Глава IV
21 апреля 2026 г., 17:16
1997 год, февраль. Поместье Ноттов.
Кабинет Торфинна Нотта был похож на склеп. Тяжёлые портьеры из чёрного бархата не пропускали ни единого луча света. Единственным источником сияли свечи из чёрного воска — их пламя горело неестественно ровно, отбрасывая на стены длинные, извивающиеся тени, похожие на пальцы скелетов. Теодор стоял перед отцовским столом и чувствовал, как пол под ногами уходит в бездну. — Повтори, — сказал он. Голос звучал ровно, — Повтори, что ты сказал. Торфинн Нотт не спешил с ответом. Он сидел в своём кресле – высоком, резном, с гербом рода, вырезанным из чёрного дуба. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на все сто: иссушенное лицо, глубокие морщины, пальцы, скрюченные артритом, который не могла вылечить ни одна магия. Глаза его – холодные, серые, будто зимнее небо над Северным морем – смотрели на сына без единой эмоции. — Ты слышал меня, Теодор, — произнёс он, — Темный Лорд вернулся и война неизбежна. Ты сделаешь то, что должен. Ты сам это знаешь, это является твоим предназначением как наследника рода Ноттов. — Я не Пожиратель смерти, — ответил Теодор, и в его голосе впервые прорвалось некое похожее на страх. — Я не хочу этого и никогда не хотел. — Дело не в том, чего ты хочешь, — отец медленно поднялся, опираясь на трость с черепом вместо набалдашника. — Дело в том, что наш род всегда был на стороне победителей. Мой отец служил Тёмному Лорду в семидесятых. Я служил в восьмидесятых. Ты будешь служить сейчас. Теодор сжал кулаки. — А если я откажусь? Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Торфинн медленно обошёл стол и остановился напротив сына. Теперь они стояли лицом к лицу – старик и юноша, прошлое и будущее, которые не могли сойтись в одной точке. — Тогда, — сказал отец, и его губы растянулись в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего, — я позабочусь о том, чтобы твоя маленькая подружка заплатила за твоё малодушие. Теодор замер. — О ком ты говоришь? — спросил он, но в душе уже знал ответ. — О рыжей девочке с зелёными глазами, — Торфинн произнёс это так же casually, как если бы говорил о погоде. — Оливия Поттер, сестра мальчишки, которого ищет Тёмный Лорд. Думаешь, я не знаю? Думал, что я не узнаю, что Рождество вы проводили вместе в старом поместье твоей матери? Теодор побелел. — Оставь её в покое. Она не имеет отношения к этому. — Она – Поттер, — отец выделил это слово, словно плевок. — Она имеет отношение ко всему. Темный Лорд хочет её. Живой или мёртвой — неважно. Но если ты откажешься служить, я лично прослежу, чтобы она попала к нему в руки. И поверь мне, сын… то, что он с ней сделает, прежде чем убить, будет сниться тебе каждую ночь до конца твоих дней. Теодор смотрел на отца и не узнавал его. Хотя, возможно, он никогда его и не знал. — Ты монстр, — прошептал он. — Я реалист, мой дорогой сын, — поправил Торфинн. — А теперь слушай внимательно. У тебя есть два варианта. Первый: ты даёшь Непреложный обет. Ты делаешь всё, что тебе скажут. И твоя девочка остаётся в живых ровно до тех пор, пока она нужна Темному Лорду. Возможно, она будет еще жить. Второй: ты отказываешься. И тогда я сам отдаю её Пожирателям. Выбирай. Теодор стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты не оставил мне выбора, — сказал он, и голос его был мёртвым. — Именно, — Торфинн кивнул. — Рабастан Лестрейндж будет использовать твоё лицо. Он опытнее. Жестче. И ему нравится то, что он делает. А ты будешь стоять в коридоре и слушать. Каждый крик. Каждый стон. Каждое имя, которое она будет звать. Теодор дёрнулся, словно его ударили. Скулы свело, глаза заволокло красной пеленой. — Я убью тебя, — прошептал он. — Клянусь, когда это кончится, я убью тебя своими руками. Торфинн рассмеялся — сухим, каркающим смехом старика, который уже ничего не боится. — Возможно, — сказал он. — Но сначала ты будешь