Просыпанный рис

      Над лесом сгущаются сумерки. Безлунные, беззвёздные.       Молочный туман, который от надвигающейся ночи становится лиловым, накрывает холмы и поля.       Наступает холод.       Это не летний холод, хотя тёплой поре ещё не скоро исчезать.       Это другой холод. Холод осени, холод прозрачных прудов, холод опавших и теперь гниющих листьев.       Этот холод пронизывает всё тело Рантаро. Его ноги уже устали идти до деревни сквозь столбы сосен, но ему надо найти ночлег.       — Пожалуйста, могу ли я переночевать у вас? — едва нога Амами ступает в деревню, он начинает умолять одиноких стариков о крыше на ночь. — Я заплачу, сколько хотите.       Кто-то из пенсионеров позволяет ему остаться. Некоторые из стариков не замечают, что Рантаро вернулся один, без своего друга. Другие, если понимают это, предпочитают промолчать.       Но даже на футоне, на полу с подогревом — казалось бы, очень уютно! — парень не может сомкнуть глаз. Под ними солёные следы слёз больше походят на обезвоженные русла рек. Глаза болят, как будто выжаты насухо. Всё тело ломит…       Обычно в таком состоянии Рантаро засыпает легко. Его организм бывает так истощён и вымотан, что он, сам того не замечая, падает глубоко в сон, видит в нём перед собой только чёрный экран. И сейчас его тело такое тяжёлое и неподъёмное, что он мог бы уснуть прямо сейчас.       Но он не может.

      «Почему ты так всё усложняешь?»

      — Я не хотел…

      «Ты застрял в моей жизни».

      — Я правда не хотел…

      «Я глотал таблетки, вешался, резался, падал с большой высоты…»

      — Я не знал…

      «Я перепробовал всё!»

      — Прости меня…

      «Я не хотел тебя ранить».

      — Прости меня! — из груди вырывается слабый крик Рантаро — и выливается искрами новый поток слёз.       Амами закрывает руками глаза, прижимает ладони к ним, чтобы слёзы перестали идти. Но эти слова повторяются в голове. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова…       Каждая фраза Корекиё, которая врезалась в голову, раздаётся в Рантаро тяжёлыми пульсами. От каждой волны подступающей боли в груди начинает что-то разрываться. Дыхание всё более прерывистое, даже внутри что-то щемит. И теперь у Амами словно не хватает сил на то, чтобы вылить накопившееся.       Он закрывает глаза, прислушивается к своему дыханию и сердцебиению…       Он не помнит, как он уснул, но довольно быстро наступает утро. Надо ехать домой.       Поблагодарив стариков за гостеприимство, Амами собирает вещи и, найдя попутку, едет автостопом в тот маленький городок, где они снимали номер.       — Ох, вы вернулись! — удивляется хозяйка хостела. — Я уж думала вызывать полицию на ваши поиски. Вы сняли номер и пробыли всего день!       — Да, простите, пожалуйста, что съехали без предупреждения, — извиняется Рантаро. — Если хотите, возьмите эти деньги в качестве компенсации.       — Надо бы, — ворчит женщина. — Вот только я так не могу. Деньги деньгами, но раз вы номером не пользовались, то и я их забирать не имею права.       Хозяйка хостела протягивает все йены, которые ребята потратили на съём комнаты.       — А где ваш дружок? — искренне, не без мягкой улыбки интересуется она.       Амами впадает в ступор.       — Передадите ему тогда привет?       Он опирается руками о стойку ресепшена и опускает голову. На стол падает несколько капель слёз.       — С ним что-то случилось?..       Рантаро молча кивает, а потом трясёт головой и вытирает уголки глаз:       — Простите, я… Он… Он…       Женщина аккуратно касается плеча юноши.       — Я уверена, с ним всё будет хорошо. Не переживайте, время лечит.       После извинений парень едет на вокзал и покупает билет домой.       «Время лечит».       Как часто Рантаро слышал эту фразу? Не только в свой адрес — в адрес мамы об отце, в адрес своих друзей, которые расставались со своими бывшими возлюбленными.       «Время не лечит, — прерывисто вздыхая, думает про себя Амами, — и никогда не лечило».       Но он вспоминает: и мама, и его друзья рано или поздно возвращались в жизненную рутину; даже Сайхара-кун смог помириться с Акамацу-чан, хотя всё шло к окончательному разрыву. И даже так — каждый из них помнит произошедшее, и, снова говоря об этом, морщится и старается перевести тему — лишь бы не думать снова.       «Быть может, — Амами поднимает голову и, увидев автобус, оглядывается на этот небольшой городок, — время просто затягивает шрамы?»

