All I want is you

Подушка с гречневым наполнителем всегда была влажной ночью. Она впитывала слезы, как губка. Пытаться заснуть – одна из самых страшных мук в жизни Шина. Бессонница нагло убивала всю любовь к снам и отдыху. Он чувствовал, будто какие-то черви разъедают его живот изнутри, оставляя болтающиеся кишки, и это было настолько противно, что того даже тошнило. Помогали только маленькие увлечения, но таким не каждый день хотелось заниматься. Он не был окружён мягкими игрушками или ещё чем-то, это казалось совсем уж глупой идеей. Хлипкое одеяло и подушка – всё, что было, а в окно напротив неприятно проникал холодный свет уличного фонаря. Тсукими мог пялить в это окно часами, не осознавая, что делает, слушать музыку с телефона, уставившись в потолок, лишь бы не оставаться наедине со своей головой, наполненной такими же разъедающими и тошнотворными мыслями, которые появлялись с приходом темноты. А если и оставался, отчаянно пытаясь заснуть, слёзы неконтролируемо затекали в уши, мочили волосы и попадали на подушку. Он плачет тихо, ведь...

«Мальчики не должны плакать»

Конечно, такое разочарование родителей никогда не должно плакать. Шин и не был плаксой при них, а уже только агрессировал на свою семью, которую таковой не считал. Он всегда чувствовал, будто тысячи пауков ползут по нему по ночам, плетя свои паутины. Такие картины стали появляться во снах и даже мерещиться в реальной жизни. Тот отскакивал от любой черной точки, которая могла отдалённо напомнить это существо. Тсукими накрывало волнами страха, от чего его всегда трясло. Стискивая зубы, оставалось одно чувство мерзостного отвращения внутри и снаружи. Всё тело ныло от постоянных расчёсываний тонкой кожи, он боялся, что пауки влезли внутрь. Шин же не сходит с ума? Теперь он укутывался всеми одеялами, что есть в доме, полностью закрывая свое тело от окружающего мира. Паранойя вместе с бессонницей достигла максимума. Он видел и знал, что в каждом углу комнаты его поджидают, жаждут его сна, чтобы захватить его тело и полностью съесть его. Может он и правда сошел с ума? Дело доходило до панических атак, его буквально сносило с ног. Оставалось только одно – часами сидеть в ванне с водой. Там уж точно не должно быть пауков. Порезы болели от резкой смены температуры на более высокую, тот находил эту боль сначала до смерти колющей, а потом достаточно приятной. Шин часто засыпал в ванной комнате, а наутро его находили, чуть ли не взламывая дверь, и ругали за это, но он не мог нормально спать в других местах, либо тот отключался после двух дней без сна, зато без страха. Спать вместе с Хиёри было лучше, ведь он знал, что находится под контролем, хоть и одержимым. Он почему-то всегда пытался дотронуться до Шина, хотя бы одним пальцем, только бы не отпускать.

Воспоминания.

