Искусство сочинения сентиментального романа

Корсика прожевала и выплюнула его, как кусок табаку. И он скользил по стенке плевательницы вниз вместе с прочими отбросами. Можно было предаться вертерианским страданиям, но, когда у тебя на шее семь голодных ртов, убиваться о растоптанных идеалах особенно некогда. Его возвращение во французскую армию устроил Саличетти, все еще занимавший должность комиссара в Конвенте. Не так давно мать на свадьбе у его племянника таскала со стола пироги — Наполеоне пришлось клянчить должность. К чужому берегу прибило не одно корсиканское семейство, и он с удивлением обнаружил себя в длинной очереди просителей. Его собственные переживания оказались такими же, как у других, словно кто‑то обвел их через кальку. Чтобы заслужить доверие Саличетти, он взялся за перо. В первый раз в жизни Наполеоне писал, не чувствуя ничего, кроме желания продвинуться по службе. Им двигал чистый расчет. И, о чудо! У него вышло что‑то стоящее. Во всяком случае, его «Ужин в Бокере» настолько понравился Саличетти, что он показал его Огюстену Робеспьеру, брату того Робеспьера, имя которого во Франции принято было произносить шепотом. «Ужин» напечатали приличным тиражом за государственный счет. Наполеоне был рад, особенно гонорару. Мечтал ли он теперь о карьере литератора? Конечно, нет. Его с детства готовили в офицеры — вот этим он и будет заниматься всю жизнь. В этом нет ничего ужасного. Все так живут. Капитан Буонапарте был рожден на свет для того, чтобы обеспечивать подвоз пороха и других боеприпасов для Армии Конвента. В конце лета республиканцам удалось подавить восстание в Марселе. Даже когда в прошлом году их с Элизой тут чуть не убили, город выглядел лучше. Глядя на грязные потеки на стенах домов, Наполеоне и подумал о гигантской плевательнице. Городская тюрьма сразу же оказалась до отказа забита федералистами, аристократами и подозрительными всех мастей. Пришлось заложить камнем пролет старого моста, чтобы было где разместить приговоренных к смерти. Казни исправно проводились каждый день, и никто не чувствовал себя в безопасности. Наполеоне не был исключением. Доносы и всеобщий страх стали обыденностью. Это вызывало в нем лишь омерзение, но чутье подсказывало: безопаснее молчать. Молчать так, чтобы они думали, что он не только не против творящихся вокруг подлостей, но, скорее, даже за. В Марсель он и перевез семью. Жозеф и Люсьен перебивались случайными заработками. Луи только исполнилось пятнадцать, Жерому — девять. Девочки вообще не в счет. Крохотное пособие для беженцев, которое выдавали от Конвента, закончилось, и денег не всегда хватало на еду. Поэтому ютиться пришлось на чердаке на улице Фабур‑де‑Ром всем вместе. Квартиру нашла мать, от которой он не слышал ни одной жалобы с того момента, как их корабль бросил якорь в Тулоне. Теперь они стояли спина к спине, как два последних выживших в бою. У матери было ее молчание, у него — жалование. Вот так он и стал отцом семейства, то есть опять все, как у всех, но немного по‑другому. Служба Наполеоне не тяготила. Ничего не занимало вяло текущих мыслей, не приносило радости, но и не огорчало. Оглушительная тишина, затопившая его до самых краев, позволяла плыть по течению. Но все же, получив на руки приказ о назначении под Тулон, он был приятно удивлен. Робко шевельнулась в груди надежда на что‑то… Наполеоне не понимал до конца, чего именно ждет от нового поворота судьбы. Вдруг с ним еще может произойти что‑то особенное, о чем хорошо мечталось на поленнице у школьной кухни. Уже неплохо, что Саличетти не забыл о нем. И теперь под его началом будет целый батальон, а это неплохая прибавка к жалованию. В Тулоне устали от казней и доносов, вот и сдали город англичанам. Будь якобинцы поумнее, Франция не лишилась бы города, порта, доков и сорока шести лучших кораблей, думал Наполеоне, но жизнь научила его держать свое мнение при себе. *** Штаб командующего