Kill me twice

звонки без ответа

твое холодное сердце запретно,

но так безупречно

и я на коленях —

держу твое чёрное сердце,

что я изувечил.

«Не приходи больше» Выбито кровавыми чернилами на подкорке сознания, каждую секунду напоминая Антону о болезненном чувстве отверженности и ненужности. Та злосчастная ночь и короткий диалог были перемолоты в голове за прошедший месяц сотни раз, заставляя сердце нестерпимо ныть, а кулаки сжиматься от злости и собственной беспомощности. Антон почти задыхался, запихивая упорно лезущие чувства глубоко под землю, и травил в себе любые ростки сомнений, которые яростно твердили, что возможно в тот вечер следовало ответить иначе, поступить как-то по-другому, не уходить в конце концов, а прижать к себе родного человека мертвой хваткой и не отпускать. Слишком много «а если» разъедали мозг, заставляя представлять совсем непрошенные картинки из несуществующих параллельных миров, где они с Арсением могли бы быть счастливы: могли бы так же улыбаться друг другу, как во время съёмок, касаться друг друга, как в их первые ночи, любить друг друга, как в красочных снах Антона. Все эти представления приходилось яростно глушить почти через день в нехилой концентрации алкоголя, чтобы больше не давали пустых надежд, не позволяли возникнуть и мысли, что что-то возможно, не дробили и так безбожно расколотое на куски сердце. Он не видел Арса уже около двух недель — и это пошло ему на пользу. Потому что после всего произошедшего все так же трепетно пересекаться многозначительными взглядами во время моторов, отвлекаться от процесса игры при случайных касаниях и завороженно слушать каждую шутку, чтобы потом искренне смеяться, казалось неправильным. Они тогда досняли материал из последних сил — Арс ходил только в огромных худи и водолазках, на его тонких запястьях красовались нелепые красные напульсники, а слегка странная походка первые два дня совершенно точно выдавала тяжкие ночные похождения, на тему которых ребята злостно шутили ещё всю оставшуюся неделю. Как и сам Антон. И это было мерзко. Но ещё омерзительнее было бы отмалчиваться, тем самым показывая Арсу свою слабость и сломленность. Казалось, пока в жизни творится полный фарс, Шасту следует наконец заткнуть уши и, воспользовавшись моментом, выжечь дотла все воспоминания и свою больную привязанность к человеку, которому объективно будет лучше в здоровых отношениях с другим партнёром. Ведь он его, наверное, любит. И готов не только представлять задницу, но открывать свою душу, чего Шастун и близко не смог добиться от брюнета за все полгода их тайных ночных недосвиданий. Антон почти смирился, правда. Почти — потому что увидев Арса вновь, спустя две недели, до боли в рёбрах красивым и до скрежета в зубах счастливым, светящимся, у Антона снова сорвало крышу. Яркое чувство собственничества и неумолимой ревности вязкой горячей лавой заполняли и так побитый разум шатена, навлекая далеко не самые адекватные мысли завладеть парнем вновь. Вернуть его обратно. Себе. Он долго унимал их — целых три дня. Три дня Антон старался не съедать Арса взглядом, не пытаться невзначай его коснуться, не кидаться в него двусмысленными шутками, не травить ядовитые комментарии на любое его действие. На четвёртый его повело. Невыносимо было находиться с ним в одной комнате и ощущать, Антон готов поклясться, те же самые пристальные, до дрожи пробирающие взгляды бесстыдных голубых глаз, что были в самом начале, что и стало когда-то для них той самой точкой невозврата, после которой напряжение между ними возросло до такой отметки, что, кроме как наконец хорошо потрахаться и выпустить весь пар, вариантов не оставалось. Это пугало. Знакомое приторное чувство предвкушения и острого желания застилали сознание. И Антон вновь пошёл у них на поводу. Вновь поступает эгоистично. Сейчас Шастун стоит на крыльце студии, с трудом делая несколько глубоких затяжек сладкого пара со вкусом колы из маленькой пластиковой одноразки, но не чувствует желанного удовлетворения. Невыносимо. Антон ловко заменяет электронку настоящей нормальной сигаретой и прикрывает глаза, наконец затягиваясь в полную силу. Он нервничает, а это единственное, что хоть как-то позволяет Шасту не начать яростно выталкивать всех людей из здания, а просто покорно стоять и провожать взглядом ключевые фигуры, чтобы им с Арсом никто не вздумал помешать. Спустя минут десять выжидательного