Альфа-бета тест

      

***

             Несмотря на полчище мыслей, мешающих Чонвону даже закрыть сперва глаза, он, распластавшись по кровати на животе, засыпает крепко. Жаль ненадолго, потому, что упавшая сверху плашмя туша долговязого волчонка вытряхивает его из сна за считанные секунды.       — Ники, — хрипит Чонвон, пытаясь повернуть голову. Нос младшего утыкается в его затылок, раздаётся довольное урчание. — Ты меня раздавишь.       — Люби и терпи меня, я же ребёнок, — ворчит Ники, глубоко вдыхая тёплый утренний запах беты. — Тебе бы ещё печеньками пахнуть, и будет также хорошо, как с мамой в детстве…       — Не хватало мне ещё… Прикладывая все усилия, что теплятся в ещё сонном теле, Чонвон спихивает Ники на кровать, но тут же угождает в крепкие объятия, больше похожие на медвежьи, нежели волчьи.       — Я что, не закрыл перед сном дверь?       — Я умею вскрывать замки, — совсем просто бубнит Ники, притирающийся носом к плечу Чонвона. — Шучу. Не закрыл, а Чонгук сказал, что ты покормишь меня сегодня и соберёшь к родителям.       — У меня столько вопросов сразу, что голова трещит, — потирая лицо ладонями, Чонвон вздыхает и сдаётся, ласково ероша волосы волчонка. — Почему Чонгу меня об этом не предупредил?       — Торопился на работу.       — А где Хён-и? Обычно он нас по утрам кормит.       — Он ещё спит. Чонгук сказал не трогать его пока, потому что ему всё ещё нехорошо.       — А ты не умеешь разве сам себе готовить? Чонвон приподнимает брови, поворачивая голову к Ники, смотрящего на него укоризненно лишь одним приоткрытым глазом.       — Ты — бета моего братца, — припечатывает нагло младший. — Где твоя забота о члене семьи?       — Ты — в стае моего брата, — ухмыляется в ответ Чонвон. — Так что…       — Так что, вставай и пошли завтракать, потому, что тебе всё равно ещё два года с нами тусить до восемнадцатилетия. Туше. Чонвон цокает языком, щипля Ники за руку, обнимающую его.       — Дождись только, когда у Чонгука появятся волчата. Узнаешь, что такое, когда тебя вот так вот будят по утрам наглые мокрые носы.       — Меньше жалоб, больше дела, бета. Пока что в этом доме только один волчонок. И он умирает с голоду. Ники не даёт Чонвону банально умыться, выпихивая его из спальни, всё ещё недовольно ворчащего. Усаживается за столом, зевая и включая уже подготовленную на столе приставку, утыкаясь в неё. Чонвон зевок невольно повторяет и давит в себе желание надавать младшему деревянной лопаточкой по обнаглевшей заднице.       — Я не умею ничего кроме быстро завариваемой каши и бутербродов, — вздыхает он, включая чайник. — И кофе с чаем. Из пакетика.       — Чай и бутеры сойдут, — кивает Ники, сосредоточенно тыча в разноцветные кнопки. Совсем, как Мираи вчера в развивающую книжицу. — Хун ждёт меня уже через полчаса.       — Почему бы ему не заехать за тобой к нам? Позавтракать тоже?       — Чем? Вашими влюблёнными слюнями?       — Иу, Ники!       — Что? Хочешь сказать, что вы не целуетесь? — фырчит презрительно волчонок. Чонвон зависает перед открытым холодильником, внезапно вспоминая субботний день. То, как близко они с Сонхуном были друг к другу в реке. Тепло от ладони на щеке и…       — Ты там вход в Нарнию нашёл? Если да, то подвинься, я пойду первым и запру дверь, чтобы хоть где-то отдохнуть от сопливых парочек и детей. Чонвон встряхивает головой, вытаскивая всё необходимое для быстрого завтрака.       — Не тебе жаловаться. Ты с Мираичкой почти не видишься.       — Иногда мне кажется, что с ней сидеть лучше, чем смотреть за вашими неловкими отношениями, — усмехается Ники, тут же шикая на что-то в игре.       — Посмотрю я на тебя, когда ты влюбишься, засранец, — цыкает Чонвон, примеряясь ножом к вяленому мясу и предусмотрительно убирая подальше свои пальцы.       — Надеюсь, я буду уверен в себе также, как мой братец. А не как ты, что аж пар из ушей валит. Хотя, тебе тоже не о чем переживать, вообще-то.       — О чём это ты?       — О, да ну… — Ники окончательно психует, откидывая приставку на стол и подпирая рукой голову, раздражённо уставляясь на Чонвона. — Я о той бете, с которой общается Сонхун.       — Минхи?       — Да чёрт знает, я не запоминал и почти сразу наушники надел, когда он в машину залез. Но воняло от него… — младший морщится, передёргивая плечами.       — Он же бета? — округляет глаза Чонвон, бездумно засовывая кусок мяса себе в рот вместо того, чтобы уложить его на хлеб.       — Бета-то он бета, а воняло от него, как от…его будто в машинке с ещё тремя такими же простирнули. Я думал задохнусь, пока окно не открыл. Ну и… — волчонок хмыкает. — Я немного разозлился на это.       — Ты??? Почему вдруг?       — Потому, что спрашивать надо, когда кого-то в машину берёшь. Я не против типа…помощи и всё такое, но…       — Но?       — Мне немного не понравилось, как Хун с ним любезничал. Мне стало обидно за тебя. Нож из рук Чонвона едва не валится, как и недожёванное мясо из открывшегося рта.       — Ники…       — А чего??? Треплет о любви к тебе и всяким бетам улыбается! Мне такое не понравилось. Я ему высказал. Поскандалили немного, конечно, но… — жмёт плечами Ники. — Он объяснил, что я мелкий злобный гоблин, который должен научиться быть джентельменом не только к своим близким бетам, если я хочу вырасти хорошим альфой. Или могу продолжать быть такой занозой, если я через два года узнаю, что всё же бета, — кривовато усмехается он. — А ещё сказал, что Минхи пах так сильно, потому, что почти все его братья беты. И парень тоже.       — Кто…       — Парень. Пара. Ну тебе как ещё сказать? Язык жестов не знаю, извиняй.       — Что значит, его парень — бета? — Чонвон вздрагивает от щелчка чайника за спиной, оповестившего о вскипевшей воде.       — Значит, что, если бы ты был альфой — у вас с Хуном была бы такая же нетрадиционная пара. И не говори мне, что отказал бы ему на веки вечные. Ты бы не смог долго бегать, как ни крути.       — Всё ещё…       — Нет правил, ты же знаешь, — разводит руками Ники. — Кого сердце выбрало — того и люби. Статус — это же формальности для потомства. Ну и там…всякие мелочи типа старых устоев.       — Ты порой говоришь такие мудрые вещи, а на чужую бету разозлился, — качает головой Чонвон.       — Потому, что я только учусь этой мудрости, — тяжко вздыхая, Ники смотрит за спину беты и поднимается со стула. — А ещё, кажется, пора основательно учиться готовить. Сядь уже, я сам всё сделаю.       — Прости, — виновато улыбаясь, Чонвон отдаёт младшему нож и меняется с ним местами, подбирая к себе ноги и упираясь пятками в стул. — То есть, у Минхи уже есть пара?       — Да. Но даже, если бы он был свободен — Сонхун любит тебя. И умеет разделять простое общение и флирт. Ему это не нужно. Мы же не люди, чтобы размениваться на каждую смазливую мордашку, в конце концов.       «Это дурацкий, животный инстинкт собственничества, но я не могу отделаться от него, как бы здравый смысл не вопил. Против природы не попрёшь,» — вспоминаются Чонвону слова Сону. Чонвон теперь отлично понимает Сону головой. Бета Чонвона всё ещё недовольно рычит внутри при одном лишь упоминании чужого имени. Но, если бы Минхи рос с ними и дружил с самого детства, рычала ли бы бета Чонвона на него тогда? Будь они в одной стае, имела ли бы место эта слепая ревность? Ники, не влюблённый ни в кого, тоже не очень и доволен чужой бетой. Сону не питает к нему симпатии также. И неужели всеми просто правят инстинкты при виде чужака? Наблюдая за тем, как ловко Ники справляется с их торопливым завтраком, Чонвон всё равно расплывается в улыбке, несмотря на малоприятные мысли. Потому, что они патокой, одна за другой, сменяются на мысли о его семье. Он улыбается шире, когда внезапный порыв подрывает его со стула, чтобы прижать к спине Ники, сцепляя по рукам в крепком объятии. Он думает о семье.       — Чонвон, я чуть не отрезал себе палец! — вопит Ники, но бета лишь посмеивается и упирается подбородком в его плечо. Потому, что — семья. Ники — определённо его семья, а не просто член стаи.       

***

             Как и Сонхун, в общем-то, но на него Чонвон держит обиду, закопавшись в свою постель, как только провожает Ники. Потому, что Сонхун мог и впрямь заехать к ним, увидеться с ним раньше, чем вечером среды. Чонвон, может быть, теперь очень скучает, в чём, конечно же, больше ни за что не признается. И разве не скучает, как говорит, Сонхун? Чонвон дуется, словно мышь на крупу и не замечает, как засыпает до самого вечера. Не обременённый делами или встречей с Сону, всё ещё находящимся с Чонсоном в поселении у родителей. Готовкой еды или уборкой. Он открывает лениво глаза к вечеру, морщась на медные закатные лучи, бродящие по комнате, и проваливается в дрёму вновь, пока окончательно не просыпается к позднему вечеру. Судя по времени на часах, светящихся голубоватым светом в углу тумбочки, ужин он благополучно пропускает, но благодарит мысленно Чонгука и Хёнджина за то, что те не стали его будить. Теперь, когда до признания он смело может считать часы, дышать волнительно, но всё равно немного легче, спится крепче и спокойнее. Ему, как никогда, нужен был этот целый день сна после всех бессонных ночей в мыслях о глупом альфе. Мыслей не станет меньше, как только Чонвон сможет сказать самые главные слова, но ни одна из них больше не будет такой тревожащей. В кухне он находит только записку, написанную кривоватым почерком Чонгука и прилепленную к холодильнику одним из магнитов. Ужин под прозрачной крышкой и внезапно умиротворяющую тишину дома, с едва слышными отголосками голосов в спальне старших. Он совсем не слышит о чём они говорят, но этот приятный монотонный звук, словно мурчание окутывает его, пока ужин медленно проваливается в пустой желудок. За очередным потоком мыслей, Чонвон даже не замечает, как домывает оставшуюся в раковине посуду. Всё, что перед глазами: прошедшие годы дружбы, раз за разом повторение самых важных их с Сонхуном моментов. В конце каждого вопрос к собственному сердцу: уверено ли оно? Чонвон находит себя за полночь лежащим на диване в гостиной перед беззвучно включённым телевизором, когда в тысячный раз, уже теперь вслух произносит:       — Да. И засыпает с тенью улыбки на губах, думая лишь о том, каким будет завтрашний совместный ужин, после которого изменится всё и одновременно ничего. Ему кажется, что он просыпает всю жизнь, когда с тяжестью открывает глаза под звук урчащего чайника и льющейся из крана воды. А после и чувствуя тонкие пальцы, ворошащие волосы.       — Берёшь пример с Ники? — смеётся Хёнджин, склоняясь к нему и целуя в горячую ото сна щёку. — Спишь чёрт-те как и чёрт-те где. Но поесть не забываешь.       — Я мыл посуду, — в свою защиту бурчит Чонвон, потягиваясь и ведя носом за тёплым, сладковатым запахом возвращающейся к раковине беты. — Ты был у Чимина?       — Я заметил, — поднимает Хёнджин тарелку. — С половины плохо смыто средство, но ты молодец, Чон-и. Спасибо за помощь. И нет, я не был у Чимина. Раннее утро ещё. Настенные часы в самом деле не радуют Чонвона восемью утра, но он всё же поднимается, потирая глаза и сладко зевая. Также сладко, как и аромат, витающий в доме и не дающий ему покоя.       — Ты варишь кашу?       — Нет, — посмеиваясь, Хёнджин мотает головой, выключая воду и снимая с плеча полотенце, чтобы протереть руки. — С чего ты взял?       — Пахнет, — щурится не то сонно, не то подозрительно Чонвон, вглядываясь в бету так, будто у того на лбу что-то написано. — В воздухе пахнет, как от Чимина обычно.       — Верно, — кивает Хёнджин, опираясь одной рукой о кухонную тумбу и улыбаясь ещё шире. — Потому, что все беременные беты пахнут так. Чонвону кажется, что его глаза лопнут от того, как округляются. А в следующую секунду ему кажется, что лопнет Хёнджин или крохотное что-то внутри него, потому что Чонвон, слетев с дивана, бросился обнимать старшую бету изо всех своих едва проснувшихся сил.       — Ты шутишь! — вжимается он носиком в ворот футболки Хёнджина, рядом с ключицами, чтобы удостовериться. Но кожа беты и впрямь ещё тонко, но уже пахнет топлённым молоком, даже, если немного отстраниться — ощущается. — Но как?! Период зачатия ведь с сентября по конец декабря, Хён-и…       — Я же говорил, — поводит плечами Хёнджин, приобнимая Чонвона, — технические шоколадки. У всех нормальных бет — нормальный период. У меня произошёл сбой. Мы — оборотни, волчонок, но мы не идеально-созданные кем-то существа.       — Но это же…       — Чудесно, да, — тихонько смеётся бета, заправляя за уши Чонвона его отросшие волосы, скрывающие светящееся от радости личико, что тут же оказывается в объятиях тёплых ладоней. — Сюрприз?       — Сюрприз, — сбивчиво кивает Чонвон, ластясь к рукам старшего. — Почему вы молчали? Ты знал ещё позавчера?       — Прости, но говорить и одновременно обнимать унитаз было не очень удобно.       — Чёрт…       — Не скажу, что мне внезапно стало легче, но явно лучше, чем было даже вчера, так что…иди умойся, а я приготовлю завтрак. Целуя Чонвона в лоб, Хёнджин отпускает его, но Чонвон уйти не спешит. Он тянет бету за край футболки и усаживает за стол под растерянным взглядом, но, краснея щеками, старается держаться увереннее, когда произносит:       — А можешь…говорить, что мне делать, а я приготовлю нам завтрак сам?       — Ох, Чон-и, — облегчённо выдыхает Хёнджин, отмахиваясь. — Конечно. Обещаю, что к твоему возвращению из ванной — буду сидеть тут и ждать тебя, и не сорвусь готовить.       — Ты обещал, — щурится Чонвон.       — Вот увидишь. И Чонвон видит. Спускаясь уже переодетым и умытым, он останавливается на последней ступени, склоняя голову и улыбаясь так, что щёки уже начинают болеть. Потому, что видит Хёнджина, по-прежнему сидящего за столом и ждущего его, с точно такой же глупо-счастливой улыбкой и ладонями сложенными на ещё пока совсем плоском животе. Чонвон видит любовь. И выглядит ли он теперь со стороны также?       