смотреть, как твою девочку ломают. День за днём. Ночь за ночью. И ты ничего не сможешь сделать, потому что твоя жизнь — единственное, что держит её в живых. Если ты умрёшь — обет сгорит, и её убьют. Если ты сбежишь — её убьют. Если ты попытаешься предупредить Орден — её убьют. Ты в клетке, сын. Он протянул руку, и из воздуха материализовался маленький серебряный кинжал — ритуальный, с рукоятью в виде змеи. — Давай, — сказал отец. — Не заставляй меня ждать. Теодор смотрел на кинжал, и перед глазами вставало лицо Оливии: как она смеялась, запрокинув голову, когда он щекотал ее; как хмурилась, когда не могла решить задачу по зельеварению; как шептала его имя ночью в пустой гостиной Слизерина, когда никто не видел. Она была всем, что у него было и он только что продал её дьяволу. — Я сделаю это, — сказал он, беря кинжал. — Но запомни, отец. Когда эта война кончится — а она кончится, и не так, как вы думаете — я приду за тобой и ни один обет меня не остановит. Он полоснул лезвием по ладони. Кровь закапала на стол, смешиваясь с чёрным деревом. Торфинн шагнул к нему, протягивая свою руку. — Непреложный обет, — произнёс он, и в его голосе звучало торжество. — Ты, Теодор Нотт, клянёшься служить Темному Лорду. Клянёшься не вмешиваться в допрос Оливии Поттер. Клянёшься сохранять свою жизнь любой ценой, ибо твоя смерть повлечёт за собой её смерть. — Клянусь, — выдохнул Теодор. Их ладони соприкоснулись. Вспышка золотого света - такая яркая, что на секунду Теодор ослеп. Жар пронзил руку, поднялся к плечу, к сердцу, впился в грудь раскалённым прутом. Он чувствовал, как магия обета вплавляется в его кровь, в его кости, в самую душу. Когда свет погас, на его ладони остался тонкий шрам - знак того, что он больше не принадлежит себе. Торфинн отступил, пряча руки в карманы мантии. — Можешь идти, — сказал он. — Рабастан придёт к тебе завтра. Ты расскажешь ему всё о своих отношениях с девочкой. Каждую деталь. Каждую привычку. Каждое слово, которое она говорила тебе, когда вы оставались наедине. Теодор развернулся и пошёл к двери, не оглядываясь. — И Теодор, — окликнул его отец уже на пороге. — Я горжусь тобой. Впервые в жизни. Теодор вышел в коридор, и дверь за ним захлопнулась с глухим стуком.***
Конец шестого курса. Хогвартс, коридор на седьмом этаже.
Они встретились у гобелена с танцующими троллями — их тайном месте, где никто никогда не искал. Оливия прибежала первой. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Записка была короткой: «Приходи. Важно. Т.» — и он никогда не писал так, если дело не было серьёзным. Последние несколько недель Теодор был странным. Отстранённым. Иногда он смотрел на неё так, будто прощался. А иногда — будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждый рыжий завиток, каждую веснушку. Она думала, что это из-за экзаменов. Дверь за гобеленом отворилась, и он вошёл. Бледный, как никогда. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию. — Тео? — позвала она, и её голос дрогнул. — Что случилось? Он не подошёл к ней. Остановился в трёх шагах, держа руки в карманах мантии, и смотрел куда-то мимо её плеча. — Нам нужно поговорить, — сказал он. Голос его был пустым. Мёртвым. Таким она никогда его не слышала. Оливия шагнула к нему, но он отступил. — Не надо, — резко сказал он. — Не подходи. Она замерла. Внутри что-то оборвалось. — Что происходит? Ты меня пугаешь. Теодор наконец поднял на неё глаза. В них не было любви. Не было тепла. Только холодная, бесконечная пустота, которая могла быть только маской — но Оливия этого не знала. — Это было не по-настоящему, — сказал он. Слова падали, как камни. — Всё. С первого дня. — Что? — её рыжие брови слегка нахмурились от непонимания того, что он пытается донести. — Всё началось не так, как ты думаешь, Поттер, — произнёс он негромко. — Мне поручили выйти на тебя. Узнать всё, что смогу: о твоём брате, об Ордене, о