Карто в Олеуле располагался в скособоченном крестьянском доме, крытом подгнившей темной соломой. Винный дух внутри стоял такой густой, что хоть ножом режь: мешаясь с табачным дымом, он застревал в горле. Сквозь гул голосов и беспрерывное шарканье подошв по земляному полу пробился чей‑то густой басовитый смех. — Юноша, ну что же ты встал там у двери, — полная женщина в белом чепце ласково поманила его рукой. — У тебя к генералу какое‑то дело? Иди ближе, не робей. Ее румяное лицо сияло немного снисходительной благожелательностью. Наполеоне шагнул вперед, протягивая конверт человеку в генеральском мундире, что сидел рядом с ней. — Капитан Бонапарте, — представился он, — прибыл, чтобы принять командование вверенным мне батальоном. Карто начал подниматься из‑за стола, взгляд Наполеоне заскользил вверх, вверх и еще раз вверх. Он так и остался стоять, задрав голову. Идеально напудренная прическа забавно контрастировала с пышными черными усами. Они так заворожили Наполеоне, что он никак не мог заставить себя посмотреть генералу в глаза. — Тебе хоть восемнадцать‑то есть, гражданин? — усы недоверчиво дрогнули. — Двадцать четыре. Разорвав конверт, Карто испустил вздох, от которого у Наполеоне заслезились глаза. — Что там в письме, Карто? — нетерпеливо поинтересовалась дама. — Полковник Сервони и комиссар Саличетти прислали нам своего парнишку, — фыркнул Карто. Наполеоне, не стесняясь, фыркнул в ответ. Ничто из увиденного не внушило ему почтения. Про Карто он слышал, что до того, как стать генералом, он подрабатывал живописцем. Иные сплетники понижали его до маляра. — Насколько я понимаю, офицеров‑французов на это место не нашлось. — Гражданин Бонапарте, не сердись на моего мужа, — добродушно улыбнулась дама, — нам по сердцу те корсиканцы, что верны Республике. Генеральские усы недовольно зашевелились. — Ты права, Адель, но хорошо бы гражданин еще умел палить из пушек. — К счастью, я в этом немного разбираюсь, генерал, — ехидно ухмыльнулся Наполеоне. — Закончил военную школу в Париже, с шестнадцати лет служил в Оксонском полку под командованием полковника дю Тея. — Так это совсем другое дело! Голос генерала расцветился не совсем трезвым восторгом, а Наполеоне все‑таки оторвался от его усов и рассмотрел лицо — смуглое, словно из дерева вырезанное. Под кустистыми бровями поблескивали близко посаженные глазки. Крупный нос, крючковатый нос придавал генералу довольно хищный вид. — Полковник Даммартен тоже образованный был, — горестно вздохнул Карто и поспешно поправился: — Бедняга живой, но серьезно ранен. Надеюсь, гражданин Бонупарт, ты сможешь его заменить. — Бонапарте, — поправил его Наполеоне, брезгливо скривив губы. Он и так уже убрал одну букву из фамилии для краткости, и, надо же, все равно не все справляются. Рассеянно покивав, Карто уселся обратно за стол и подозвал адъютанта, такого же долговязого и носатого, как и он сам. — Сынок, проводи капитана на батарею. — А завтра ждем тебя на обед, гражданин Бонапарте! Приходи к двум! — мадам Карто помахала ему вслед. Санкюлот в качестве командира — самое большое несчастье, которое он мог себе вообразить: насмотрелся на этих типов еще под Ниццей. Раздутое самомнение в них всегда сочеталось с чудовищной глупостью и часто — не менее чудовищной жестокостью. С такими нужно всегда быть настороже: «выкнешь» некстати, и вот они уже пишут донос в Комитет общественного спасения, а ты отправляешься на гильотину как аристократ. — Если бы генерал и меня назвал сынком, я бы… не знаю, что сделал, — Наполеоне сочувственно глянул на адъютанта. Тот вздрогнул и втянул голову в плечи. — Так… дело в том, что он и есть мой отец. — О‑о, — удивленно протянул Наполеоне, — выходит, вы тут всей семьей? А твоя матушка? Ей не страшно во время осады? — Она — патриотка. И не может разлучиться с отцом, всюду следует за ним. Серый мерин Наполеоне с трудом вышагивал за адъютантской пегой кобылой по