***

             Разговаривать о самом важном с близкой бетой, конечно, хорошо, и Чонвон любит Хёнджина, но ему жутко не хватает Сону. Особенно, когда в горле пересыхает на каждом втором вдохе, а ворот новенькой хлопковой рубашки натирает, кажется, шею. Особенно, когда в потеющих ладонях комкается подготовленное для альфы полотенце. Особенно, когда хочется схватить лучшего друга за плечи и закричать: «чёрт возьми, я правда люблю его, ты представляешь?!» Чонвон кусает губы и тихонько себе под нос усмехается. Потому, что все, кажется, вокруг, кроме него самого, это давно знали. Сону и подавно. Вечерний тёплый воздух приятно ласкает раскалённые щёки, и Чонвон приподнимает голову, подставляясь под лёгкие дуновения. Хёнджин рядом с ним мягко усмехается, поправляя тёмные локоны младшего.       — Ты на фоне луны вот так, как сказочный волчонок.       — Чимин бы сделал фото, — фырчит Чонвон, глядя на старшую бету, ждущую Юнги на крыльце дома напротив.       — Сначала, он поныл бы мне о том, что я дошил твою рубашку первой, — прыскает Хёнджин, выпрямляясь и вытягивая шею. — Наконец-то. Чонвон следует за его взглядом, всматриваясь в темноту дороги и различает неспешно бредущих волков.       — Ставлю чей-нибудь дом, если бы они умели читать мысли, шли бы сейчас и обсуждали работу, — качает головой Хёнджин, сбегая по ступеням, в нетерпении.       — Или детей. Чонвон цепляется глазами за отделившегося сероватого волка, двинувшегося к Чимину, тут же расплывшегося в счастливой улыбке и распахнувшего покрывало, что всё это время держал у живота. Юнги, как и всегда, трансформируется едва только входит на территорию дома, первым делом целуя Чимина и волчонка в уже изрядно увеличившемся животе. И лишь потом, оборачиваясь и следя за другими альфами, прибывающими в свои дома, он кутается в покрывало и заходит с бетой в дом. Чонгука Хёнджин перехватывает ещё у ворот. Точнее перехватывает Хёнджина альфа, вместо себя оборачивая полотенцем и подхватывая под задорный смех на руки. Целуя на ходу щёки и всё сморщившееся в смущении и счастье личико. Вжимаясь коротко носом в шею, пахнущую теперь иначе и так для Чонгука важно, спустя месяцы тщетных попыток.       — Привет, волчонок, — улыбается он, перехватывая Хёнджина одной рукой, чтобы взъерошить волосы Чонвона, зарычавшего в протесте. — Мы поужинаем позже, я слишком устал сегодня. Ведите себя прилично.       — Я бы сказал это вам, но… — Чонвон кивает на живот Хёнджина, показывая старшим язык. — Вы уже нахулиганили.       — Вот же…просто не спали кухню, пока будешь греть ужин.       — А вот этого не обещаю. Он смеётся под негодующее ворчание брата и оборачивается на улицу вновь. Встречаясь глазами с совсем непроглядной тьмой. И шкурой угольной с этой тьмой и ночью вокруг почти сливающейся.       — Ну, привет, блохастый, — хмыкает он, намеренно бросая на волчью морду полотенце, — поднимайся. Твоя комната всё ещё свободна. Пока что. За глухим рычанием он явно распознает недовольное бурчание Сонхуна, но заходит в дом первым, чувствуя, как волнуется на самом деле. За напускным спокойствием пряча дрожащие пальцы и становящиеся ватными ноги. Он сразу занимает руки посудой и ужином, чтобы хоть немного отвлечься, но густой запах альфы с захлопнувшейся входной дверью доносится до него, окутывая облаком. Прогретым июльским солнцем лесом и примятой травой. Внезапно на полутонах полевыми цветами и влажной землёй. Чонвон не успевает обернуться, охая и замирая под лёгким прикосновением огненной ладони к пояснице под тонким хлопком. Сонхун мажет носом по его макушке, едва вдыхая нежный запах, и произносит негромко:       — Красивая рубашка, — в другой руке протягивая Чонвону снова небольшой букет васильков. И на это бета, не сдерживаясь, уже поворачивает голову, чтобы зацепить мерцающий взгляд чёрных глаз.       — Спасибо.       — Поставь в вазу, — кивает Сонхун на цветы, отстраняясь. — И не торопись с ужином. Я тоже не очень голоден. Вместо стеблей васильков, безжалостно вырванных с кусками земли, промыть под прохладной водой Чонвону хотелось бы своё лицо. И мозг. И сердце. Слишком горячо, слишком плавится. Слишком много чувств сразу. Он улыбается бесконтрольно, кусая губы, пока очищает букет от земли и срезает лишнее, пока наполняет небольшую прозрачную вазу водой и ставит цветы туда. Пока, забыв об ужине, медленно греющемся на плите, и даже о микроволновке, что могла бы его спасти, он садится за стол и смотрит на синеватые соцветия. Напоминающие ему о самом первом букете. О невесомом поцелуе в ушибленное плечо. Об одном из первых осознанных толчков таящихся в сердце чувств.       — Я знал, — слышит он тяжкий вздох Сонхуна, вслед за топотом его быстрых шагов по лестнице. Встряхивает головой, поднимая её с рук, на которые успел уложить, растёкшись по столу в переизбытке чувств.       — А?       — Ужин, малявка, — смеётся альфа, выключая плиту и снимая сковородку с конфорки. — Не сгорел, конечно, но…скажем, прижарился. Основательно.       — Извини…       — Всё нормально, — отмахивается Сонхун, раскладывая уцелевшее по тарелкам. — Мне не привыкать кормить тебя.       — Такая вот я нерадивая бета, — пожимает плечиками Чонвон.       — И я всё ещё люблю тебя не за это. Сонхун говорит это так легко, будто просто здоровается. У Чонвона сердце вновь запинается от услышанного. Но он улыбается всё же смущённо, кивая в благодарность, когда ужин оказывается перед ним на столе.       — Непривычно, да? — чуть тише говорит он, подбирая к себе ноги и устраиваясь удобнее на стуле, как только альфа садится рядом с ним. — Ужинать вдвоём. Без старших и…даже без Ники.       — У Ники теперь особые семейные ужины в родительском огороде, — усмехается Сонхун, зачёсывая пальцами угольные прядки со лба.       — Он останется там надолго?       — Ещё две недели точно. А что, уже скучаете по его макушке, которую только и видно из-за приставки?       — Определённо. Чонвон посмеивается, ворочая вилкой ужин в тарелке, но так и не приступая к трапезе, в отличие от Сонхуна.       — А говорил не голоден, — ворчит бета, глядя на набитые едой щёки альфы с щемящим в груди теплом.       — Не поверишь, — кое-как удаётся проговорить Сонхуну, — душ, чистая одежда и запах Хёнджина вернули мне аппетит.       — Запах Хён-и? — вскидывает брови Чонвон.       — Это же по факту — запах мамы, папы. Родителя, вскормившего тебя. Для всех бет — это запах успокоения и уюта. Для альф же — запах успокоения и, порой, разжигания аппетита. Какие-то дурацкие волчьи рефлексы. Но… — Сонхун замирает с куском хлеба у рта, косясь встревоженно на Чонвона. — Ничего пошлого. Правда.       — Да и я…не думал.       — Так значит…ты станешь дядей, малявка?       — Получается, — прыскает смешком Чонвон. — Наконец-то. Мы давненько этого ждали, но…       — Внезапно, правда?       — Да. Как обухом по голове. Он поднимает взгляд на Сонхуна, замечая, что альфа тоже смотрит на него, не моргая. Внимательно, чуть сузив тёмные глаза, немного задумчиво. И берёт его осторожно за руку, свободно лежащую на столе.       — Я рад такой возможности. Побыть с тобой наедине.       — Ну, — ведёт плечиком Чонвон, — разве мы и так не проводим время наедине? Даже позавчера с Мираи…       — Это вовсе не то, — уголки губ Сонхуна приподнимаются в полуулыбке, когда он проводит пальцем по костяшкам Чонвона. — Так наедине мы с тобой впервые. Когда ты встречаешь меня после обхода, мы ужинаем. Говорим о нашей семье. Семье. Не стае. Чонвон машинально сжимает ладонь старшего сильнее, вдыхая поглубже и пряча взгляд теперь в ярких васильках, украшающих обеденный стол.       — Прозвучит глупо, — хмыкает Сонхун, — но я глупый альфа, а значит мне можно, но…это всё сейчас кажется каким-то не реальным. И в то же время, как сбывшаяся мечта. Одна из.       — И какие остальные? — бросает на него короткий взгляд Чонвон. — Если не секрет.       — Почти все связанные с тобой. С тобой в нашем доме. До конца дней крутящим мной, как хочется, — посмеивается альфа, позволяя Чонвону выдернуть в недовольстве руку.       — Я не кручу тобой. Ну…может немножечко? И не специально. Не всегда. Доедай, я… Вскакивая со стула, Чонвон отходит к раковине, включая сильный напор воды и скидывая под него сковородку с пригоревшими остатками еды. Стараясь дышать глубже и вслушаться в шум воды, ровняя сердцебиение. Которое сбивается ещё сильнее, как только его поясницы снова касается ладонь альфы. И вторая. Соскальзывая нежным, но крепким объятием на талию, прижимая Чонвона спиной к горячей груди, в которой также заполошно бьётся от слишком сильных чувств сердце.       — Я не говорил, что это плохо, Чонвон, — выдыхает Сонхун в его затылок, следом же зарываясь в него носом, пока бета не наклоняет немного голову, невольно позволяя вдохнуть чистый запах с оголившейся кожи шеи. — Ты ведь знаешь…       — Знаю, — облизывает пересохшие губы Чонвон, ощущая на загривке прерывистое дыхание. — Ты можешь…       — Чонвон?       — Ты можешь, Хун. Правда. Он зажмуривается в тот же миг, когда в приоткрытое в вороте рубашки местечко между шеей и плечом вжимается сначала нос альфы, а после и мягкие губы. Коротко, но ощутимо. Давая Сонхуну понять всё пока без слов. Тем, что важнее этих самых слов. Разворачиваясь сразу после в надёжно держащих его руках и сталкиваясь носом к носу.       — Я долго думал… — срывается он на шёпот, цепляясь пальцами за футболку на груди Сонхуна.       — Да уж, — усмехается тот беззлобно, — пожалуй.       — Ты невозможен. Я тут вообще-то…       — Выжимаешь свою ко мне жестокость до конца? Чонвон плюёт на признание и, сгребая тонкую ткань в кулаке, тянет к себе альфу настолько близко, что дышать сам перестаёт, но произносит сдавлено:       — Ну и на сколько жестоко будет, если я попрошу тебя поцеловать меня прямо сейчас? — тонкий хлопок рубашки на спине Чонвона трещит под пальцами Сонхуна.       — Примерно также, как попросту вырвать мне сердце. Но это ты, малявка. Он не объясняет. Чонвон понимает и так. Особенно в момент столкновения их губ в первом их поцелуе. В самом первом поцелуе Чонвона в принципе. Это он. И Сонхун позволит ему, что угодно, даже, если это будет стоить ему сердца, разума и веры во всех людей в жизни. Но руки Чонвона, отпуская несчастную футболку, оплетаются вокруг шеи Сонхуна, а тело жмётся ещё ближе, в страхе лишиться чужого. Чонвон тянется вновь, как только Сонхун разрывает поцелуй, но вместо желаемого, получает лишь едва слышное:       — Я пожалею об этом, да?       — Нет, — мотает головой Чонвон. — Нет, если поцелуешь меня ещё раз.       — И почему я должен? — ухмыляется Сонхун.       — Потому, что я люблю тебя, — выпаливает на одном дыхании бета, сразу же добавляя: — твою глупую шкуру и облезлый хвост тоже люблю. Сонхун, не выдерживая, смеётся, прижимаясь мягко губами к горящей щеке Чонвона. Обнимая крепче и снова украдкой воруя аромат беты, делясь в ответ своим, оседающим на белом хлопке и нежной коже.       — А я говорил, что ты одержим моим хвостом, малявка.       — Ну…зато, это взаимно. Да ведь? Чонвон отстраняется, встревоженно глядя в лучащиеся весельем и любовью глаза. Сонхун кивает, поддевая его нос своим, и почти неощутимо чмокает приоткрытые губы.       — И твой хвост он…       — М?       — Ну, он… — Чонвон прячет взгляд, передёргивая плечиками. — Знаешь, не совсем облезлый, да.       — О, правда? — потешается Сонхун, вжимая Чонвона в раковину за его спиной и вновь приближаясь к губам.       — Да. Вообще-то, может быть, самый лучший хвост. Но ты не привыкай давай к комплиментам.       — Ни в коем случае.       — И не говори никому, что я так тебе сказал? Сонхун всё ещё посмеивается, но целует Чонвона. Сцеловывает его смущение, неловкость, а самое главное — ответные чувства. Однако Чонвон внезапно один из поцелуев прерывает, но лишь, чтобы шепнуть так, словно секрет какой-то:       — Я люблю тебя, глупый альфа. Правда люблю.       — Говори мне это почаще, ладно? Память у глупых альф — ни к чёрту. И вряд ли что-то теперь заставит Чонвона не говорить это маленькое, но такое большое «люблю» сотню раз на день. Потому, что теперь, он может. Потому, что теперь, он уверен. Потому, что слышать: «я тоже люблю тебя, малявка» — ему никогда, кажется, не надоест.              

***

             — Да вам не до Мираички будет из-за связи! — кричит Чонвон, выступая вперёд.       — Да нам только две ночи на всё-про-всё надо, я первый её застолбил! — вопит в ответ Сону, топая ногой.       — Как это всего две ночи? — растерянно хлопает глазами Чонсон в унисон с Мираи, сидящей на его руках.       — Вам Чимин скоро второго волчонка родит, имейте совесть, — отодвигает Чонвона за свою спину Сонхун.       — Хёнджин так-то в марте тоже рожает, потерпите! По заднему двору дома Мин прокатывается рык двух бет и уставшее цоканье альф, смешивающееся с довольным чавканьем, доносящимся с веранды.       — Как же я всё-таки рад, что наши обеды вернулись в привычное русло, — покачиваясь в кресле-качалке, тянет Чимин, поглаживая живот и доедая арбуз, который ему заботливо скармливает Юнги.       — Не могу не согласиться, — лёжа на плетённом диванчике, кивает Хёнджин, откидывая голову на грудь Чонгука, с ленцой потягивающего лимонад.       — Надо будет потом у мамы попросить саженец лимонного дерева, — причмокивая говорит он, приподнимая стакан и замечая кивок Юнги.       — Скажи мне, как поедешь, захвачу и нам с Мими парочку.       — И клубнику, — жмурится довольно Чимин.       — И Ники, — усмехается Хёнджин, возвращая внимание перегавкивающимся волчатам. — Первым делом заберите у родителей Ники. Привычный воскресный обед дома Мин. Один из множества прошедших. Один из множества грядущих. Очередной счастливый, наполненный солнцем, смехом, семейными перебранками и любовью.                     

«So special ya— ya— That feeling when we're here.»