Мидори всегда приходил на уроки пораньше, ожидая звонка у стенки коридора, и витал в облаках. Тсукими мог бы сказать, что у него тоже не было друзей и других знакомых, но только уже по другой причине – Хиёри боялись. Мерзкие шутки не в тему полюбились не всем. Звенит звонок, и Шин осторожно шагает в сторону столовой, где всегда из окон сочатся ослепительные лучи солнца, и пахнет чем-то жареным. Ученики перманентно сидели за столом компаниями, сформированными ещё издавна. К Тсукими же подсаживались только несколько раз, он не один изгой школы, но обычно такие изгои и не сидят рядом с друг другом, просто не было другого места. — Шин Тсукими, верно? — робко сказал женский высокий голос, который слегка перекрывал шум столовых приборов и разговоры других. — Да, привет, — он поднимает голову и видит перед собой зеленоволосую девушку из параллели, кажется. — Ты хочешь сесть? — не дождавшись ответа, тот сразу отодвигается, уступая место на лавочке около обеденного стола. — Спасибо... Ты можешь звать меня Канна, я вроде встречала тебя пару раз в коридорах. Ты тоже новенький? — Не совсем, я учусь здесь уже 4 года. — Ох, ясно. Видимо, ты тоже не особо любишь находиться здесь. Я перешла сюда совсем недавно, у меня нет друзей... Почему ты сидишь один? — Мне просто так нравится, — отвечает Шин, отнекиваясь. Но долго вдвоём им сидеть не пришлось, по его спине пробежали до боли знакомые мурашки, а на плечах красовались чужие белоснежные руки. — Привет, Канна! — Мидори, кажется, знал всех в этом месте по именам. Тсукими пришлось поднять голову вверх, чтобы посмотреть на только что пришедшего ученика. Тот крепко вцепился во флисовую кофту друга. У Шина складывается чувство, что Соу его буквально везде преследует, наблюдает и контролирует, проявляя таким образом свою гиперзаботу. — Привет, — Канна поворачивается и осматривает двоих с сомнительным взглядом. Ей не так часто приходилось общаться со сразу двумя незнакомыми людьми. Она ощущает большое напряжение в воздухе, будто сейчас молния ударит. Мидори садится напротив учеников, складывая пальцы в замочек, и поднимает уголки губ. Кизучи видит, как сразу помрачнел Шин, будто он маму свою привёл пообедать. Трое продолжают сидеть молча и дожевывать свою еду кроме Соу. Тот, кажется, наблюдает за ними, и это не очень удобно и приятно есть под пристальным присмотром человека. Канна стесняется и выходит из-за стола, оставив недоеденный кусочек хлеба, и кратко прощается. Тсукими же весь побагровел от стыда, ведь он мог завести нового друга, но как всегда испортил первое впечатление. Он старается не замечать присутствие Хиёри и вскоре тоже встаёт с раздражённым выдохом. Мидори был из разряда "А что я сделал?" и постоянно творил самые безумные вещи в школе от скуки. Однажды он принес портсигар и устроил курилку в классе химии, после чего его водили к директору. Всё это было, конечно, ради забавы, а Тсукими мог только бесшумно посмеяться над ним, прикрывая рот рукой. Из школьного окна всегда летали бумажные самолётики с самыми разными посланиями и пожеланиями. Такой самолётик угодил недавно прямо учителю в лицо. Пальцев не хватит, чтобы сосчитать все посещения Хиёри к директору, но угрозы про исключение он никогда не слышал и этих "сессий" к верхушке не боялся. Он обожал и всегда пытался привлекать чужое внимание, ловить на себе осуждающие, насмехающиеся взгляды. На уроках биологии всегда было шумно, так как учитель был нестрогий. Хиёри сел слева от Шина, покручивая ручку между пальцев, он практически ничего и не писал. Конечно, ему было весело доставать своего любимого соседа по парте. Соу рисовал на тыльной стороне ладони Шина всякие фигурки и надписи ручкой, узор уже залезал на пальцы, и тому приходилось ходить в уборную после уроков, чтобы смыть шедевры. Все пишут конспекты, а Мидори всё скучает и выжидает подходящего момента подшутить над Тсукими. — Шин, а ты знал, что когда у мыши отрывают голову, кровь не течет сразу? — Хиёри наклоняется к соседу. — Артериальное кровотечение реально похоже на питьевой фонтанчик, который стоит у нас в холле, я бы попил, железо полезно для организма, Шин! — Боже, фу, — тот отворачивается и пытается делать вид, что очень занят и потеет над заданным конспектом. — Ты бы не хотел попробовать человеческое мясо?... У подростков оно самое вкусное, давай отрежем тебе руку и пожарим? — Хиёри и Тсукими, быстро прекратите! — учитель нечасто делал замечания, но мерзкие факты Соу звучали на весь класс. Соу встаёт и извиняется за двоих, а потом удовлетворенно смотрит на соседа. Последние 10 минут от урока, рука Мидори лежит на бедре другого. Это был последний учебный день перед каникулами. Парни спустились к гардеробу, и Шин замечает девочку, с которой познакомился ранее. Они случайно встречаются взглядами, но Тсукими тут же отворачивается от смущения. — У меня есть подарок для тебя. Это поздравление за окончание такой трудной четверти! — Мидори берёт того за плечо и снимает другой рукой свой красный шарф, который только забрал с гардероба. — Теперь он твой, я знаю, как сильно ты любишь его. Я не хочу, чтобы ты мёрз без меня. — Что? Хиёри... Спасибо, — Шин автомативески вытягивает руки, чтобы принять подарок. — А как же ты? — Не беспокойся, милый Шин, я могу купить себе ещё один. Теперь я всегда буду с тобой! — он помогает обернуть аксессуар в крапинку вокруг тонкой шеи одноклассника. — Такой красивый! — Спасибо большое ещё раз, Соу, — Тсукими улыбается глазами. — Моя мама должна была приготовить булочки... Могу угостить тебя? — Я всегда не против! Шарф действительно грел и пах им. Это приносило достаточно тепла и спокойствия, чтобы перестать ощущать тревогу на улице. Мидори искренне желал, чтобы часть его личности, его тела оставалась рядом с Шином и никогда не покидала его. В доме пахло алкоголем, и шумела кухонная утварь. — Мам? — О-ох, Ши-и-ин! Проходи... О, ты с другом. Привет, Хиёри. — Здравствуйте, — он прикрывает глаза и изображает улыбку "смайлика", почесывая затылок. Шин не захотел оставлять подарок в прихожей, поэтому шарф красовался поверх желтоватой рубашки. Он пошел в сторону плиты, чтобы достать свежеиспечённую сдобу. Соу подходит сзади и обвивает того пальцами за талию. Тсукими вздрагивает, но пытается не обращать внимания, он вытаскивает противень с булочками, раскладывая поровну в две тарелки. В стаканы было налито прохладное молоко. Они беседовали о чем-то, о чем Шин бы уже не вспомнил. Одноклассники прошли в его комнату, где Мидори позволяет гладить его волосы. — Они тебе нравятся? — не дожидаясь ответа, тот дотягивается до рабочего стола около кровати и берет ножницы, отрезая прядь волос. — Держи! Сегодня день подарков. Шин опешил. — Что мне делать с этим, Соу, зачем ты отрезал?! — Мне нравится дарить тебе подарки, ты не знаешь? В этот вечер Хиёри подарил другу шарф, который он теперь не выпускает из рук.