людях, которые окружают Дамблдора. Мой отец был и есть Пожиратель смерти, и ему нужны были ответы и, к твоему несчастью, ты была самым простым путём к этим ответам. Возможностью подобраться ближе, услышать то, что оставалось скрытым от других. Недоумок Уизли тебя предупреждал, Оливия, но ты так была уверена во мне и так мне доверилась, что просто не обратила на это внимание. Это было твоей главной ошибкой - доверять мне. Оливия покачала головой. Губы её задрожали, но она заставила себя не плакать. Ведь Теодор не может так поступить, это не может быть правдой. Однако его слова так остро впились в сознание, что начало сжиматься сердце, ладони вспотели, по спине пробежал холодный пот, а дыхание сбилось. Неужели она и вправду осталась обманутой? — Ты лжёшь, — сказала она, и голос её на самом деле был твёрже, чем она чувствовала себя. — Я знаю тебя, Теодор, ты не такой человек. Кого она пыталась обмануть? Саму себя? — Не знаешь, — отрезал он. — Ты никогда меня не знала. Я показал тебе то, что нужно было показать. Улыбался, когда нужно было улыбаться. Слушал, когда нужно было слушать. Целовал, когда это требовалось, чтобы ты открылась. Каждое слово было равносильно удару хлыста, от которого оставались раны и следы, как напоминание об ошибке. — Помнишь тот вечер у Чёрного озера? Когда ты рассказала мне о подозрениях Дамблдора про крестражи? — он усмехнулся, и эта усмешка была такой же пустой, как его глаза. — Я передал всё отцу на следующее утро. Оливия побледнела. — Ты… ты не мог. — Мог, — он сделал шаг вперёд, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то странное. Какая-то мольба, которую она не услышала. — Поэтому забудь меня, Оливия. Забудь всё. Нас никогда не было. Она смотрела на него, и мир вокруг неё рушился. Вот он - мальчик, который держал её за руку на Рождество. Который подарил ей редкую книгу по защите от темных искусств. Который сказал «я люблю тебя» в пустом классе после отбоя. Всё было ложью. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, и слёзы наконец потекли по щекам. — Я ненавижу тебя, Теодор Нотт. Мне стоило прислушаться к Гарри и Рону, но я действительно глупая, раз не сделала этого. Он кивнул – всего лишь раз. Медленно. — Знаю, — сказал он. — Так и должно быть. Если хочешь жить – то лучше сиди и не высовывайся, грязь. Он развернулся и пошёл к выходу. — Теодор, — окликнула она, когда он уже взялся за дверь. Он замер, не оборачиваясь. — Скажи мне одно, — её голос дрожал, но она держалась. — Хоть что-то было по-настоящему? В помещении повисла тишина. Теодор закрыл глаза. На одно мгновение – всего на одно – он позволил себе представить, как всё могло бы быть, если бы он родился в другой семье. Если бы его отец не был монстром и война не стояла на пороге. — Нет, — сказал он. — Ничего. И вышел. Дверь за ним закрылась. Оливия осталась одна посреди пустой комнаты, которая пахла его одеколоном. Она медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и заплакала так громко, так, как никогда не плакала раньше. Она не знала, что Теодор стоит по ту сторону двери, прижавшись лбом к холодному камню, и его плечи беззвучно трясутся; не знала, что он зажимает рот ладонью, чтобы она не услышала его слёз; не знала, что на его правой ладони, под мантией, горит шрам – свидетельство Непреложного обета, который он дал отцу: если он не разобьёт ей сердце сегодня – её убьют завтра. Она не знала ничего. Теодор поспешно ушел, иначе готов был сорваться и уйти к ней снова, рассказать всю правду и убежать куда-нибудь далеко, но случится ли это, если связан обетом несущем смерть? И Мерлин с ним, если умрёт он. Она – должна жить. Ведь она заслуживает это как никто другой, и никто не имеет права отнимать это у неё. Он лично проследит за этим. За ее счастьем, пусть и издалека и в тишине, но он сделает всё для неё.***
1997 год, июль. Поместье Ноттов, кабинет Торфинна.
