Глава III
18 апреля 2026 г., 17:02
Примечания:
Кому интересно, то начала вести тгк: там, где осталась любовь
Воздух в подвалах поместья Малфоев пах смертью.
Оливия Поттер поняла это ещё до того, как они захлопнули за ней дверь. Рыжие, когда-то огненные волосы сейчас слиплись в грязные сосульки, свисавшие на бледное, в синяках, лицо. Зелёные глаза опухли от слёз и бессонницы. Её швырнули на пол, усыпанный белой известковой крошкой. Известь въелась в разорванную рубашку и мантию, смешалась с запёкшейся кровью на губе. Каждый дюйм тела горел после того, как её тащили по мраморным лестницам вниз, пиная каждый раз, когда она пыталась подняться.
Темница встретила её молчанием. Стены из грубого, неотёсанного гранита, с вмурованными в них ржавыми кольцами цепей. Никакой магии - Оливия попробовала прошептать Lumos, но сорвался лишь жалкий, умирающий огонёк, который погас через секунду. Гедальянский кварц. Она читала о нём в Хогвартсе. Теперь она чувствовала его кожей - как он высасывает волшебство из крови, оставляя после себя только холод и пустоту. Холод был особенным. Он поднимался из-под земли, пробирался сквозь грязную рубашку, сквозь кожу, к самому позвоночнику. Оливия попыталась свернуться калачиком, но ржавые цепи, которыми её опутали, впились в запястья и лодыжки, не давая пошевелиться. Металл был холоднее льда. Не магический. Просто железо, которое кузнец ковал для рабов - Малфои знали, что от чар есть противоядие, а от маггловского железа - нет.
Где-то слева ритмично капала вода. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдавался в виске тупой болью. Она лежала на прогнивших мешках, набитых соломой, которая давно превратилась в труху. Запах плесени, крысиного помёта и собственной крови заполнял ноздри. В углу, в двух шагах от неё, стояло ржавое ведро. Оливия заставила себя не думать о том, когда его меняли в последний раз.
Шорох. Она дёрнулась, натянув цепи. Что-то маленькое и серое метнулось у самого её бедра. Крыса. Вторая. Их глаза блестели в темноте, как маленькие чёрные бусины. Эльфы Малфоев не трогали их - Люциус считал ниже своего достоинства возиться с вредителями, но и уничтожать не велел. Пусть враг знает, что он здесь не один.
Оливия закрыла глаза и попыталась думать о Гарри. О том, как они в детстве прятались от дяди Вернона в чулане под лестницей. О том, как он смеялся, когда она корчила рожицы через щель в двери.
— Не смей засыпать, вонючая полукровка.
Голос Беллатрисы Лестрейндж разрушил это воспоминание, как осколок стекла, вонзившийся в лёгкие.
Тяжёлая дверь камеры открылась с протяжным скрипом. Тёплый жёлтый свет из коридора ударил в глаза, и Оливия зажмурилась, отворачиваясь. Каблуки звонко стучали по камню - цок, цок, цок - приближаясь.
— Посмотри на неё, — Беллатриса наклонилась, и её длинные чёрные волосы упали на лицо Оливии, когда она схватила её за подбородок, впиваясь ногтями в кожу. — Рыжая. Зеленоглазая. Вылитая мамаша, правда? Только грязная, как свинья, которая валяется в своём же дерьме.
Она рассмеялась — высоким, истеричным смехом, отразившимся от каменных стен.
Оливия плюнула ей в лицо.
На секунду в камере повисла тишина. Беллатриса медленно вытерла щёку, не сводя с девушки безумных глаз. Улыбка не исчезла с её лица — она стала только шире.
— О, у неё есть характер, — прошептала она. — Как у Сириуса и папаши. Думаешь, это спасёт тебя, девочка? Думаешь, твой братец придёт?
Она вытащила палочку — чёрную, костяную, с узорами, которые, казалось, шевелились в полумраке. Оливия попыталась отползти, но цепи дёрнули её назад, и ржавые кольца впились в запястья, сдирая кожу до мяса.
— Crucio.
Мир взорвался.
Оливия не слышала собственного крика — она чувствовала его каждым нервом, каждой разорванной клеткой. Боль не была похожа на огонь. Огонь жжёт снаружи. Это было внутри. Словно кто-то схватил её позвоночник и начал выдирать его позвонок за позвонком, ломая рёбра изнутри, сворачивая кишки в узел.