Реальное время.

Он пробовал засыпать, обернувшись в подаренную вещь. Она все ещё пахла им, Тсукими пытался отложить этот аромат его парфюма в долгой памяти. К удивлению, у него получилось впасть в сон в своей комнате спустя долгое время. Шин спит неспокойно, постоянно ворочается в поиске удобной позы. На этот раз ничего не приснилось, или же он просто не помнит. Люди забывают практически все свои сны, а сколько могли бы рассказать, если бы помнили? После приема препарата голова болела ещё несколько дней, но таблетки отлично справлялись с этим. Соу любил дарить что-то странное, но все эти вещи Тсукими тщательно оберегал в корзинке под кроватью. Он не стал выбрасывать прядь, открытки, засохшие цветки и маленькие фигурки. Но Хиёри никогда не говорил, что ценит его. Может быть, всё не так уж и плохо, он ведь не один. Мечта Шина с детства – иметь настоящего понимающего друга. Но тот нашёл только устрашающую заботу и обсессию, что тут сказать, жизнь не всегда справедлива к нему. И лежа на спине, уставившись пустым взглядом к потолку, он всегда прокручивал все моменты, фразы, которые когда-либо говорил. Так как они были знакомы уже достаточно долго, Тсукими практически не замечал, что это общение не такое, странное, необычное. Его объятия постоянно были давящие, ревнивые, Соу говорил, что тот – только его, а Шин мог только хихикнуть в ответ.

«Мы всегда будем вместе, Шин, конечно!»

На крючке в коридоре аккуратно свисал красный шарф в горошек. Смотря на него, у Шина зарождались тревожные бабочки в животе, что он никогда не сможет описать ни устно, ни письменно. Он утопал в тревоге каждый день, только смотря на этот подарок, но это чувство страха и одновременно чего-то знакомого, приносившего уют, считал худшим. Вскоре даже носить его расхотелось. Аксессуар переместился на видную полку. Голос Соу, казалось, навсегда застрял эхом в голове. Разбираться в себе действительно сложно. По утрам на улице всегда пахло чем-то свежим, особенно рано. Свежо и холодно, мышцы сводило судорогами от мерзлоты, поэтому Тсукими любил оставаться в тёплой постели подольше. Пик продуктивности переместился на ночь, прикрывая пустоту внутри, он пробовал себя в программировании, алгебре, иностранных языках. Всё получалось относительно неплохо, учёба стала таким же видом эскапизма, как и долгий сон с музыкой. Именно во время занятий он мог не думать о травмах. Они оба страдали от ненормальной привязанности. Шину приходилось все время оглядываться, так как Хиёри любил неожиданно напоминать о своём присутствии в самый неподходящий момент. На его плечах и других местах тела будто оставались отпечатки прикосновений Мидори, дававшие никогда не забывать о нём. О чувствах тревожного человека и обезумевшего, одержимого, скрывающего свои настоящие эмоции и мотивы за натянутой улыбкой, можно говорить вечно.

«Я приготовил твою любимую кукурузную похлёбку!»

«Я любим»