курения, Антон наконец идёт в направлении гримерки, где по его расчетам все ещё должен был собираться Арсений. Он открывает дверь сразу, не постучав, и натыкается на полуголого Попова, который стоит к нему спиной в одних лишь брюках, уткнувшись в телефон, и даже не отвлекается на вошедшего шатена. Уж очень интересная, видимо, переписка. Он на автомате запирает дверь, пока челюсть сводит от этой мысли, и Антон делает пару шагов к брюнету, резко обхватывая руками обнаженный торс со спины. И вот сейчас Шастун чувствует долгожданное удовлетворение. — Ты что там, нюдсы своему ебырю отсылаешь? — на автомате выдаёт Антон как-то язвительно прямо в шею брюнету, который вздрагивает от чужого голоса и непрошенных объятий, что с силой сдавливают желанное тело. Такую же силу пришлось приложить и Арсу, чтобы не откинуть голову назад на автомате, позволяя себе так привычно утонуть во властных объятиях. Все его тело напряглось, а соски предательски встали от ощущения холодных рук на теле. От этого контраста дыхание спирало и ноги подкашивались, но Попов продолжал стоять максимально уверенно, игнорируя знакомый трепет в районе грудной клетки, что сейчас готова была взорваться от бешеного стука сердца. Он не поплывет как обычно, нет. — А ты что, ревнуешь? — с той же долей яда в словах выдаёт Арсений, на автомате блокируя телефон, откидывая его куда-то на диван, и поднимает глаза к зеркалу, в котором отражается его больная привязанность в виде кудрявого шатена, — тебе тоже прислать? — Я предпочитаю любоваться таким вживую, — отвечает негромко Шаст, носом проходясь по шее, запуская по спине Арса рой мурашек, а ладонями шаря по напряженному животу, настойчиво вдавливая его тело в себя. — Ты не по адресу, — отчеканивает Попов, и сам удивляется, что вышло довольно уверенно, а голос даже не дрогнул. Его волнение, наверное, выдает только взгляд, что беспорядочно бегает по отражающемуся в зеркале лицу Шастуна, упиваясь картинкой затуманенных желанием зелёных глаз. Когда их взгляды сталкиваются, все тело так знакомо пронзает разряд тока, что мгновенно отдаёт вспышками зарождающегося возбуждения прямиком в низ живота. Хочется скулить, бесстыдно прижиматься ягодицами в горячие бёдра сзади, зарыться руками в мягкие кудряшки, притягивая к своей шее, чтобы ощутить на ней шершавые губы, и отдаться наконец этому наваждению с головой. Но Арс держится. Он не поплывет, нет. — Если бы не твои ебучие взгляды, Арс, — хрипло проговаривает Антон и прикрывает глаза, зарываясь носом в темные пряди и жадно вдыхая родной запах, все так же неумолимо ладонями вдавливая в себя напряженное тело, — может, я бы и поверил. Арсений плавится. В очередной раз. Месячное воздержание никак не способствовало сохранению такого хрупкого сейчас самоконтроля. Попов мучительно сложно заставляет свои легкие вдохнуть кислород и руками тянется к чужим ладоням, пытаясь сбросить их с себя, но хватка у шатена мертвая и они не сдвигаются ни на сантиметр. А возможно, Арс и старается не в полную силу. Но сейчас не об этом. — Шаст, я думал, мы договорились прекратить, — с придыханием отвечает Арс, когда холодные пальцы шатена очерчивают пояс брюк, слегка заползая под него, и он еле останавливает себя, чтобы на автомате не потереться задницей о пах Антона. Блять. Он все-таки плывет. — Я помню только, что ты просил больше не приезжать на нашу еблехату, — Арсения передергивает от последнего слова — колкое напоминание шатена, что все это делается лишь с одной единственной целью — хорошо потрахаться. Он уже хочет едко ответить и выбраться из чужой хватки, но Антон мягко проводит языком по мочке уха, отчего Попов тут же шумно выдыхает, еле заметно дрогнув всем нутром, и Шаст продолжает обжигающим шёпотом прямо на ухо медленно захлёбывающемуся от накрывающих чувств парню: — А про жаркий секс в гримерке ты ничего не говорил. Последняя ниточка, что удерживала контроль над старательно подавляемыми желаниями Арса, с треском лопается. Сейчас в голове лишь надоедливо крутится мысль — раствориться, отдаться, забыться. И он идёт у неё на поводу, позволяя себе окунуться в этот до дикой боли в рёбрах невероятный омут, который оставит после себя горькое послевкусие во рту и долгожданное удовлетворение где-то на подкорке сознания. Сейчас это кажется физически необходимым, и Арс даже не может разобрать, навязано ли это чувство прижимающимся сзади всем телом шатеном, или же Шаст