполеоне научился шутить по‑санкюлотски. Фитили. Огонь. Берегись! Мертвец призывно улыбается сквозь черный дым. Огонь. Берегись! Жглась и кололась под ладонями земля. Снаружи давило жаром — на уши, на невидящие глаза. Ни звука, ни запаха — только гудение крови. Сердце с усилием толкало ее по венам. Глаза и ноздри залепило густым и горячим. Склизкие сгустки не давали вздохнуть. Он попытался их выплюнуть, но язык еле ворочался. Непослушными пальцами он ковырял во рту, счищал липкое с лица и головы. Ошметки клеились к пальцам, железистый вкус засаживал глотку. Его стошнило красным месивом, и в нос ударил запах горелого мяса и дерьма. Наполеоне поднялся и разлепил веки. Под ногами корчилась земля. Ее дрожь болезненно отдавалась во всем теле. В сальном удушающем тумане вокруг рдела обнаженная плоть: кусок грудины, обломки ребер с почерневшими обрывками куртки, босая нога, вторая нога, ворох вывороченных кишок. Растопырив пальцы, он разглядел наконец, что ошметки, которые он не мог с себя снять, это — человеческие кишки. Его опрокинуло наземь. Воздух жевал и мял податливое тело. Сквозь гудящую тишину пробился отвратительный прерывистый звук. Он не почувствовал ничего, кроме гадливости, когда понял, что тоненький скулеж тянулся вместе с розовой слюной из его собственного рта.