***

      Остаток лета Рантаро проводит дома, помогая семье.       Его мысль отчасти верна: в дачной суете, в уходе за сёстрами и мамой ему правда становится легче. По крайней мере, сон становится немного крепче.       Каждый день — работа, работа, работа.       Рантаро думает меньше, работает усерднее — чтобы ни одна мысль не лезла к нему.       — Мам, а куда Таро снова делся?       — Посмотри в беседке. Я его там в последний раз видела.       С того дня, как Амами сидел в этом месте с Шингуджи, Рантаро ещё ни разу не был здесь. Груш на ветках почти не остаётся: большую часть урожая сёстры уже собрали плоды, и, как они говорили, скоро будут зреть сливы.       Один из немногих фруктов, которую они все проглядели, парень срывает с мокрой ветки. На руку брызгает прохладная роса, и капли падают с листьев прямо на кисть. От холодка по коже пробегают мурашки, а вода в какой-то момент показалась обжигающей.       Сам плод тоже мокрый. Груша небольшая, едва помещается в ладони, но от места, где когда-то был нежный цветок, исходит мягкий и сладкий аромат. Амами откусывает кусок, вонзая зубы глубоко в мякоть — в какой-то момент это ощущение ему кажется знакомым.       Корекиё впивался клыками точно так же. Глубоко, но почти не больно. Даже приятно.       Рантаро проглатывает кусок фрукта, чувствует, как сладкий сок течёт вдоль стенок горла, охлаждая глотку изнутри.       Так вкусно и сладко.       Когда Амами садится обратно на лавку, он поднимает глаза и смотрит перед собой: Шингуджи как будто всё ещё здесь. Он бы тоже сорвал грушу и надкусил её, похвалил бы Рантаро и его семью за то, как они умудряются содержать такой большой сад. Он бы слабо улыбался, едва обнажая зубы и приподнимая уголки рта. Сейчас в ушах юноши раздаётся лишь ласковый шёпот, похожий на шелест грушевых листьев — но слов не слышно.       — Таро, вот ты где! — одна из сестёр находит брата и слёту бросается ему на шею. — А мы тебя искали!       За ней гуськом плетутся ещё три девочки. Они неловко выглядываются из-за плеча старшей из них.       — О, правда? — Рантаро немного щурит глаза и слабо смеётся. — За чем же? Нужна помощь?       — Угум!       — Поможешь сплести кошачью люльку? — другая сестра протягивает маленькие ручки, связанные по пальцам яркой красной ниточкой. — Тут снизу надо немного поддеть.       Рантаро опускается на колено к ней и смотрит на других девочек:       — А другие не могут?       Остальные сёстры, выглядывая из-за спины, протягивают свои ручки — и они тоже все в нитках.       С тихим вздохом и бубнежом под нос Амами помогает всем троим с их фигурами. Девочки, радуясь и смеясь, благодарят братца и тут же убегают по лужам обратно в дом — продолжать собирать аятори. Старшая из них, крича: «Не прыгайте по лужам, вы!», бежит за ними.       Он никогда не против помочь им — всё же все они семья — но он чувствует, что ему надо побыть одному.       И, снова опустившись на лавку, Рантаро осматривает сад.       Лето действительно близится к концу. Даже сезоны муссонов, без которых лето — не лето, уже кажутся холодными. Сегодня дождя нет, но остальные дни ливень шёл с короткими перерывами всю неделю. И всё равно: пасмурное небо, серые облака, сплошным бесшовным полотном закрывающие купол над землёй от любого солнечного луча, — спутники этих безрадостных дней Рантаро.       Наконец, Амами чувствует, как холод снаружи пронизывает его кожу, и, обняв себя в попытках согреться, прикрывает глаза.       — Рантаро, доброе утро.       Кажется, теперь в окно светит красное солнце. Розовые лучи пронизывают тюлевые шторы и бумажную ширму. На перегородке висят пара брюк и белые рубашки, одна из которых покрыта следами помады.       — Ты уже не спишь? — полусонно протягивает Амами.       Он осматривает своё тело: его руки, его грудь, живот и, кажется, шея тоже — всё оно покрыто поцелуями. Вес следов от помады небольшой, но ощущается; больше на Рантаро всё же давит одеяло. Но, помимо них, на места поцелуев немного больно нажимать, словно там есть небольшие синяки.       Амами потирает уголки глаз. Картинка, вроде, улучшается: он замечает знакомый силуэт, который одевается за ширмой. Когда с неё исчезают брюки и незапачканная, но изрядно помятая рубашка, выглядывает не менее знакомое лицо.       — Я давно не сплю. Как самочувствие? Как твои засосы?       — Да вроде хорошо. Немного болят, но это мелочи…       Рантаро снова смотрит на поцелуи.       — А почему я весь в помаде?       — Ты попросил оставить на тебе более заметные следы. Кусать и пить твою кровь я уже не могу, поэтому решил выкрутиться.       — Ты…       Из-за ширмы выглядывает тот человек, который не покидал его голову всё это время.       Это Корекиё.       