расхристанной вязкой дороге. Доносившийся со стороны города колокольный звон изредка перекрывали одиночные залпы. Мерину все сложнее становилось вытаскивать ноги из жидкой грязи. Разгоняя клочковатые облака над бухтой, ветер все сильнее рвал с головы шляпу и хлестал полами шинели по икрам. Когда колючие кусты сменились высокой сухой травой, Наполеоне открылся вид на город: строгие белые здания набережной, шпили церквей. Окрестности Тулона напоминали Корсику, но без ее хвойной пряности и йодистой морской горчинки, хотя море тут ровно то же, что и там. По его глади хищными рыбинами скользили английские корабли. Один из них лавировал, подходя ближе к берегу. Над батареей, носившей название «Гора», поднимался дымок. Чем ближе они с Карто подходили, тем отчетливее пахло горелой чечевицей. В тени бруствера играли в карты, слонялись, почесывались и матерились его люди. Его батальон. Встретили их недобрыми взглядами. Лица — все больше молодые, безбородые, но и санкюлотских усатых мрачных рож более чем достаточно. Старые и молодые — все покрыты слоем жирной пороховой копоти. — Вот, граждане, это ваш новый командир, капитан Бонапарте, — представил Наполеоне Карто младший. От костра подскочил тощий носатый тип в полосатых шароварах и канонирской куртке на голое тело. Наполеоне невольно поморщился: лицо и руки канонира были покрыты сыпью и болячками. — Лучше бы жрать привез, гражданин адъютант, а не эту надушенную девчонку! — он с возмущением потыкал в Наполеоне оловянным половником. Все вокруг радостно заржали, включая Карто младшего. — А ты, Парша, лучше бы за котелком следил. Развел тут вонь, дышать нечем! А варево твое есть невозможно! — хмыкнул парень в сержантских нашивках, стоявший на бруствере. Наполеоне позволил себе тоненько улыбнуться под всеобщий гогот. Белобрысый сержант доел яблоко и метнул огрызок в сторону моря. Наполеоне не дал бы ему двадцати и точно был уверен, что не ошибся. Такой открытый взгляд и пухлые щечки бывают только у мальчиков из хороших семей. — Позови‑ка капитана, Жюно, — попросил сержанта Карто, когда тот спрыгнул вниз. Жюно улыбался так жизнерадостно, словно только что встретил лучшего друга. Приятельствовать с ним Наполеоне не собирался, поэтому насупился и выдвинул вперед нижнюю челюсть, как делал всегда, когда хотел казаться старше и внушительнее. На Жюно это не произвело ровным счетом никакого впечатления: продолжая лучиться улыбкой, он во все горло заорал: — Капитан Мюирон! Ты только глянь! Вдоль укреплений уже бежал, натягивая шляпу на дурно напудренную голову, Мюирон. Он тоже оказался ровесником Жюно. И таким же чумазым, словно весь день валялся в грязи. — Капитан, строй батальон. Ты, Карто, можешь быть свободен, — как можно надменнее бросил Наполеоне адъютанту. Встревоженно глянув в сторону моря, тот поспешил ретироваться. Наполеоне был разочарован в батальоне, батальон, очевидно, был разочарован в нем. Взгляды полусотни наглых молодчиков скребли лицо, побитую молью шинель и шляпу с облезлым султаном. У самих ни амуниции, ни выучки. Судя по недовольным рожам, рассчитывали, что пришлют кого‑то старше и опытнее. Назначение оказалось не милостью Саличетти, а ловушкой. Из офицеров только один лейтенант Дюрок окончил военную школу в Пон‑а‑Муссон. Наполеоне слыхал, что там лучше всего преподавали танцы и верховую езду. Остальные, включая Мюирона, оказались дилетантами. — Почему на батарее стоят только шестнадцатифунтовые пушки и мортиры? — спросил его Наполеоне. — Вы собираетесь обстреливать пляж? Досадливо прикусив нижнюю губу, Мюирон кивнул: — Но других орудий у нас нет. Наполеоне переступил с ноги на ногу — в правом сапоге уже хлюпала вода. — А где печи для каления ядер? Не без злорадства он наблюдал за тем, как Мюирон беспомощно таращит на него глаза. Он был так же не тронут плесенью бытия, как и пухлощекий Жюно. Это невероятно раздражало. — А как вы вообще ядра калите, граждане? — Наполеоне