Теодора вызвали к отцу глубокой ночью. Он знал зачем. Весь день он не находил себе места – метался по комнате, сжимая в руке смятую записку от Драко, в которой было всего несколько слова: «Её схватили. Она у нас в поместье.» Он хотел бежать, хотел лететь в поместье Малфоев, выбить дверь, забрать её, убить каждого, кто посмеет к ней прикоснуться. Но шрам на ладони — свидетельство Непреложного обета, который он дал отцу — горел до боли предупреждением о том, что это ошибка. Когда он вошёл в кабинет, Торфинн Нотт сидел в своём кресле и неторопливо потягивал бренди из хрустального бокала. На столе перед ним лежал лист пергамента, исписанный мелким, убористым почерком. — Садись, — сказал отец, не поднимая глаз. Теодор не сел. Он стоял, вцепившись в спинку стула, и чувствовал, как дрожат пальцы. — Что с ней? — спросил он, и голос его сорвался на хрип. Торфинн наконец поднял взгляд. В его серых глазах не было ничего, кроме холодного, методичного удовлетворения. — Жива, — сказал он, делая глоток. — Пока жива. Беллатриса сегодня развлекалась с ней большую часть дня. Круциатус, в основном. Немного Легилименции — хотела посмотреть, что девочка знает о планах Ордена. Теодор побледнел. — Ты обещал, что её не тронут, — прошептал он. — Ты обещал, что она останется в живых, если я дам обет. — Я обещал, что она не умрёт, — поправил отец. — И она не умерла. Беллатриса была осторожна. Но если ты думаешь, что Темный Лорд будет поить её чаем и расспрашивать о погоде, ты наивен даже для своих лет, сын. Он отставил бокал и взял со стола пергамент. — Хочешь узнать, что будет, если ты откажешься сотрудничать дальше? — спросил он, и в его голосе появились нотки лектора, читающего скучную лекцию. — Это отчёт за сегодня. Можешь ознакомиться. Он бросил пергамент на край стола. Теодор не двинулся с места. — Читай, — приказал отец. — Или ты боишься? Теодор взял пергамент дрожащими руками. Почерк был незнакомым — грубым, угловатым, с кляксами там, где перо слишком сильно давило на бумагу. Но слова врезались в память с первой же строки. ———————————————————————— Объект: Оливия Поттер. Дата: 31 июля. Метод: Круциатус. Продолжительность: 47 минут (с перерывами). Реакция: крик, конвульсии, потеря сознания на 3 минуты. Отмечена рвота и непроизвольное мочеиспускание. Дополнительно: Легилименция (поверхностная). Извлечены воспоминания о семейных встречах Ордена Феникса. Объект не сотрудничает, продолжает отрицать осведомлённость о местонахождении Гарри Поттера. Состояние после: сломаны два пальца левой руки (при падении в конвульсиях), рваные раны на запястьях от цепей, множественные гематомы. Жизненно важные функции стабильны. План на завтра: продолжение допроса с применением Круциатуса. При отсутствии результатов — привлечение Рабастана Лестрейнджа. ———————————————————————— Теодор опустил пергамент. Руки его тряслись так сильно, что бумага шелестела, как осенний лист. — Зачем ты показываешь мне это? — спросил он, и в голосе его не было ничего, кроме пустоты. — Чтобы ты понял, — Торфинн поднялся и медленно обошёл стол, останавливаясь прямо перед сыном. — Это цена твоего отказа. Каждый день. Каждая минута. Они будут ломать её, пока от неё не останется пустая оболочка. А когда она перестанет быть полезна — они убьют её. Медленно. Жестоко. И ты ничего не сможешь сделать, потому что обет связывает твои руки. — Что ты хочешь? — спросил Теодор, глядя в глаза отца. — Чего ты от меня добиваешься? Торфинн улыбнулся. Эта улыбка была хуже любой угрозы. — Я хочу, чтобы ты вступил в ряды Пожирателей смерти, — сказал он. — Полностью. Без оговорок, без попыток саботировать приказы. Ты будешь делать то, что тебе скажут,носить метку, присутствовать на собраниях, и если потребуется – убивать. — Я ведь уже вступил в Пожиратели, что тебе нужно?, — вырвалось у Теодора прежде, чем он успел подумать. Торфинн наклонил голову, и его глаза сузились. — Ты не понял, сын, — произнёс он тихо, почти ласково. — Это не просьба - это ультиматум. Ты либо вступаешь в ряды Пожирателей полноценно, всецело, либо Оливия Поттер проведёт остаток своих коротких дней в подвале Малфоев, а когда ты надоешь Темному Лорду — он отдаст её тебе. Кусочками. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Но есть и хорошая новость, — добавил он, и его голос вдруг стал почти деловым. — Если ты согласишься, если докажешь свою преданность… девочку отпустят. Живую. Относительно здоровую. Она вернётся в Хогвартс и будет под присмотром Кэрроу, но они её не тронут. Теодор замер. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты… ты отпустишь её? — Темный Лорд не заинтересован в том, чтобы убивать каждого Поттера, — пожал плечами Торфинн. — Ему нужен Гарри. Девчонка всего лишь рычаг давления. Если ты станешь своим, необходимость в рычаге отпадёт. Она будет жить, учиться, встречаться с кем захочет. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то змеиное. — Я прошу тебя спасти ей жизнь, — поправил Торфинн. — Любовь пройдёт. Годы лечат. Она встретит кого-то другого, выйдет замуж, нарожает детей и никогда не узнает, что ты сделал для неё. Никогда. Ты умрёшь с этим секретом, Теодор. Это твоя плата за её жизнь. В кабинете повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Теодор развернулся и пошёл к двери. — И Теодор, — окликнул его отец. — Если ты решишься на глупость — попытаешься её предупредить, помочь сбежать, что-то в этом роде… я лично прослежу, чтобы она умерла медленно. Я не шучу, сын. Твоя жизнь теперь — единственное, что стоит между ней и смертью. Теодор вышел в коридор, не оборачиваясь. Дверь за ним захлопнулась. Он прошёл в свою комнату, запер дверь, опустился на колени посреди ковра и закричал. Беззвучно. В подушку. В свои собственные ладони. Он кричал до тех пор, пока лёгкие не отказали, а голос не сорвался на сиплый, мокрый хрип.***
В коридоре, за тяжелой дубовой дверью, царил полумрак. Единственным источником света были редкие факелы на стенах — их зеленоватое пламя мерцало в такт чему-то невидимому, отбрасывая длинные, искажённые тени. Теодор Нотт стоял, прислонившись к холодной каменной стене, и смотрел на дверь темницы. Его лицо было бледнее обычного. Под глазами залегли тёмные круги — не от бессонницы, а от чего-то более глубокого, что грызло его изнутри уже много месяцев. Губы были плотно сжаты, пальцы сжимали край мантии с такой силой, что костяшки побелели. Он выглядел так, будто его сейчас вырвет. Дверь открылась. Оттуда вышел… он сам. Та же бледная кожа, те же тёмные, слегка вьющиеся волосы, та же скучающая полуулыбка на тонких губах. Двойник двигался с лёгкой хромотой на левую ногу — деталь, которую никто не заметил бы в темноте камеры, но которая резала глаз сейчас, при свете факелов. Настоящий Теодор оттолкнулся от стены и шагнул навстречу. — Рабастан, — сказал он тихо, и в его голосе не было ничего, кроме усталости. Двойник остановился. На секунду его лицо дёрнулось — неуловимое движение, которое любой другой принял бы за усталость. Но Теодор знал, что это значит. Оборотное зелье начало сдавать. — Всё прошло по плану, — произнёс Рабастан голосом Теодора, и этот контраст — чужой, грубый тембр, прорывающийся сквозь маску — звучал почти оскорбительно. — Она пока не сломалась, но это вопрос времени. Девка упрямая, прямо как её папаша. Аж тошно. Теодор молчал. Его глаза — тёмные, глубокие, полные