I want to hold your hand

      — Хани?       — А можно вырастить клубнику на балконе? — Джун, поднявший трубку, явно не ожидал услышать этот вопрос после своего приветствия, но он вообще быстро ко всему приспосабливается, так что уже через мгновение от его заминки не осталось и следа.       — Ну, если её посадить в корзину твоего сломанного велосипеда, то у неё нет шансов. — Закатываю глаза, ну и что, что он не видит.       — Дался вам всем этот велосипед. Зачем мне исправный, если я всё равно не могу им пользоваться.       — Ты мог бы гонять на нём по квартире!       — Зачем бы я стал кататься на велосипеде по квартире? — С Джуном любой диалог может приобрести окрас безумия за доли секунды.       — Ну, на сломанном-то, конечно, не покатаешься.       — Думаешь, будь он исправным, я бы катался?       — Ты постоянно ограничиваешь себя и сам загоняешь в рамки. — Он фыркнул там что ли?       — Мы всё ещё о велосипеде?       — Зависит от того, чего хочешь ты. — Мудрый и хитрый засранец.       — Я хочу вырастить клубнику на балконе.       — Тебе привезти землю, горшки, семена, саженцы, как там это называется?       — Для начала мне нужно понять, что вообще из как-там-называется мне вообще нужно и возможно ли это.       — Я спрошу у Хао. — Я не успеваю ничего ответить, как слышу, как он действительно зовёт Минхао, оторвавшись от трубки, а потом возвращается и спрашивает почти шёпотом: — А ты уже знаешь, что…       — Да.       — Но я даже ещё не договорил. — Может сколько угодно дуться, я не поверю.       — Он сам сегодня заезжал и сказал.       — И чему я удивляюсь, спрашивается.       — И что это должно значить, мистер? — Где там Хао, мои глаза уже болят закатываться.       — Это должно и значит примерно то, что я хотел задать вопрос, ответ на который очевиден.       — Ты фантастический засранец, который сам не навещал меня чёрт знает сколько времени, но который умудряется звучать осуждающе!       — Но, Хани, у меня же сессия, ты знаешь это! Я не виноват! Погоди, ай, ну! — Последнее явно не мне, потому что я слышу звуки борьбы и расстроенное джуново «ладно».       — Что бы там этот охламон не наговорил тебе, не бери в голову. — Это уже Хао. — Что-то случилось?       — И почему это что-то должно было случиться, м? — Сам не знаю почему ощущаю себя королевой драмы.       — Это так называемый предупредительный вопрос, нацеленный на то, чтобы исключить из нашего диалога все недомолвки и перейти сразу к делу или просто приятной пустой беседе.       — Что ещё за предупредительный вопрос?       — Не знаю, только что придумал. — Хао вообще-то не выглядит безумным, но я в довольно сильных сомнениях по поводу того, что это Джун из них двоих чокнутый. — Так и?       — Я хочу клубнику, — мне кажется, что я почти хнычу.       — К тебе Сунён после работы собирался, мне сказать ему, чтобы он захватил по дороге клубники? Или хочешь я закажу тебе доставку?       — Я умею пользоваться доставкой! Я не ребёнок и я всё ещё дееспособный!       — Ты же знаешь, что я не имел в виду ничего такого? — Это именно вопрос, и я обязательно должен на него ответить, как бы ни был раздражён, причём сам на себя, потому что Хао действительно не имел в виду ничего такого. Никогда.       — Да, знаю.       — Тогда в чём же дело? Ты хочешь клубнику, ты можешь её заказать, Сунён её может тебе привезти, или тоже заказать, а ещё я её могу тебе заказать, и Джун тоже может её тебе заказать, и, благодари всех богов, что он занят, иначе он заказал бы её тебе, а после приехал и съел бы всё сам.       — Я не хочу заказывать клубнику, — вздыхаю максимально горестно, чтобы не засмеяться от представленной картины, что описал Хао.       — Но почему?       — Потому что я хочу её посадить. — Воцаряется поглощающая всё живое тишина, на пару секунд, но всё же.       — Очевидно, что ты осознаёшь, что она не вырастет моментально.       — Ещё бы я не осознавал.       — Тогда скажи, чем я могу помочь тебе? Нужно что-то привезти?       — Ты же помнишь, что я умею пользоваться доставкой? — В отличие от Хао мне не требуется ответ, поэтому я продолжаю сразу: — Просто я не знаю, можно ли вырастить клубнику на балконе.       — Ну, для начала твой балкон надо разгрести от хлама, иначе сажать будем в корзину твоего несчастного велосипеда.       — И ты туда же!       — Куда же?       — Отстаньте все от моего велосипеда, ну стоит он себе там, кому он мешает?       — Например, будущему твоей клубники!       — Но у меня нет никакой клубники!       — Именно. — Я сдуваюсь в любом диалоге с Хао, потому что он почему-то каким-то странным образом и способами прав. Поэтому в ответ я молчу, а Хао меня не перебивает некоторое время. Мы немного молчим, а потом Хао прерывает тишину: — Ну, я загуглил, можно и на балконе вырастить твою клубнику. Я скину тебе пару ссылок, а на выходных могу приехать с Джуном и помочь разобрать твой балкон, потому что нам нужны будут полки, много полок, чтобы было много клубники, которой ты будешь расплачиваться со мной за мою доброту. — Я почти поперхнулся от смеха от его наглости, но он уже продолжил: — Так что? На выходных нормально?       — Но выходные уже завтра? — На самом деле, это не вопрос, и Хао знает об этом.       — Именно поэтому я деликатно даю тебе возможность оттянуть наше грядущее нашествие, чтобы ты мог морально подготовиться.       — Ещё немного деликатности с твоей стороны и я тебя убью, просто потому что мне будет неловко испытывать и дальше столько признательности.       — Это называется любовь. — Я фыркаю.       — Любовь у вас с Джуном, а у меня одна признательность в жизни. — На том конце трубки повисает молчание, и я гадаю подбирает ли Хао нужные слова, чтобы опровергнуть это или считает, что я ещё не готов к таким разговорам? Но я как всегда ошибаюсь в его мотивах.       — Если ты не находишь силы в себе, чтобы вытащить язык из задницы и признаться в том, что любишь своих друзей, то не обесценивай, пожалуйста, наши чувства, окей?       — Вау… — Это было… — Как грубо!       — Тебе полезно. — В целом не могу не согласиться. — Так что насчёт выходных?       — Я… — Я бы не хотел ни на этих, ни на следующих, конечно же, но я знаю, что оттягивать смысла нет, станет только хуже. В любом случае, я могу пережить то, что мои друзья, мои близкие люди!, ненадолго приедут ко мне домой. — Можно и завтра.       — Хм… Ты уверен?       — Конечно, я не уверен, но я осознаю все риски. — Хао как-то мягко и добродушно смеётся.       — Никаких рисков, всё холодное оружие мы выложим дома. За твои ножи хвататься не будем.       — Ну, я поверю тебе на слово.       Сунён приезжает примерно через три часа. Мы не обнимаемся, как могли бы делать близкие друзья, он просто очень широко мне улыбается, зажмурившись, как от удовольствия, а я активно машу ему обеими руками, стоя чуть поодаль. Мы действительно рады друг друга видеть, не обязательно же кидаться на шею, чтобы это показать, верно?       У Сунёна есть своя рутина в посещениях меня: его пакеты набиты набиты ништяками, которые никто кроме него мне не покупает. Я бы мог и сам их себе заказывать, но мне почему-то совестно будет потом утаивать эту информацию от друзей, а они наверняка будут опять выпытывать хорошо ли я питаюсь. Моя бы воля, я бы вообще ничем не питался, но ништяки Сунёна как-то скрашивают общую картину, а потому я никогда не отказываюсь от них и потом с удовольствием съедаю, не чувствуя никаких угрызений совести.       Сунён уже на кухне и раскладывает всё, что накупил по шкафчикам, газировка отправляется в холодильник, мороженое — в морозилку. А сам Сунён, разобрав свои пакеты по привычке ныряет в шкафчик под раковиной, чтобы собрать и вынести мусор. Упс?       — А где?       Его вопрос вполне закономерный. Я, конечно, не беспомощный и дееспособный, но вот именно мусор нужно выносить на улицу, никакого мусоропровода в доме нет, что составляет потрясающе огромную проблему, потому что жить в квартире, из которой не выносится мусор, для меня представляется страшным сном. И я бы мог пользоваться услугами клининговых компаний, верно? Но я с ужасом представляю необходимость контактировать с совершенно незнакомыми людьми. А Сунён раз в несколько дней заезжает ко мне, чтобы посмотреть какое-нибудь кино и съесть его любимую пиццу, а не чтобы проверить жив ли я, как можно было подумать. Он просто живёт недалеко от меня, и он одинок пока, так что ничего такого, никакой благотворительности, просто дружеские посиделки, ведь мы же друзья! Не знаю сколько ещё я смогу себя в этом убеждать, правда.       — Эм, я вынес. — Я отворачиваюсь и старательно делаю вид, что узор на обоях в кухне меня очень увлекает.       — Сам?       Его недоумение тоже вполне закономерно. Ведь я же не выхожу из дома.       — А что тут такого? Это же всего лишь мусорка за домом. — Я не буду ему признаваться, что это решение было необдуманным, и я перенёс две панические атаки пока шёл туда и возвращался. На обратном пути мне даже пришлось буквально лечь на лестнице, потому что я действительно больше не мог идти, так плохо мне было. Возможно, что-то в моём виде выдаёт меня с потрохами, потому что голос Сунёна встревоженный:       — Не нужно геройствовать, ладно? Делай маленькие шаги, постепенно, не торопись. — Он говорит со мной как с ребёнком, ей-богу.       — Куда уж меньше шаги? Я уже семь лет тут, Сунён, семь! Куда постепеннее, если я даже не могу вынести чёртов мусор?! — Я клянусь, я не хотел срываться, но это был тяжёлый день. И тяжёлое утро. У меня просто кончились силы и я ещё совсем не отошёл от последней панической атаки, которая была не больше получаса назад, меня ещё буквально трясёт, хоть я и не подаю вида.       — У всех свои шаги и своё время. — Я знаю, что ему проще было бы обнять меня и баюкать, чем подбирать слова, которые бы не ранили меня ещё сильнее, чем меня уже изранила жизнь, но он потрясающе чуткий, когда это нужно, поэтому он смотрит на меня не с жалостью, а подбадривающе, не с обидой за мою вспыльчивость, а вовсе её игнорируя. Ненавижу себя за то, что люди под меня подстраиваются, но и ненавижу то, что не могу пока до сих пор ничего изменить. — Всё придёт. Просто чувствуй границы своих возможностей, ладно? Я не хочу, чтобы тебе стало плохо где-то снаружи и никто не знал, как тебе помочь.       — Когда я возвращался, консьерж спросил к кому я, представляешь? Я думал, что он полицию вызовет. — Я перевожу всё в шутку, хотя в тот момент я был почти при смерти и совсем не смеялся, но Сунёну об этом знать не обязательно.       — Немудрено, ты выглядишь как криминальный элемент с этой… — он обводит рукой заросшее безобразие на моей голове, очевидно, пытаясь подобрать подходящее определение, — … прической.       — А мне нравится! — Враньё. Просто парикмахер, который приходил меня стричь последние три года, переехал в другой город, а я не нашёл в себе сил найти кого-то нового, поэтому вот уже почти пару месяцев изощряюсь в заказах нелепых детских резинок для волос. — Я выгляжу мило!       — Ты всегда выглядишь мило, и я, конечно же, осуждаю тебя за это! — Он уже вовсю смеётся, а я подхватываю этот спасительный смех — это то, что мне сейчас нужно. — Так, пиццу я заказал по дороге сюда, ты фильм выбрал?       — Нет, видимо, сегодня в дело вступает баночка желаний. — Сунён вскидывает руку, что-то вспомнив, и убегает в коридор, где бросил свою сумку, а возвращается оттуда с руками, набитыми сложенными в крошечные квадратики бумажками.       — Мне тут кое-чего насоветовали, я всё записал.       Мы идём в гостиную, и я снимаю с полки над телевизором обычную банку, полную таких же квадратиков, открываю крышку, чтобы Сунён добавил свои богатства, и хорошенько эту самую банку встряхиваю, закрыв её обратно крышкой, на которой Сунён старательно вывел в своё время кучу смайликов и сердечек.       На самом деле это, конечно же, никакая не баночка с желаниями, но мы так и не придумали ей название, просто пользуемся ей, когда не знаем, что посмотреть, предоставляя выбор на вечер судьбе, ну, и нам немного из прошлого, когда мы записывали названия фильмов, мультиков и сериалов на бумажках, которые хотели бы посмотреть. Я каждый раз с содроганием вытаскиваю очередной лот из этого бинго, боясь снова напороться на слезливую мелодраму, которых нам напихал в эту банку Джун. По крайней мере, Сунён клянётся, что мелодрамы не его, хотя и выглядит подозрительно довольным, когда мы вытягиваем одну из них.       Когда мы досматриваем шедевр кинематографа про какую-то свадебную свадьбу, где все герои под конец рыдают, обнимаются и только и делают, что признаются друг другу в любви, я слышу подозрительные звуки рядом с собой — Сунён плачет? Пока я раздумываю стоит ли мне включить свет и увидеть это своими глазами, иначе я отказываюсь в это верить, он перестаёт сдерживаться и действительно начинает плакать. Плакать и извиняться, что сбивает меня с толку ещё больше.       — Если ты мне объяснишь, что случилось, то, наверное, мне будет проще тебе помочь? — Вместо ответа Сунён ложится на диван, утыкаясь носом в подушку и почти касаясь головой моей ноги, и я, лишь поборов в себе кучу демонов в это мгновение, не отскакиваю подальше. Хороший друг бы приобнял или хотя бы погладил по голове, наверное? — Что такое?       — Я такой одинокий, Хани. — Он сжимается в какой-то крошечный горестный клубочек рядом со мной на этих словах, и это видно даже в тусклом свете телевизора. — Извини меня, я знаю, что тебе тоже нелегко, но я подумал, что так и останусь один и вдруг оно как-то всё накатило, я не хотел, извини меня.       — За такое не извиняются, ладно?       — Извини. — Сунён всхлипывает.       — И за это тоже не извиняются. — На это Сунён сквозь слёзы вдруг смеётся, а я, одержав очередную внутреннюю победу над собой, кладу ему руку на плечо и чувствую как всё его тело замирает, а потом под моими лёгкими поглаживаниями расслабляется. — Ты не будешь один, ещё обязательно встретишь своего человека. Он сразу увидит какой ты потрясающий, и ты не будешь одинок.       — Но ты ведь тоже потрясающий. — На это у меня нет ответа кроме ещё одного ободряющего поглаживания по плечу, но Сунён и не требует от меня развития мысли, потому что мы оба понимаем мои шансы на то, чтобы я кого-то встретил.       Наверное, этот кто-то должен неведомым образом оказаться в моей квартире и жить здесь, чтобы мы встретились? Других вариантов я не вижу.