вкрадчиво улыбнулся. — На костре… — Что? — Ну, мы на решетку их кладем, — перебил Дюрок, — а как нагреются, мы… — Идиоты! — с наслаждением разорался Наполеоне. — Тупицы! Неучи! — А что, калить не надо? — встрял в разговор Жюно, хотя его дело было почтительно помалкивать в стороне. — А вы, сержант… Отправляйтесь‑ка на гауптвахту. — За что?! — возмущенно вскинул белесые брови Жюно. — Я ничего не сделал! — За… отсутствие дисциплины и внешний вид! Вы похожи на землекопа, а не на солдата! Жюно не успел ответить, хотя явно собирался спорить. Над головами засвистело, и он повалил Наполеоне на землю. Раздался взрыв. Сразу за ним — еще один. Комья глины больно били по спине. Грязь затекала в ноздри. Потом Наполеоне услышал голос Мюирона. Он звучал гулко, будто тот сидел на дне глубокого колодца. — Все целы? Оглушенные взрывом, они нестройно поднимались, отряхиваясь от грязи. — Проклятый англичанин каждый день развлекается! Знает, что нам ответить нечем, — просипел Дюрок, счищая со шляпы влажную рыжеватую землю. Английский бриг поднимал паруса, готовясь к новому маневру. Наполеоне провел языком по зубам, пытаясь избавиться от налипшей на них глины. Понятно теперь, почему все такие грязные. Утерев лицо рукавом, он пошел прочь от батареи. — Куда же вы, капитан?! — крикнул Мюирон ему в спину. — Бежите?! — Иду к Карто, — ответил он, не оборачиваясь. — Нам нужно не менее десяти тяжелых пушек. Иначе нас всех здесь просто убьют. Это в мои планы не входит. — И где вы их возьмете? — он нагнал Наполеоне и зашагал рядом. — Думаете, полковник Даммартен не ходил к нему с этим? — Придумаю что‑нибудь, — ухмыльнулся Наполеоне. — Я найду пушки, не будь я Наполеоне Буонапарте. — А у тебя, гражданин, необычное имя, — пропыхтел Жюно, который тоже увязался следом. — Это в честь корсиканского святого, — бросил Наполеоне на ходу. — В ваших святцах нет. — Ого! — голубые глаза ярко горели на покрытом коркой грязи лице Жюно. — А меня вот покрестили в честь Святого Андоша. Этого святого почитают только у нас в Бюсси‑ле‑Гран. Наполеоне остановился и смерил его сердитым взглядом: — Вас случаем не контузило? Я ведь велел вам отправляться на гауптвахту. — Ну… — Жюно ни капельки не смутился и продолжал таращиться на Наполеоне с веселым любопытством. — Гауптвахта у нас как раз в палатке при штабе. Тут их догнал запыхавшийся Дюрок. — Если вы собираетесь в штаб, Бонапарте, я пойду с вами. Пусть Карто только попробует опять отмахнуться от нас. *** Наполеоне отлично умел угрожать. Главное в этом деле — говорить всем «ты», называть себя патриотом, а оппонентов, наоборот, — не-патриотами; в самом крайнем случае можно даже бросить им в лицо страшное — «аристократ». После этого обычно благоразумные люди бледнели и отдавали ему то, чего он хотел. Для самых упрямых у Наполеоне был всегда заготовлен финальный аргумент, который безотказно действовал даже в самых сложных случаях, — угроза подать жалобу в Комитет общественного спасения. Через неделю на батарее стояли десять тяжелых орудий. Не раз Наполеоне вспоминал своего прежнего командира — полковника дю Тея. От общих знакомых он узнал, что пару месяцев назад его казнили. Именно полковник научил Наполеоне всем тонкостям артиллерийского дела, даже тому, как устроены печи для каления ядер. После того как у их батареи появились целых две таких печки, Наполеоне услышал, как Дюрок сказал Мюирону: «Бонапарте лучше знает, у него опыта побольше, чем у тебя». Так он понял, что получил преданность обоих, потому что Мюирон с ним спорить не стал. Ну а улыбчивый сержант Жюно просто прилип к нему, как смола к ботинку. Англичанин опять маневрировал. В подзорную трубу Наполеоне хорошо видел, как матросы собирают парус. Работали они слаженно и четко. — Ну? Сейчас? Сейчас, да? — Нет. Видишь, он только начал разворот. Дождемся, пока бок подставит. Бриг двигался невыносимо медленно. Жюно нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Щекой Наполеоне чувствовал его взгляд. — Смотри за неприятелем, сержант, — усмехнулся он. — Запалы на изготовку. Жюно послушно взмахнул флажком, подавая сигнал на другой конец батареи. — Огонь. Их обдало глухой тишиной. Потом уши заложило от грохота. Наполеоне приник к трубе, но и без нее было видно, что их залп снес англичанину половину палубы. Корабль вздрогнул, крохотные человечки попадали с рей. — Ага, суки, не ждали! — заорал Парша. — Получите! По батарее пронесся одобрительный рев. — Заряжай! Даже подбитый, англичанин все еще был опасен. На оружейной палубе наверняка держали фитили наготове. — Быстрее! Пыжи! Ядра! Пушечные порты выпустили ватные клубы. — Ложись! Наполеоне спрыгнул с насыпи и вжался в землю прежде, чем батарею накрыло взрывом. Судя по крикам, сделать это успели не все. Вставать не хотелось, так бы и лежать носом в землю. Когда‑нибудь кто‑нибудь заметит, как ему страшно. Он не имеет права на слабость, но с каждым залпом подниматься все сложнее. — Вы все еще слишком медленные, — на зубах противно скрипел песок. — Мы его достали… — Мюирон помог ему подняться. — Они убираются, поджав хвост. — Горят! Англичашки горят! Прыгая по насыпи, Жюно неистово размахивал шляпой. Как ему удавалось совершенно ничего не бояться, Наполеоне не понимал. — Убило кого‑нибудь? — спросил он у Мюирона. — Кривого Машо. Двоих контузило, но не сильно. — Надо еще раз отработать перезарядку. Опять будет гонять их до седьмого пота несмотря на ропот. Пусть лучше ворчат, чем еще кого‑нибудь убьет. Не признаваться же подчиненным, что не жалуешь мертвецов. В своей жизни он повидал их достаточно, но все равно каждый раз отводит взгляд от тел, которые после каждого визита англичанина складывали в теньке под бруствером. Когда‑нибудь он привыкнет, осада‑то только начинается. Наполеоне навалился на насыпь животом. Нагретая осенним солнцем земля неохотно делилась теплом. На верхней палубе брига что‑то ярко горело. Чуть кренясь на бок, он скрылся за мысом Эгийет. — Жюно, принеси мне из блиндажа карту. Расправив ее прямо на земле, Наполеоне подпер щеку рукой и снова посмотрел на поросший соснами мыс. — Слушайте… — его взгляд метался между картой и прибрежными холмами, — а кто‑нибудь ходил вон туда на разведку? Мюирон присел рядом и заглянул в карту. — Насколько мне известно, нет. Думаешь, стоит? — Оттуда гавань полностью простреливается. У берега стоит форт, а на высоте ничего нет. Интересно, почему англичане до сих пор не закрепились? — Они придурки? — предположил Жюно, плюхаясь с другой стороны. — Заряжают они точно быстрее нас, — задумчиво ответил Наполеоне, не отрывая взгляда от карты. — Если там нет противника, это большая удача. Стоит занять эту высоту, и англичанам придется уйти не только из форта, но и из города… Мюирон, нахмурившись, заглянул в карту. — С чего ты взял? — Это же очевидно! — Наполеоне потыкал пальцем в карту. — Если вот тут, на холме, будет наша батарея, мы сможем обстреливать всю бухту и порт. Отрежем их от снабжения. Им придется увести корабли в море, а без них… Роялисты долго не продержатся. Схожу туда, проведу рекогносцировку. Нужен разведчик‑доброволец, чтобы пойти со мной к форту. Жюно подвалился к Наполеоне под бок и поставил руку уголком, словно за партой сидел. — Я! Я доброволец! — Тогда найди нам подходящую одежду. Прикинемся крестьянами, которые собирают хворост. — Ну уж нет! Не буду я переодеваться! — Жюно потряс головой, насыпав на карту песку и сухой травы. — Это… унижает мое человеческое достоинство. — Вот дурак! — не сдержался Наполеоне. — Тогда нас обоих англичане шлепнут! — Это правда глупо, дружище, — поддакнул Мюрон. Набычившись, Жюно тяжело вздохнул, но сразу вскинул незабудковые глаза на Наполеоне. — Да и где мы возьмем крестьянский наряд? Это надо в деревню идти… А англичане тем временем высоту и займут. Спустившись с высоты Сен‑Лоран, на которой располагалась