и правда успел стать для него особым сортом наркотика, без контакта с которым уже на вторую неделю начинается дикая ломка. Скорее, первое, да, точно. Точными были касания Антона, буквально выверенными. Он знает куда нажимать, как сильно, с какой частотой: Арсений для него олицетворение музыкального инструмента, на котором он мастерски играет с рождения, просто потому что такой вот у него талант, а не потому что сходит с ума по каждому вздоху и старательно заглушаемому стону, пока постепенно кончиками пальцев изучает его тело, и прислушивается, чтобы запомнить, как правильно и как нужно. А нужно Арсению, как оказалось, совсем немного. Только пальцы Антона оказываются за кромкой белья, нетерпеливо оттягивая ненужную ткань вниз, а язык мягко очерчивает круги на шее, которые потом старательно зацеловываются, и Арсений уже томно вздыхает, тем самым давая своё согласие на абсолютно любые дальнейшие действия, которые взбредут в голову этому ненормальному искусителю, для которого развести на секс якобы занятого Арсения является своего рода челленджем. Попов бы разозлился, высказал бы все, что накипело, возможно даже ударил бы эту самодовольную физиономию, но сейчас его рот накрывают такие сладкие губы с этой самой самодовольной физиономии, и из головы автоматически вылетают не то, что мысли, но и жалкие остатки мозгов. Жалким себя чувствует Антон, когда буквально растворяется в приторно нежном поцелуе, от которого колени предательски подкашиваются, а веки мелко подрагивают. Он хотел поцеловать Арса страстно, по-собственнически, чтобы напомнить ему, кого он ещё месяц назад отверг, но все намерения куда-то испарились, стоило только шатену коснуться чужих губ, почувствовать обжигающее тепло сбитого дыхания, ощутить мягкий язык, что опасливо проводит по нижней губе маленькими рывками. Внутри Антона разливается щемящее чувство, по-скотски напоминающее о том, что видимо вот так целуется Арсений со своим нынешним партнёром, вот так он уже привык целоваться, вот так для него теперь правильно. От этой мысли горький комок обиды почти физически раздирает стенки горла, но Антон все равно не останавливается. Он лишь пересиливает себя и набирает привычный темп, ускоряясь, покусывая чужие губы, подминая их под себя. Чтобы искрило как раньше, чтобы у Арсения и мысли не возникло, что он размяк, что соскучился до дрожи в руках, как конченный наркоман. А вот конченным самоубийцей, который сам кровавыми чернилами подписывает себе приговор, ощущает себя Арсений, когда без малейшего стеснения отвечает на развязный поцелуй, трепещущий все его больные чувства, напоминающий о его личной въевшейся под кожу зависимости. Губы покалывает от острых ощущений, мокрый язык выбивает последние остатки гордости, проходясь по нёбу, а легкие уже вопят от недостатка кислорода. Пока Арсений задыхается от напора шатена, чужая рука залезает под брюки и накрывает возбужденный член, вызывая довольный, но старательно заглушаемый стон. — Блять, — ругается Арсений прямо в губы Антону, чувствуя разгорающееся возбуждение по всему телу, от которого сердце отстукивает бешеный ритм в ушах, затмевая все остальные звуки, — ты закрыл дверь? — Если нет, то что? — хрипло спрашивает Антон и прикусывает нижнюю губу брюнета, тут же обсасывая ее, пока большим пальцем обводит головку прямо через ткань, ощущая, как она мокнет и выбивая ещё один глухой стон. — У Стаса… — шепчет Попов и сбивается, когда чужая ладонь в штанах обхватывает ствол и делает пару движений вверх-вниз, — …инфаркт будет. — Как же похуй, — в тон ему отвечает шатен, шумно выдыхая через нос, когда чувствует, как твердеет член в его руке, как плавится желанное тело в его хватке, как закатываются помутневшие голубые глаза от удовольствия. Блядский Попов одним своим видом сводит с ума, делая Антона наглухо отбитым и в усмерть больным. Больным сейчас ощущается сердце Арсения, что готово вырваться наружу, покрыть трёхэтажным матом своего хозяина и самозабвенно отдаться в горячие руки прижимающемуся сзади шатену. До скрежета в зубах хочется ощущать это присутствие постоянно — чувствовать властные касания, требовательные поцелуи, собственнические укусы. Антон будто читает его мысли, и начинает несильно покусывать шею, скорее для своего успокоения, чтобы чувствовать контроль над тряпичным телом Арсения, который себя сейчас уже не ощущал, уносясь и ментально, и физически в неизведанное