Она билась в цепях, как пойманная птица, закатывая глаза, царапая ногтями камень. С губ сорвалась кровавая слюна — она прокусила язык.
— Красиво, — пропела Беллатриса, опуская палочку. — Но я только начала.
Передышка длилась три удара сердца. Оливия висела на цепях, грязная, замученная, с мокрыми от слёз и пота волосами, прилипшими к щекам. Из носа текла кровь, смешиваясь с известью на полу.
— Где… Гарри… — прохрипела она, поднимая зелёные глаза. В них всё ещё горел вызов. Слабеющий, умирающий, но всё ещё там. — Он… убьёт тебя.
Беллатриса рассмеялась снова. На этот раз громче.
— Милая девочка, — она присела на корточки, заглядывая Оливии в глаза, и погладила её по щеке своей холодной, как у змеи, рукой. — Твой брат даже не знает, где ты. А я… я буду делать это с тобой каждый день. Пока от тебя не останется только этот рыжий клок волос на память.
Она резко выпрямилась.
— Crucio.
В этот раз Оливия не закричала. У неё не осталось сил. Из горла вырвался только хрип, похожий на всхлип, и тело забилось в конвульсиях, выгибаясь дугой на грязных мешках. Крысы в углу разбежались, почуяв запах крови.
Когда заклятие прекратилось, Беллатриса стояла над ней, тяжело дыша, с расширенными зрачками — в состоянии, близком к экстазу.
— Завтра в это же время, дорогая, — она убрала палочку. — Приводи себя в порядок. Не хочу, чтобы ты умерла слишком быстро.
Цок, цок, цок. Каблуки удалялись.
Дверь захлопнулась. Зелёное свечение в коридоре погасло, и темнота снова сомкнулась вокруг Оливии.
Она лежала в луже собственной крови и мочи, грязная, связанная, замученная. Пальцы левой руки неестественно вывернуты — она сломала их, когда билась в конвульсиях. Рёбра ныли при каждом вдохе.
Но она была жива.
— Гарри… — прошептала Оливия в темноту, слыша только капающую воду и шорох крыс. — Пожалуйста…
Кап. Кап. Кап.
Ответа не было.
***
Она не знала, сколько прошло времени.
В темнице Малфоев время текло иначе - оно застывало вместе с кровью в жилах, растягивая каждую секунду в бесконечную, пульсирующую боль. Оливия потеряла счёт дням после того, как Беллатриса ушла. Может, прошёл час. Может, сутки.
Её кормили один раз в день. В узкое окошко в двери просовывалась чья-то худая рука — домовик, который даже не смотрел на неё — и оставлял чёрствую лепёшку и кружку ледяной воды. Оливия не могла поднять руки. Цепи впились в запястья так глубоко, что кожа вокруг них почернела и распухла. Она пила как собака, припадая губами к краю кружки, поставленной на пол. Хлеб крошился в известь, и она ела его вместе с белой пылью.
Левая рука распухла до размеров полена — сломанные пальцы теперь походили на кривые, синие сардельки. Она вправила их сама, когда очнулась после Беллатрисы, закусив собственный рукав, чтобы не закричать. Зубы до сих пор ныли от того, как сильно она их стиснула.
Она спала урывками. Просыпалась от того, что крысы обгрызали подошвы её босых ног. От холода. От собственного хриплого дыхания, которое эхом разносилось по каменному мешку. И в очередной раз, когда она провалилась в тяжёлое, липкое забытье, дверь открылась снова.
Шагов было не слышно. Только тихий скрип петель, а затем — тяжёлая, спокойная поступь. Не цокот каблуков Беллатрисы. Не топот Пожирателей. Кто-то шёл медленно, уверенно, словно прогуливался по библиотеке.
Оливия приоткрыла глаза. Веки слипались от запёкшейся крови и грязи.
В проёме двери, освещённый тусклым зелёным светом из коридора, стоял молодой человек.
Лицо его оставалось удивительно спокойным, почти неподвижным, как гладь воды перед штормом. Черты мягкие, ещё хранящие юношескую незащищённость: тонкие губы, мягко поступающие скулы, аккуратный изгиб носа и тонкий шрам, пересекающий переносицу. Неброский, почти незаметный при беглом взгляде, он всё же нарушал мягкость его лица Тёмные волосы беспорядочно ложились на лоб, немного вились, как будто сопротивлялись любой попытке привести их в порядок.