боли, которую он не мог показать при свете дня — смотрели куда-то сквозь Рабастана, сквозь каменные стены, туда, где в темноте лежала Оливия. — Ты не должен был называть её так, — сказал он глухо. Рабастан усмехнулся. Это была не усмешка Теодора — вежливая, полускрытая. Это была широкая, жестокая усмешка человека, который любил чужую боль. — Сорвалось, — пожал он плечами. — Не переживай, Нотт, она не поняла. Она вообще ничего не понимает. Думает, что это ты её мучаешь. Ты видел её лицо, когда она смотрела на тебя? Нет, на меня? Столько боли, столько предательства… Он рассмеялся — тихим, сухим смехом, от которого у Теодора свело скулы. — Она до сих пор любит тебя, — добавил Рабастан, и в его голосе прозвучало неприкрытое удовольствие. — Представляешь? После всего, что ты ей сказал. После того, как ты разбил её сердце. И сейчас, когда я жгу её Круциатусом, она думает, что это делает её Тео. Её милый Теодор, который целовал её в библиотеке. — Заткнись, — прошептал Теодор. Рабастан не заткнулся. Он шагнул ближе, и теперь они стояли лицом к лицу — два человека с одинаковыми лицами, но с разными душами. — Ты сам выбрал это, Нотт, — сказал Рабастан, и в его голосе исчезла последняя маска вежливости. — Ты дал Непреложный обет. Твоя жизнь — в обмен на её страдания. Каждый раз, когда я поднимаю палочку, ты знаешь: это мог быть ты. Ты мог стоять там, с ней рядом. Но ты выбрал себя. Теодор дёрнулся, словно от пощёчины. — Я выбрал её жизнь, — сказал он, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое: боль, ярость, отчаяние. — Мой отец сказал: либо я даю обет, и она живёт, пока вы не вытянете из неё всё, что нужно… либо он сам придёт за ней. И ты знаешь, что он сделал бы с ней до того, как убил бы. Рабастан молчал, изучая его лицо. — Ты слабак, Нотт, — сказал он наконец. — Всегда был. Ты мог бы сбежать с ней до начала войны. Мог бы предупредить Орден. Мог бы умереть рядом с ней, как герой. Но ты предпочёл сделку. А сделка с дьяволом, мальчик… она никогда не заканчивается хорошо. Он протянул руку, и Теодор, не глядя, передал ему флягу с мутной январной жидкостью. Рабастан сделал большой глоток, и на глазах у Теодора его лицо начало меняться. Черты поплыли, перестраиваясь, обнажая истинное лицо — измождённое, жёсткое, с глубокими впадинами под глазами и тонкими, бескровными губами. Лицо человека, который провёл двенадцать лет в Азкабане и вышел оттуда не просто злым, а мёртвым внутри. Рабастан Лестрейндж вытер рот тыльной стороной ладони и усмехнулся. Настоящей усмешкой — кривой, обнажающей жёлтые зубы. — Завтра снова, — сказал он, убирая флягу в карман мантии. — Она скоро сломается, я это чувствую. Он развернулся и зашагал по коридору, хромая на левую ногу. Шаги эхом разносились по каменным сводам, постепенно затихая. Теодор остался один. Он стоял у двери темницы, за которой, в двух шагах от него, лежала Оливия. Та, кого он любил. Та, кого он предал, чтобы спасти. Та, которая сейчас ненавидела его — и была права. Он медленно поднёс руку к холодному камню двери и прижался лбом к дереву. — Прости меня, Лив, — прошептал он так тихо, что даже крысы не услышали бы. — Прости. Внутри темницы было тихо. Только капала вода. Кап. Кап. Кап. И где-то в этой тишине Оливия Поттер, вся в крови и грязи, смотрела в потолок невидящими глазами и думала о том, как ненавидит Теодора Нотта. Она не знала, что он стоит в двух шагах от неё, что он не спал уже четвёртые сутки. Что он сам хотел бы оказаться на её месте — только чтобы Круциатус достался ему, а не ей. Она не знала ничего. И Теодор молился всем богам, в которых не верил, чтобы так и осталось.
Примечания:
Жду ваших отзывов🌷