никем измерение. В том же измерении находится сам Шастун, когда первый пронзительный стон срывается с губ брюнета, и шатен довольно скалится прямо тому в шею — он так давно не слышал этих трепещущих все нутро звуков, что успел забыть, каково это — когда мгновенно срывает крышу от острого возбуждения. Но горькая мысль о том, что эти стоны сейчас на постоянной основе слышит кто-то другой, слишком больно бьет под дых, что заставляет Шастуна неосознанно напрячься, резко разворачивая парня к себе и впечатываясь в его губы грубым требовательным поцелуем, пока кисть продолжает размеренно ласкать чужой член в этих узких блядских брюках, которые так и норовят быть сорванными без малейшего промедления. — Снимай, — низкий, охрипший от возбуждения голос лишает всякой воли Арсения, который тут же старательно стягивает брюки вниз, на бёдра, умудряясь не отрываться от горячих губ, смазано целуя и поскуливая от движений чужой руки на собственном члене. Он сдаётся слишком легко и быстро — он знает. Но как же тяжело устоять перед таким Антоном — властным, требовательным, возбужденным до предела, будто лезвием проходящимся по каждому оголенному нерву, вызывая дрожь по всем напряженным мышцам разгоряченного тела и звон в ушах от сладкого предвкушения дальнейших действий. Разум истошно вопит где-то под грудой камней, оставшихся от разрушенного за миг контроля, напоминая Арсению, что потом это причинит ему адскую боль, что придётся вновь собирать себя по кусочкам, старательно склеивая все алкоголем, как ему пришлось делать это в Питере последние несколько недель. Однако сейчас он чувствует себя так невыносимо хорошо. Он не слышит абсолютно ничего, кроме стука собственного сердца и загнанного дыхания шатена, который торопливо стягивает с парня брюки ниже, иногда тихо матерясь и искренне негодуя от того, каким скотским испытанием тот решил его наградить, специально ни капли не помогая, хоть и внутри все сводит от желания наконец уже подставить задницу и срывать свой голос до болезненной хрипоты. Ну уж нет. Пусть мучается. И ведь Антон мучается. Стягивает ненавистные брюки, встает на колени и мучается, глядя на невыносимо идеальные ноги Арса. Не может совладать с собой — проходится ладонями от самых щиколоток до упругой задницы, покрытой тонкой тканью боксеров, крепче хватается за ягодицы и тянет к себе. Ловит взгляд потемневших глаз, смотрит специально не отрываясь, и совершенно по-блядски достаёт язык, чтобы медленно пройтись по всей длине стоящего колом члена прямо по ткани, упиваясь видом задыхающегося от развернувшегося представления брюнета. — Шаст, — шепчет Арс, больно закусывая нижнюю губу, пальцами вплетаясь в пшеничные кудряшки, — белье. Снимают. Обычно. Антон ухмыляется. Прямо в пах Арсению, отчего тот уже поджимает пальцы на ногах, пытаясь хоть как-то совладать с собой, чтобы прямо сейчас не стянуть ненавистную ткань и оттрахать этот нахальный горячий рот. Антон облизывается. Пошло, хищно, влажно. Его длинные пальцы так знакомо стягивают резинку белья, высвобождая налившийся член Попова, который ему благодарен, кажется, больше самого хозяина. Иначе как объяснить, что головка почти сама толкается аккурат в припухшие губы Шастуна. А тот с упованием ее принимает. Прикрывает глаза, втягивает щеки. Знает, черт, что на него смотрят и пускают слюни. Но он готов уже сам позорно спустить лишь от реакции Арсения, который крепче хватает его за волосы и тянет ближе, желая ощутить этот сладкий рот полностью. Антон долго не сопротивляется. Он и не собирался. Когда самого ведет от желания уткнуться носом в гладко выбритый лобок идеального Арсения, мать его, Сергеевича, пропуская его член глубоко в горло, чувствуя заполненность и выступающую влагу в уголках глаз. Нет, он не мазохист. Он просто беспамятно влюблен. Это хуже. Хуже сейчас себя чувствует только Арс, когда толкается в чужой рот и не чувствует сопротивления. Буквально тает от того, как Антон покорно его принимает, как подрагивают его ресницы, как слюна стекает по подбородку. Невыносимо. Видеть Антона таким ужасно блядским и до умопомрачения сексуальным. Арс даже на секунду забывает, что это разовый секс. Что его, такого наивного, просто в очередной раз разводят ради личного удовольствия. От этой мысли зубы сами сжимаются, а толчки становятся резче. Арсений не замечает, как чужие руки на его заднице впиваются в нее жестче, а сам Антон уже давится от