I want to hold your hand

      — Будешь кофе? — Вместо приветствия.       — Нет.       — Какао? — Хани пропускает меня в дом и, проследив за тем, что я разулся, уходит на кухню, уверенный, что я проследую за ним.       — Нет, спасибо, не хочу. — Задумчиво-расстроенно смотрит на какой-то металлический стакан у себя в руке, с которым он открыл мне дверь, а потом, словно что-то обдумав спрашивает снова:       — Может тогда кашу? — Я ослышался?       — Чего? — То ли я не в себе, то ли он, то ли в три часа ночи нам бы спать по своим квартирам, а не перебирать возможности гостеприимства Джонхана.       — Кашу.       — Я услышал. — Говорю медленно, вкрадчиво, может быть он просто уже действительно устал. — Я просто не понял, как после кофе и какао появилась каша.       — А. — И улыбка его мягкая крошечная мне в ответ. — Я просто уже вспенил молоко, а кофе и какао ты не захотел. А из того, что есть среди моих запасов, молоком можно залить только кашу, вот я и решил предложить. Да и утро скоро, может ты готов позавтракать.       — Я, если честно, даже вчера не был готов завтракать.       Зря вот я это сказал. Хани, которого не взволновало то, что я заявился к нему посреди ночи, не потрудившись что-либо объяснить, весь как-то напрягся и… расстроился. Буквально весь. Даже длинные тонкие пальцы и кончик носа стали выглядеть расстроенными. Особенно кончик носа, чёрт бы его побрал!       — Да, кашу. Давай кашу. Я буду кашу. — Лучше съесть её теперь, потому что эту концентрированную тревогу и расстройство сил нет выносить. Ещё одна крошечная улыбка в ответ. Смягчился, успокоился, полез по шкафчикам в поисках этой самой каши.       — Есть с мёдом и орехами, а есть с яблоком. Хочешь я две смешаю? — Оглядывается через плечо, волосы эти его уже довольно сильно отросшие на глаза падают, невыносимо просто.       — Хочу.       Разрывает пакетики, высыпает их содержимое в тарелку, заливает молоком из своего чудно́го стакана, крышкой накрывает. Одно удовольствие за ним наблюдать, как-то сразу все проблемы сами собой утихают, даже почти забыл зачем сорвался посреди ночи к нему, что же так тревожило. А он тем временем снова достаёт молоко из холодильника, включает кофемашину и вспенивает ещё порцию. Достаёт какао с кроликом этим детским, заливает его, медленно и аккуратно перемешивая, и потом ставит кружку передо мной. И неважно, что я отказался, Хани всегда сделает мне какао, если я расстроен, а что ему ещё думать, если сейчас, посреди ночи, я внезапно оказался на его кухне, когда вообще-то живу на другом конце города. А кашу он мне просто хитро втюхал, очевидно, как-то зная, что я как всегда не ел. В такие моменты образ будто бы недалёкого паренька, не выходящего из дома, подзатирается, и сквозь него проглядывает словно бы древний мудрый мифический зверь, слишком мудрый для этого мира, а потому скрывающийся. За чёлкой этой длинной и причудами одна другой краше. На мгновение этого зверя можно увидеть в глазах Хани: уставший, поживший, раненый когда-то и безобразно мудрый. Но он быстро прячется. За какао и кашей ароматной, которую Хани поливает мёдом, хихикая и рисуя им сердечко, и придвигает ко мне всё это богатство.       Поэтому-то сейчас я оказался именно здесь, а не где-либо ещё, ноги сами меня сюда ведут, когда голова отказывается выдерживать происходящее в жизни. Не за кашей, конечно, и даже не за какао, это ясно и мне и Джонхану.       — Пойдём спать?       — Ты разве хочешь?       — Я-то нет, я на этой неделе уже спал. Кажется. — Хихикнул, зараза. — А тебе пригодится.       — Что именно?       — Как что? — Удивление такое искреннее, что другой бы кто точно купился, но я вижу всех его чертят в глазах, что веселятся. — Моя постель! Я чертовски хорош в постели!       — Ага. — Не шути, не шути, не шути со мной так. — Так хорошо там не шевелишься, что ещё ни разу меня не разбудил.       — Скажи, огонь? — Уже смеётся во весь голос, довольный тем, что я раз за разом подхватываю все его шуточки, пусть и бьют они меня наотмашь, но виду я не подаю.       — Пожар!       Беру пустые кружку и тарелку, иду к раковине, чтобы помыть за собой посуду перед сном, но стоит мне подтянуться к крану, как получаю шлепок по руке, а потом меня нахально отталкивают. Пальцы его тонкие кран откручивают, набирают воду в посуду, чтобы замочить и не заморачиваться сейчас мытьём, и мы с Хани идём в его комнату.       Квартира у него двухкомнатная, но вторая комната закрыта уже… Сколько? Семь лет? Именно столько там не был я, но я уверен, что и Хани там не был столько же. Тюрьма для воспоминаний. За дверью той комнаты и… ещё одна, гораздо больше, внутри самого Джонхана.       В комнате прохладно, потому что кто-то забыл закрыть окно. Я закрываю его поспешно, Хани жуткий мерзляк, но очень любит свежий воздух, а потому может до утра с открытым окном трястись, упрямо не закрывая это чёртово окно. Не знаю, что у него в голове при этом, вряд ли дело только в одном свежем воздухе, иногда кажется, что он просто хочет как можно больше чувствовать простых физических чувств, чтобы оставаться на этой грешной земле в сознании. И я думаю, что лучше пусть окно открытое, чем боль бы причинял себе или что ещё. Пусть лучше окно. Но сегодня я его закрыл, всегда закрываю, потому что сегодня Хани весь обратится в чувство заботы о том, чтобы я отдохнул, а поэтому он же действительно шевелиться не будет до самого моего пробуждения, боясь потревожить мой сон. Я первое время думал, что он тоже спит. Я ошибся, он не спит. Может, он, правда, мой сон охраняет?       — Иди ко мне, я уже готовый! — Язык твой — враг мой, Хани… Я, занавески оправив, разворачиваюсь, а он уже поперёк кровати лежит, ладошкой рядышком с собой хлопает, приглашает. — Давай разбудим наших внутренних животных!       — Ну и зачем будить уже спящих ленивцев? — Привычно стягиваю одежду, оставляя футболку, и иду к кровати.       — Урыл! — Хохочет и откатывается в сторону, отбрасывая края одеяла в приглашающем жесте. Не знаю, где он взял это одеяло, но оно огромное даже для двоих. Можно было бы подумать, что он сшил его из двух, но нет же, купил где-то, ещё когда-то давно, когда выходил наружу.       Устраивается поудобнее, взбивает подушку, укладывает на неё голову, волосы его уже так отросли. Сколько, интересно, он не приглашал парикмахера? Месяц? Два? Забыл или просто не хочет видеть кого-то чужого? Не спрашиваю, не хочу даже говорить о ком-то постороннем, когда вот так лежим рядом.       Улыбается, смотря на меня, даже не подозревая, что я хотел бы приблизиться, обнять его, прижать к себе и не отпускать никогда. Но я как и всегда остаюсь на другой части кровати, на другой подушке, просто смотрю и даже нахожу силы на ответную улыбку. Невозможно не улыбнуться ему в ответ, это его какая-то особая мудрая магия, он может вытянуть из тебя улыбку, даже если ей не было в тебе места.       — Мне нужно уехать. — В тишине наших улыбок мои слова заставляют Хани вздрогнуть, но не могу не сказать. Я ведь поэтому и приехал. И тяготит меня даже больше не причина отъезда, а необходимость оставить Джонхана. — Надолго.       Он понимает, что надолго в нашей странной дружбе, когда я и бываю-то у него несколько раз в месяц, означает что-то действительно долгое. И я знаю, как тяжело и страшно, когда кто-то уходит. Но его улыбка, пусть и чуть дрогнув, остаётся на губах, и я хочу верить лишь ей. Потому что только Хани знает цену улыбкам, когда, кажется, даже жизнь не имеет смысла, как никто знает, а потому его улыбка — мой якорь. Всегда.       — Надо попросить кого-нибудь другого теперь проверять меня пока тебя не будет, да? А то ты приедешь, а тут мумия тебя дожидается, лучше пусть меня заранее приберут. — Я цокаю в ответ. Он всегда ударяется в чернуху, когда взволнован и действительно расстроен. — Я такой хороший друг, забочусь о тебе, а ты тут цокаешь на меня.       А потом происходит что-то совсем странное, потому что Хани чуть придвигается и утыкается лбом мне в грудь, вздыхая. Впервые так близко, впервые кладу ему руку на голову, прижимая ближе к себе впервые.       — Давай будить твоих ленивцев. — Касаюсь носом его макушки, вдыхая почти умиротворённо, настолько ошеломительным кажется происходящее, что я даже не взволнован, просто не верю совсем.       — Зачем? — Бубнит куда-то в ворот моей футболки, щекотно от дыхания его.       — Чтобы сказать, что пора спать. — Поднимает голову, улыбается широко, хорошо улыбается, мне нравится эта улыбка, а потом опускает голову мне на плечо, устраиваясь удобнее. Кажется, сегодня я получил свой рождественский подарок. Пусть и одним единственным касанием головы, но мне и этого хватит.       Утром, таким мрачно предрассветным, мне показалось, что я всё ещё не проснулся, потому что Хани спал, действительно спал, а не просто лежал, охраняя мой покой. Голова его на моей руке, весь он сам буквально поперёк кровати, чтобы не коснуться, не приблизиться, хватит и одного касания за один раз, так и не пошевелился с ночи, как мы легли. Да и я боюсь потревожить, разбудить, а потому, всматриваясь в трагичную складку между бровей, делающую Хани таким трогательным и хрупким, решаю дать нам ещё немного времени на сон. Кто знает, когда Джонхан будет спать в следующий раз.       Когда в следующий раз я открываю глаза, Хани рядом нет, но из кухни доносятся звуки какой-то возни. Проснулся и не стал будить меня, как всегда.       — Кашу? — Вместо приветствия.       — Кофе. — Быть вежливым с утра — выше моих сил. Даже если с Хани, но он не в обиде.       Вспенивает своей чудо-машиной молоко, готовит кофе, смешивает всё, мурлыкая себе под нос какую-то мелодию, которую я разобрать не могу, скорее всего он сам её только что и придумал, как обычно. Я так отвлёкся на него, на все эти его неторопливые медитативные движения, попал под чары домашнего, а другого никто уже и не помнит почти, и такого уютного Хани, что совсем не заметил, как вместе с кружкой ароматного горячего кофе передо мной оказалась и тарелка с кашей, на которую заботливо была уложена тонко нарезанная свежая клубника.       — Я столько каши с детства не ел. — Я бурчу, но, конечно же, беззлобно, аккуратно поддевая ложкой клубнику, и где он её только взял свежую.       — Восполняем пробелы твоего питания. — Садится напротив с пузатой кружкой кофе уже для себя.       — Ты про кашу или вообще?       — И про кашу, и вообще. — Хихикает и утягивает у меня из тарелки тоненький кусочек клубники. Вряд ли он мне последнюю отдал, просто ему нравится безобразничать порой вот так безобидно.       — И где ты её взял с утра? Клубнику, — добавляю я, чтобы Хани не стал рассказывать мне о том, что достал кашу из шкафа, где она обычно и хранится.       — Вырастил! — Смотрю на его хитрющее лицо в поисках ответов.       — И где же ты её вырастил?       — На балконе, конечно же! — Ещё немного и я поверю.       — На балконе ты вырастил только бардак. А если б он был открытый и неотапливаемый, то и плесень бы вырастил, тут я бы поверил.       — Нет в тебе веры в людей. — Дуется наигранно, но глаза улыбаются.       — Зато сколько хочешь здорового скептицизма умещается. — Смотрю, ожидая ответа. Хани сдаётся.       — Внук тётушки одной, что держит продуктовую лавку, у неё до и после учёбы с доставкой помогает. Поэтому у меня всегда есть шанс полакомиться клубникой на рассвете.       — Как жаль, что на рассвете ты спал, зато я могу себе позволить лакомиться клубникой и в любое другое время.       — Я не спал! — Возмущение вспыхивает так яростно, что я пугаюсь, что переборщил, но Хани вдруг расслабленно смеётся. — Ладно, действительно, сегодня я даже немного поспал.       — Говорят, это полезно.       — Что? Терять контроль над происходящим вокруг, погружаясь в пучину ужасов и неизведанных граней нашего собственного подсознания? — Он говорит это словно бы в шутку, но я знаю, что это далеко уже не шутка.       — Если так смотреть на сон, то мне тоже теперь что-то не очень хочется.       — Поэтому ешь кашу и много не думай. — Каша вкусная, я почти всю уже съел. Вроде каша обычная, из пакетика. Но никто мне ещё не заливал её вспененным молоком и не укладывал сверху красиво нарезанную клубнику. Может быть поэтому так вкусно?       Мы в молчании почти допиваем свой кофе, когда Хани, задумчиво глядя на балконную дверь, вдруг как-то устало вздыхает.       — А я ведь мог вырастить клубнику. Почему ты не поверил? — Он так расстроен отчего-то, что у меня ком в горле. Коснуться хочу, ободряюще как-то, чтобы почувствовал, что я на его стороне, всегда на его стороне. Но нельзя, я знаю, он сам коснётся, если будет готов.       — Конечно ты бы мог вырастить клубнику на балконе. — Прогоняю из голоса любые намёки на тревогу или озабоченность, оставляю немного наигранного нахальства. — Только не за одну ночь. Потому что ещё вчера на твоём балконе кроме старых коробок и сломанного велосипеда не было ничего, когда я смотрел в окно.       — А вдруг я волшебник? — Успокаивается от этой глупости моих слов, успокаиваюсь и я вместе с ним.       — Почему же вдруг? Точно волшебник. — Улыбается мне, немного тоскливо, но всё же улыбается. В глазах его на мгновение почти поймал сожаление о невозможности волшебства в его отдельно взятом болезненном прошлом, но не успел, Хани не позволяет никому его поймать, улыбается уже шире, увереннее, я почти верю.       — Тогда моим первым волшебством пусть будет… — Замолчал, задумался, закусив губу, действительно пытается придумать что-то серьёзное, но наверняка опять спрячет это за шуткой. — Знаю! Моим волшебным величеством повелеваю: ты окажешься рядом как только понадобишься мне!       — О горе мне! — Я тоже умею прятать серьёзные проблемы и страхи за дурацкими шутками, я научился у тебя, Хани. — Так мы никогда больше не увидимся!       — Дурак! — Смеётся и бьёт меня ладошкой по плечу, пока я картинно заламываю руки от показного отчаяния, которое незаметно для Хани действительно разливается по телу холодной волной. Но я смеюсь вместе с ним, так надо нам обоим.       — Мне нужно ехать. — Не смеёмся больше, меня и на улыбку-то не хватает, но Хани сильнее, Хани может улыбнуться за нас двоих.       — Хорошо, что я тебя сегодня накормил хотя бы. — Изображает серьёзность на лице. — Неизвестно когда ещё теперь ты поешь.       — Хорошо, что я тебя сегодня уложил хотя бы. — Возвращаю ему крошечную колкость. — Неизвестно когда ещё теперь ты поспишь.       — Грубиян! — Показывает мне язык. Иногда ему будто бы пять лет, если не вглядываться в эти его мудрые глаза, в которых прячется древний мифический зверь.       На пороге стоя, когда я уже вышел за дверь, — никаких объятий на прощание или напутствий, как-то у нас это не принято с ним, — окликает меня:       — Возвращайся, пожалуйста, поскорее. — Если бы я мог, я бы не уехал вовсе, лишь бы не слышать скрытую дрожь в его голосе. Но вот он уже взял себя в руки и даже умудрился мне подмигнуть. — Чтобы я не тратил своё волшебство. А то это утомительно, знаешь ли.       — Я обязательно вернусь.       Мы оба знаем, что Хани не верит таким обещаниям, давно не верит. Но я всё равно даю ему это обещание, потому что он хочет когда-нибудь поверить вновь.