Теодор Нотт. Она узнала его. Слизеринец, который доказал свою принадлежность факультету. Хитрый, скользкий предатель, который использовал ее.
— Мисс Поттер, — произнёс он тихо, почти ласково. — Как вы меня утомили.
Оливия попыталась сказать что-то, но из горла вырвался только сухой, каркающий кашель. Язык распух от жажды. Она не пила с прошлого кормления — а сколько прошло, она не знала.
Нотт шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с тихим стуком, и зелёный свет исчез. Камеру снова поглотила тьма.
— Бедная, бедная девочка, — его голос раздавался теперь совсем рядом. Она слышала шелест его мантии по полу. — Лежит в собственной грязи, сломанная, грязная. Твой брат даже не знает, где ты.
Она почувствовала его дыхание на своей щеке. Холодное, без запаха.
— А если бы и знал… что бы он сделал? — Нотт усмехнулся. В темноте его усмешка звучала как треск сухой ветки. — Примчался бы спасать свою сестричку. И мы поймали бы обоих. Два Поттера в одной темнице. Как мило. Хотя, Темный Лорд убил бы твоего братца, интересно, ты бы почувствовала что-то? Ведь не зря говорят о магической связи близнецов.
— Отвали, — прохрипела Оливия, и слово вышло таким слабым, что она сама его едва услышала.
— О, язык у неё ещё остался, — протянул Нотт. — Беллатриса, видимо, слишком мягка с тобой, да, Цветочек?
Он выпрямился. Она услышала, как он достал палочку — лёгкий свист дерева по воздуху.
— Знаешь, я всегда хотел попробовать, — сказал он задумчиво. — Круциатус на ком-то, кто действительно дорог Гарри Поттеру. Мне говорили, это приносит особое удовольствие. Но мне кажется, что использовать Круциатус на тебе, это еще большая услада для глаз и ушей: видеть как ты кричишь и узвиваешься на полу. Жаль, конечно, что не на мне, моя милая.
Оливия закрыла глаза. В груди что-то сжалось — не от страха, а от тоски и обиды к себе. Как она могла не заметить ложь? Что ее используют? Как она позволила себе довериться и влюбиться в него? Она вдохнула воздух, полный плесени и собственной крови, и задержала дыхание.
— Crucio.
Боль пришла не сразу. Секунду она просто лежала, чувствуя странное покалывание в кончиках пальцев, а затем — взрыв. Всё тело словно налилось расплавленным свинцом, который тек по венам, выжигая их изнутри. Позвоночник выгнулся дугой, затылок ударился о каменный пол, но она даже не почувствовала этого удара — на фоне магической боли он казался лаской.
Она закричала. Не так, как с Беллатрисой — тогда в крике была ярость, вызов, попытка переорать боль. Сейчас крик был просто звуком. Пустым. Животным. Она кричала, пока голос не сорвался, превратившись в сиплый, мокрый хрип.
Нотт не останавливался.
— Тише, — произнёс он спокойно, почти ласково, но заклятие не снимал. — Тише, Оливия. В коридорах хорошая звукоизоляция. Никто не услышит.
Она билась в цепях, сдирая остатки кожи с запястий. Ногти — грязные, сломанные — оставляли кровавые полосы на камне. Её вырвало — жёлчью и чёрствым хлебом, и она захлебнулась собственной рвотой, закашлялась, и боль от кашля смешалась с болью от Круциатуса, и мир стал просто белым, белым, белым…
Заклятие прекратилось.
Оливия лежала неподвижно. Из носа текла кровь, заливая губы, подбородок, шею. Глаза были открыты, но ничего не видели. Она слышала только своё сердце — оно билось где-то в ушах, неровно, панически, как загнанный зверь.
Нотт стоял над ней. Его дыхание было ровным.
— Я приду завтра, — сказал он так же тихо и спокойно. — У нас с тобой ещё много времени, Оливия. Мы только начинаем знакомиться с новой стороны.
Он повернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась. Зелёный свет погас. Темнота сомкнулась.
И в этой темноте, в луже собственной крови и рвоты, вся в грязи, с цепями, впившимися в израненные руки, лежала рыжая девушка с зелёными глазами, и её губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же имя.
Гарри. Гарри. Гарри.
Никто не отвечал.
Только крысы шуршали в углу, принюхиваясь к свежей крови.
Примечания:
Ваши комментарии мотивируют писать быстрее)