нехватки воздуха. Попов отстраняет парня после нескольких толчков, заглядывая тому в изумрудные глаза, желая увидеть в них недовольство, злость, ярость. Но видит лишь грязную похоть. Противно. И точно так же восхитительно. Для Антона сейчас восхитителен Арсений. Когда тот смотрит на него сверху вниз, томно дыша, с бешеными потемневшими глазами, в которых плещется звериный голод, и с искусанными красными губами, которые хочется рьяно зацеловывать, пока они не впитаются в собственные. У Антона сама по себе расплывается довольная улыбка от этого вида — Арсению давно так хорошо не сосали. Хоть в этом Шастун лучше его нового ебыря. — Так и будешь смотреть или трахнешь меня уже? — вырывает Арс шатена из мыслей о своем превосходстве, грубо сталкивая того с реальностью. Антон встает на ноги, вытирая тыльной стороной ладони свой подбородок, а затем резко разворачивает парня спиной к себе, толкая к дивану. Тяжелой ладонью давит на поясницу, буквально нагибая его, и стягивает ненавистную ткань вниз, обнажая молочные ягодицы. Глотает подступившую слюну — трогать нельзя, только ебать. Напоминает себе. Но тут же это забывает, стоит Арсению в своей блядской манере вильнуть бедрами от нетерпения. И вот уже широкая ладонь ложится со звонким шлепком на мягкую кожу, а Арсений так знакомо реагирует протяжным стоном. — Боже, как я скучал, — вдруг хрипло вырывается у Антона, а Арс замирает на секунду, потому что резкая боль в районе грудной клетки сковывает все мышцы разом. Так приятно слышать эти слова. И в то же время так невыносимо. Невыносимо от мысли, что посвящены они физическому удовольствию. Что Антон просто конченный садист, которому нравится измываться над Арсом, ведь тот ему позволяет. Раз за разом. Подставляет задницу, обнажает душу — только на задницу Шастун выливает смазку, а в душу плюет. Как плюет и сейчас на все свои старательно выстраиваемые принципы, с упованием лапая идеальную задницу Попова. Антон проходится пальцами по ложбинке, подушечками надавливая на вход, чтобы прямо за ними проследовать языком, тут же выбивая новые протяжные стоны. Любимые звуки из любимого рта тайно любимого им мужчины. Любимым занятием Арсения в такие моменты является борьба с гладкой обивкой дивана, за которую невозможно зацепиться влажными пальцами, так что приходится впиваться короткими ногтями. Хочется скулить на весь офис, когда Антон раздвигает ягодицы в стороны, чтобы широкими мазками горячего языка достать до каждого миллиметра чувствительной кожи, а ноги Арсения от этих действий лишь предательски разъезжаются. Предательски колотится сердце у Антона почти что в горле, когда перед ним так раскрывается Арсений. Он зарывается лицом меж ягодиц, с упованием выцеловывая и вылизывая, не жалеет слюны, чтобы пошло причмокивать после каждого тихого стона Попова. Колом стоящий собственный член болезненно ноет от нехватки внимания. Антон пару раз неосознанно сжимает его сквозь ткань брюк и удовлетворенно мычит, отчего по спине Арсения молниеносно поднимаются мурашки, заставляя круче выгибаться. — Как же ты красив, — хрипит в молочную кожу, коротко целуя, прихватывая ее зубами, — блядски красив, Арс. Кроет. Так нещадно кроет в эти моменты, что Арсению приходится болезненно напоминать себе, под кем он извивается и почему ему ни в коем случае нельзя воспринимать эти комплименты как-то иначе, чем просто грязные фразочки для умопомрачительного секса. Он просто его заводит, чтобы точно перепало. Об этом нельзя забывать, хотя иногда так сильно хочется. А Антону всего лишь хочется, чтобы Арс увидел то же, что и он. Поэтому чуть стаскивает вбок податливое тело, отмечая про себя, как тот легко поддается, видимо, уже разомлев окончательно. Забавно. Антон был уверен, что Арс будет сопротивляться до последнего, уперто твердя о морали и нравственности, которых они лишились ещё полгода назад. Антон выуживает смазку из кармана брюк и тут же их спускает вместе с бельем, высвобождая член. Не жалея, выдавливает из бутылька на блестящий от слюны вход и трет пальцами, вводя внутрь сразу два. Старается не заострять внимание на том, что входят они без особого сопротивления. Он правда старается. Не думать о том, что в отличие от него кто-то имеет полное право иметь это тело ежедневно, нашептывая на ухо слова любви. А пока Арсений нашептывает себе под нос, как хочет глубже. Подается бедрами назад, рьяно насаживаясь, как делал это с