Его кожа такая же бледная, волосы так же похожи на чёрный лоснящийся шёлк — но в лице уже есть румянец, а в глазах — живой блеск. По какой-то причине все мятые вещи (а Рантаро терпеть не может, когда что-то осталось без глажки) на Шингуджи выглядит очень… неплохо.       — Пора просыпаться, Таро. Проснись!       — Пора просыпаться, Таро. Проснись!       Рантаро открывает глаза.       Он всё ещё в беседке. На улице всё ещё пасмурно. Всё ещё холодно.       На нём — тонкий клетчатый плед.       — Таро, не спишь?       Рантаро смотрит в сторону голоса — рядом сидит его мать.       — Чего ты тут уснул? Совсем измотался…       Он прикрывает рот. Слышала ли она, о чём он тут говорил? И говорил ли он во сне — он ведь часто говорил сквозь сон, хоть и было это всё потоком бессвязных фраз?       — Ты, как вернулся после поездки со своим другом, совсем переменился, — обеспокоенно проговаривает глава семьи. — Что-то ведь случилось?       — Ничего не случилось, мам, всё хорошо.       — Таро, — перебивает его женщина.       — Мам…       — Маме врать плохо, Таро, — ласково улыбается она. — Я всегда знаю, когда с тобой что-то стряслось.       — Всё в порядке же, правда.       — Сынок, я сердцем чую. Ты же всегда можешь мне рассказать.       Амами хочет укутаться в плед, но мать успевает взять сына за руку. От тепла этой уже стареющей руки Рантаро всегда слабеет. Эта мягкая и заботливая, но всё же крепкая хватка всегда даёт понять, что его не отпустят и о нём позаботятся.       — Мой друг… Ш-Шингуджи-кун…       Неужели ему снова надо врать родной матери?       — Он… Он попал в аварию у меня на глазах. Я… не успел его вытащить, и он попал под машину.       — Божечки, — женщина прикрывает рот.       — Я пытался попасть в больницу, но меня не пускали к нему, потому что я не прихожусь ему родственником. А что с его семьёй то ли он, то ли я уже рассказывали тебе, вроде…       — Бедный… — пытается утешить его родительница. — Если хочешь, мы можем навестить его.       — Я тогда рассказал им о его семье, и максимум, что мне разрешили — это получать звонки о его состоянии. Сегодня звонили и сказали, что его состояние резко ухудшилось…       Мать молча слушает сына.       — И не факт, что…       Она аккуратно берёт его голову и кладёт себе на плечо. Немного морщинистые руки ворошат зелёные кудри.       И Рантаро начинает рыдать.       Он сейчас не представляет Корекиё на больничной койке, бездыханного и неподвижного, как казалось матери.       Он видит перед собой могилу под можжевеловым кустом посреди высокого и одинокого леса, среди широких и холодных голубых сосен, которые теперь заменяют небо его близкому человеку. А покров из острых зелёных игл стал его землёй — как стал склепом кустарник со зреющими на чешуйчатых ветках ягодами.       На промёрзшей от утренних заморозков хвое покоятся двое: брат и сестра. Одна всё это время ждала другого. И он пришёл в её ледяные, как сама смерть, объятья.       У Рантаро не было и шансов обрести счастье рядом с тем, кто должен был умереть ещё больше века назад.       Эта могила не покидает его голову и теперь, когда от эмоций Амами падает на колени матери. Рантаро прячет своё красное и опухшее от слёз лицо, чтобы даже самый близкий человек — из тех, кто сейчас жив, — не видел его чувства. Он вздрагивает и сдавленно, сбивчиво вздыхает. Он бьётся в конвульсиях, как рыба, выброшенная на сушу, от каждого всхлипа, от каждого клочка воздуха, которое с трудом покидает грудь и пережимает ему глотку.       Матушка продолжает гладить его волосы, как когда-то гладила их в детстве. Тогда её маленький Таро реже скрывал эмоции и всегда прибегал к ней, если ему нужно было её утешение.       Но сынок рос и рос — и, чем старше, тем больше он закрывал свои страхи, свою злость, свои слёзы за мягкой и добродушной улыбкой, чтобы не ранить ни родительницу, ни сестёр.       Впервые за столь долгое время он так же плакал.       Она нашёптывает знакомые, но кажущиеся пустыми слова «Всё пройдёт», «Всё будет хорошо», «Всё станет на круги своя».       Амами помнит, как матушка утешала себя после смерти мужа — говоря точно те же слова. Они никогда не помогали Рантаро, но сейчас, когда все силы, которые ушли на рыдания, угасают, он пытается заставить себя верить в них.       — Даже если его не стало, Таро — мне жаль, что так вышло, — шепчет его мама. — Если его больше нет, я уверена, он сейчас в лучшем мире. Но жизнь продолжается. Будь сильным и для себя, и для меня…       Юноша крепко обнимает её.       — И для него, — добавляет она. — Я уверена, Шингуджи-кун оценил бы это.       Амами вцепляется пальцами в её плечи и сжимает их, пытаясь не разрыдаться ещё сильнее.       — Живи для нас, хорошо?       Рантаро, подавившись воздухом и слезами, обнимает матушку ещё крепче, прижимает к себе как можно ближе.       — Хорошо, мам. Хорошо…