батарея, они шли сначала вдоль моря. Наполеоне поежился, не столько от пронизывающего ветра, сколько от неуюта открытого пространства. С другой стороны, он готов был признать, что идея с переодеванием в крестьян была провальной. Не бывает у крестьян таких подкопченных лиц, как у артиллеристов. Любой, кто увидит их вблизи, сразу это поймет. — Ой, смотри, Бонапарте, сколько ежевики! — белобрысая голова Жюно показалась над кустами. — Не отставай. Мы же не дети, чтобы ягоды собирать… Наполеоне мог поручиться только за себя, насчет Жюно он был не уверен. Вернее, совершенно уверен, что это дитя сейчас у него за спиной показывает ему язык. Наполеоне теперь всегда хотел есть. На обед к супругам Карто бегать было некогда: он или на батарее, или рыщет по округе, пытаясь реквизировать все доступные пушки. Вместо ягод он бы лучше сейчас съел тушеной баранины. Даже чечевичная похлебка Парши сгодилась бы, хотя Наполеоне уверен, что злодей‑канонир может в нее и плюнуть, если его достаточно разозлить. Взгляд зацепился за кроны пиний на холме. Жаль будет их срубить, но иначе никак. Они должны, обязаны успеть первыми. — Бонапарте! Да стой ты! — крикнул Жюно, протягивая ладони, полные лаково‑черных ягод. — Смотри, сколько насобирал. — Ух ты! — вырвалось у Наполеоне. Радость жизни, излучаемая Жюно, передалась и ему. Как прекрасно хотя бы полчаса не дышать пороховым дымом, улыбаться, лакомиться ежевикой. И немножко подурачиться. Наполеоне тоже не сто лет. Он почему‑то подумал, что Жюно отсыплет немножко ягод ему на ладонь, но он сделал странное: двумя пальцами схватил самую большую ежевичину и поднес ко рту Наполеоне. Это был то ли совершенно детский, то ли слишком интимный жест. Наполеоне опешил от удивления, приоткрыл рот. Сверкнув улыбкой, Жюно сразу же сунул туда ягоду. — Вкусно? Перезрелая ежевика лопнула во рту терпкой сладостью. Наполеоне протянул ладонь, требуя, чтобы Жюно с ним поделился, и надеясь, что не покраснел слишком сильно. Чтобы подняться на холм, пришлось продираться сквозь заросли, перелезать через валуны, карабкаться по склону. Жюно довольно быстро запыхался и заметно приотстал. Наполеоне же упрямо ломился вперед, обдирая руки о колючки. В листве мелькнуло что‑то белое. Раздвинув ветки, он увидел офицера, сидевшего на земле. У солдата вряд ли могла быть настолько чистая рубашка, чтобы ее можно было рассмотреть сквозь кусты. Спиной офицер привалился к стволу сосны и увлеченно чертил что‑то в блокноте. Мундир его валялся в траве, и Наполеоне никак не мог понять, какого он цвета — красного или синего? Но синий носили и английские моряки. Офицер был молод, может, чуть постарше самого Наполеоне. Расслабленная поза и распущенный галстук придавали ему беззащитности. Короткие темные волосы открывали шею. Наполеоне вспомнил, что не взял с собой пистолета: вместо этого на плече у него болталась сумка с геодезическими инструментами. Он думал провести замеры и прикинуть, где будет удобнее установить пушки. Сзади раздался хруст веток и ругательства — Жюно, чертыхаясь, лез по склону, и это заставило офицера подскочить на месте. Он повернулся и встретился взглядом с Наполеоне. Узкое носатое лицо его еще больше вытянулось от изумления. Длилось это всего одно мгновение, офицер стремительно метнулся к мундиру — синему с белыми лацканами — и схватил пистолет. Наполеоне шарахнулся назад, над головой у него грохнуло выстрелом. Скатившись со склона, он увлек за собой Жюно. — Идиот! Ты не мог как‑то потише красться?! — заорал он. — Таиться было бессмысленно. Англичанин, скорее всего, был один и тоже, судя по всему, перепугался. Жюно что‑то обиженно пыхтел в ответ. Наполеоне его не слушал. Он шел все быстрее и быстрее, а после и вовсе побежал. У них было еще немного времени, чтобы опередить англичан. Если Карто пришлет сюда достаточно большой отряд, который сможет закрепиться на высоте, осада Тулона закончится через пару дней.