собственными пальцами сегодня утром в душе, красочно рисуя образ зеленоглазого шатена сзади. Кто бы мог подумать, что уже через пару часов эта фантазия сбудется? Точно не Арсений. Он так сильно не хотел этого, как яростно желал. Пальцев в тесной заднице становится больше, а Арсений — громче. Он уже успел забыть, каково это — когда раз за разом мастерски нащупывают простату, потому что знают это тело вдоль и поперёк. Он может только мечтать, чтобы Антон знал так только его. Чтобы не было никаких Ир, ждущих по ночам, чтобы не приходилось выдумывать никаких парней, лишь бы вызвать ревность и наконец оборвать связь, с которой совладать не в силах. А Антон сейчас не в силах совладать с болезненным возбуждением от вида столь похотливого Арсения, который активно насаживается на пальцы, просит глубже, больше, постанывает его имя и умоляет. Умоляет насадить, оттрахать и позволить ему уже кончить. Совсем как раньше. Антон не может сдержать самодовольную улыбку — его мальчик в постели все ещё его. И он невероятно прекрасен. Антон закусывает губу, вытаскивая пальцы, чтобы наконец заменить их изнывающим от переизбытка возбуждения членом. Проводит пульсирующей головкой по колечку мышц, чувствуя, как Арс подается назад, уже не стесняясь и пытаясь насадиться. Неугомонный Арсений. Антон стискивает губы и закатывает глаза от в трехсотый раз за сегодня накрывающего жгучего удовольствия. А затем резко шлепает по ягодице, довольно скалясь, когда видит алеющий след на молочной коже. Блять, как же хочется, чтобы увидел его не только он. — Арс, просто посмотри, — шепчет Антон на самое ухо, медленно входя в тесную задницу, утопая от ощущения покорно принимающих бархатных стенок, — ты… Блять. Невероятный. Арсений в голос хнычет — его мажет. От всего. От жаркого шепота, от долгожданной заполненности, от взрывающих фейерверки в районе грудной клетки слов Антона. Опьяненный желанной близостью разум не совсем разбирает значения сказанного Шастуном, поэтому, когда тот резко заламывает его руки и подтягивает к себе разомлевшее тело, грубо вырывая тем самым из сладкого наваждения, Арс не сразу понимает, чего от него хотят. — Лисенок, я же говорю, посмотри, — длинные пальцы, что две минуты назад растягивали Арсения, сейчас грубо цепляются за его подбородок, поворачивая к себе лицо, — он так идеально входит. Блять. И только сейчас до Арсения доходит, о чем говорит Антон. Когда его лицо насильно оборачивают, показывая откровенно блядскую картинку в зеркале позади: широко расставленные собственные ноги, жесткой хваткой удерживаемые за спиной руки, мокрая от смазки и слюны задница и плавно входящий сантиметр за сантиметром член, который плотно обхватывается покрасневшим колечком мышц. Лучше бы Арс этого не видел. Теперь дикий взгляд Антона и его судорожный шепот про то, как Арс красив, воспринимается совершенно иначе. Он не может никак себе объяснить, но эта картинка настолько интимна, что вызывает мурашки по всему телу и неподдающуюся усмирению бурю чувств, которые Арсений не испытывал ещё ни с кем. Антон вообще открывал в нем много нового, раз за разом, иногда настырно, а иногда мягко расширяя границы дозволенного. Подминая под себя, прогибаясь самостоятельно, они лепили из друг друга идеальных любовников как из пластилина. Жаль, что только любовников. Жаль, что лепили. — Боже, Шаст, — Арсений скулит, прижимаясь всем телом, насаживаясь глубже, не сводя полный звериной похоти потемневший взгляд с отражения в зеркале, — вытащи. А потом войди. Я хочу посмотреть. И кто такой Антон, чтобы отказывать, когда его так умоляюще просят? Он выходит из Арса полностью с пошлым хлюпающим звуком, облизывая пересохшие губы, не в силах совладать с тем, как срывает крышу от представшей картинки, а затем, вновь поводив головкой по влажному входу, нарочито медленно входит, впечатывая на подкорку сознания каждое мгновение этого шоу. Арсений хнычет. Смотрит, не отрываясь, как медленно его заполняют, как пульсируют мышцы вокруг члена Антона, как сам Антон еле держится, чтобы не начать зверски вдалбливаться в покорно принимающее тело, лишь бы уже кончить. Арсений сам на грани. Его тело пробирает мелкая дрожь, а внутренности вместе с разумом превращаются в кашу, стирая грань реальности происходящего. Если бы его сейчас разбудили, он бы не удивился — просто додрочил колом стоящий член. Но руки по-прежнему держат за спиной, не позволяя вырваться. Да сам Арсений не особо и пытается. В какой-то момент у Антона перегорают все предохранители, и он себя отпускает. Наращивает привычный темп, вколачивается в горячее и скользкое от пота тело, зубами знакомо цепляясь за плечи. Оставляет неуместные следы, прекрасно понимая, что потом огребет за это. Потому что Арсению нужно будет как-то оправдываться перед своим парнем, а съемками историй, где Попов любит полазить по дверям, это не объяснишь. Да ничем, блять, такое не объяснишь. Но думать об этом не хочется — проще оставить на потом. Потому что сейчас — их личное время. Сейчас они оба дают волю своей внутренней тьме и слишком долго удерживаемой страсти, что резко вырвалась наружу, срывая дверь с петель. — Антон, — хрипит Арсений, откидывая голову назад ему на плечо, не в силах больше удерживать ее вес, — Антон, позволь… Я сейчас. Но Антон не позволит. Арсений это прекрасно знает. Пальцы лишь жестче впиваются в мышцы на затекших руках, которых Арс уже почти не чувствует, а рычание на ухо выдает тот самый агрессивный настрой, от которого не то, что колени подкашиваются, а все ноги просто превращаются в желе вместе с израненным сердцем. Антон не сбавляет темп, трахает яростно, чувственно, будто отрывается за все недели разлуки. Отрывается за то, что его бросили. За то, что растоптали его жалкие чувства. За то, что у самого не нашлось храбрости в них признаться. — Ты моя шлюха, Арс, — лихорадочно шепчет, себя ненавидит за это, но шепчет, зная, что только такой язык понимает его больная привязанность, — я знаю, он тебе не нужен. Ты будешь возвращаться ко мне. Каждый раз, Арс. Никто, слышишь? Никто тебя так не знает, как знаю я. Арсений с силой жмурит глаза то ли от удовольствия, то ли от подступающих слез. Антон — самовлюбленный урод, эгоист, ебучий садист, но говорит абсолютную правду. Ту, от которой хочется откреститься, закопать и забыть, где зарыто, но каждый раз пальцами рыться во влажной земле, чувствуя разрывающий на части голод. — Дай мне, — хнычет, умоляет, дрожит всем телом, но позволяет себя неугомонно трахать, сходя с ума от каждой фрикции, — дай мне кончить. Антон от накатывающих эмоций кусает его плечи, облизывает их и снова кусает. Не может насытиться, не может остановиться, пока по венам хлещет адреналин и жгучая похоть. Зверское желание, смешанное с больной любовью. Адская смесь, что не позволяет проснуться ничему человеческому. Сердце у обоих стучит так бешено и громко, что они не сразу слышат посторонние шаги в коридоре. В момент, когда ручку дергают, они оба вздрагивают, впечатываясь испуганным взглядом в неподвижную дверь. Конечно, Антон ее закрыл. Но электрический разряд прошелся по ним обоим, как по единому целому, заставляя череп покрыться мурашками, а тело — холодным потом. — Блять, — тихо проговаривает Попов себе под нос, пытаясь высвободить руки, но встречается с немалым сопротивлением, — пусти. — Они не зайдут, — шепчет Шастун, не ослабляя хватку ни на миг. А затем продолжает двигаться. Арс прикрывает глаза, кусая нижнюю губу до крови, чтобы не издавать ни звука, пока Антон раз за разом задевает простату, заставляя желудок скручиваться, а яйца болезненно ныть. Ему страшно, ему неловко, ему до чертиков это все не нравится, но какая-то больная часть в нем вопит «продолжай». И он продолжает. Продолжает утопать в накрывающих ощущениях, продолжает изгибаться, чтобы Антону было удобнее трахать, продолжает подминаться под его напором, отдаваясь ему целиком. Чувствует в один момент, как болезненно затягивается узел возбуждения в нижней части живота, как стук собственного сердца переходит на задний план, уступая место шлепкам о влажные ягодицы. В одно мгновение концентрация удовольствия достигает своего пика, все нервные окончания торкает, и Арсений чувствует, как кончает. Ярко, почти болезненно, содрогаясь всем телом, пачкая семенем диван и собственный живот. От одной мысли, что Арсений кончил без касаний, у Антона срывает и так напрочь отсутствующую крышу. Он изливается следом, чудом успев вытащить из пульсирующего входа член, додрачивая на чужие ягодицы и наконец отпуская размякшее тело, которое тут же тяжелым камнем валится на мягкую обивку. К ним больше никто не пытался ломиться в дверь, а звуки шагов давно прекратились, но оба лежат в ужасающей тишине, перебиваемой лишь их сбитым дыханием и синхронным звуком отбойного молотка, что люди называют сердцебиением.

***

— Блять, — отзывается Арсений, когда стоит у зеркала, рассматривая алеющие следы, что щедро оставил на нем Шастун по всему телу. Антон почти собрался, но специально медлил, хотел что-то сказать, возможно, даже попытаться извиниться, но духу не хватило. Когда он оборачивается на недовольного Попова, ему бы следовало его успокоить, приласкать, но никак не самодовольно ухмыляться. Дело привычки и собственной трусости — он знает. — Тебя подбросить? — Сам доеду, — выплевывает Арсений, а Антон лишь поджимает губы. Он и не думал, что тот может согласиться, но внутри теплилась крохотная надежда, что раз Арсений подпустил его к своему телу, то получится подобраться ближе, к чему-то находящемуся в районе грудной клетки. Попытаться стать чуточку больше, чем одноразовое развлечение. Одноразовым себя ощущал Арс и практически голым перед ним, хоть и стоял в брюках, торопливо натягивая футболку на торс. Голодный, хищный взгляд Антона ощущается почти физически, и от этого становится лишь невыносимо тошно. В нем плещется нарастающее раздражение и неконтролируемая злость, но тут же все гасится привычной слабостью перед Шастуном. — Он там тебя ждёт? — Антон кидает этот вопрос вскользь, что-то максимально увлеченно листая в телефоне, пока грохот в ушах от бешено колотящегося сердца лишь нарастает. Не хочет знать ответ, потому что догадывается, что он положительный. Конечно, блять, ждёт. Ездит со своим парнем повсюду, потому что любит. Потому что оберегает от всяких моральных уродов, как сам Антон, потому что заботится, не оставляет следов, а только нежно целует, трепетно обнимает, сладко засыпает, вдыхая родной запах. Каждый, блять, день. Шастун бы хотел отвезти его. Хотел бы сорвать с Арса футболку, указать на каждый блядский укус и похабные засосы, показывая, что это его работа, что это — его удел. Хотел бы получить по ебалу, хотел бы валяться на полу в коридоре, судорожно отхаркивая сгустки крови, хотел бы чувствовать боль физическую, хотел бы, чтобы хоть кто-то заставил его это почувствовать. Потому что от неумолимо грызущей нутро ревности и ядовитой ненависти к себе Антон скоро сам себе проломит череп. Лишь бы прекратилось, лишь бы отпустило. — Да. Как бы он ни был готов к такому ответу, горло в одно мгновение схватывает болезненным спазмом, а внутренности норовят самостоятельно выбраться наружу, потому что находиться в сжимающемся от ненависти организме уже невозможно. Антон коротко кивает, проглатывая тошнотворный комок, продолжая бесцельно листать соц сети, и пытается контролировать свое сбитое дыхание. Тщетно. — Тогда подкину до перекрестка, — совсем тихо отзывается Шастун, чтобы не выдать пульсирующее в висках напряжение. Но Арсению свое напряжение уже скрыть не удается. Он резко поворачивается к Антону, прожигая его напускное безразличие взглядом, желая добраться до самой его пепельно черной души, если у того она вообще есть. — То, что ты меня нагнул, не значит, что ты должен строить из себя рыцаря, — выплевывает вместе с кислотным ядом, что копился все это время внутри. Что, на самом деле, просто сублимировался из чувства горькой обиды и невыносимой боли. Это то малое, что Арс может себе позволить рядом с ним. А Антон позволяет себе наконец взглянуть на него. Посмотреть в эти наполненные ненавистью глаза, в которых до дрожи в коленях хотелось видеть нечто теплое, как было раньше. Посмотреть на красные от злости щеки, на вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь. Посмотреть и вспомнить, что только этого он сейчас и достоин. — Арс, я всего лишь пытаюсь не проебать остатки нашей дружбы, — Антон, сам от себя не ожидая, говорит искренне, пытаясь хоть как-то достучаться до того светлого и неугомонного брюнета, который когда-то бессовестно украл его сердце, даже не подозревая, — хватит делать из меня конченного ублюдка. — Наша дружба пошла по пизде ещё полгода назад, Шаст, — Арс горько ухмыляется: так, что лицо кривится в презрении, а кости нещадно ломит изнутри, — друзей не принято трахать до судорожных всхлипов и красных отметин на бедрах. — Ты сам согласился, — выдавливает из себя Антон почти жалобно, хоть звучать это должно было как встречная претензия. Он с какой-то необъяснимой надеждой смотрит в голубые глаза напротив, ожидая ответа, но получает пощечину: — И жалею до сих пор.