Будь моим смыслом

Я с глупой улыбкой пошëл в спальню, дабы собраться. Преодолев лестницу, открыл дверь в комнату, тихо заходя в неë. В воздухе витал аромат ванили, исходящий от благовоний, ниточками струящийся вверх и размываясь в воздухе, словно мазок краски на полотне. «Мем, я жгу благовония от негатива, хотя главный источник негатива тут я» – я усмехнулся своим мыслям. Слышалось тихое мурчание Гарфилда. Я сделал глубокий вдох и прошëл к вешалке с одеждой, проводя тонкими пальцами по вещам в поисках того, что сегодня надеть. Спустя некоторое время я остановился на серых тонких брюках, что были мне длинноваты и которые мама бы точно назвала "шароварами" и завсегдашней огромной чëрной толстовке, в которой без преувеличений поместились бы ещё один или даже два человека той же комплекции, что и я. На ноги я решил обуть классические конверсы, а отросшие пшеничные волосы просто расчесал в попытках придать им человеческий вид, однако они всë равно пушились и не слушались. Зайдя в ванную, я омыл лицо ледяной водой, пытаясь немного освежиться. Капли ледяной воды стекались к подбородку, приятно скользя на неестественно светлой коже. Я посмотрел в отражение в зеркале, медленно поднимая голову, оперевшись о раковину обеими руками. В отражении был всë тот же потрëпанный жизнью парень, на бледном лице которого отражался вечный недосып и хмурость. Он смотрел на меня пустыми глазами, а усталость, казалось, была у него в заводских настройках. Я повернул голову в сторону. Острая линия подбородка, немного впалые от худобы щëки, бледная кожа и серые веснушки на щеках. Глядя на это, хотелось лишь сказать "Да, треш..." и забыть как страшный сон. Я усмехнулся этой мысли. И когда я стал таким? ...И что такого прекрасного во мне увидел фотограф? Нет, я не был лишëн обаяния, просто грациозная светлость кожи была скорее нездоровой бледностью, стройность – излишней худобой, а про бездонные чëрные колодцы глаз я вообще молчу. В них хотелось утонуть, но это не про то, какие они там распрекрасные, подобно этим нелепым оборотам в книжных романах, а про то, что там настолько не было жизни, что хотелось утопиться. Я сделал глубокий вдох и постучал себя влажной ладонью по щеке. Лучше от этого не стало. Что ж, это было предсказуемо. На последок я пшикнулся пряными духами, погладил Гарфилда, насыпав ему на всякий случай корм, и, быстро оторвав телефон от зарядки, небрежно сунул его в мятый карман брюк, скользнув на улицу и прикрывая за собой дверь. Я безэмоционально посмотрел на часы, задрав широченный рукав кофты. Хëнджин должен был приехать с минуты на минуту. Спустя пару минут издалека послышался рëв мотора, и Хëнджин на своём чернильном мотоцикле быстро, как ртуть, оказался прямиком у моего дома. Я рассеянно моргнул. Всего секунду назад его тут не было. Блондин снял шлем, и из под него показалась улыбка, которая ослепляла больше, чем вечернее солнце, светящее мне прямо в лицо, заставляя меня щурить слезящиеся глаза. – Ну что, едем? – улыбка Хëнджина стала шире. Походу, он хочет, чтобы я ослеп. Я улыбнулся в ответ и принял шлем, протянутый им. – Едем. Перекинув ногу через эту громилу, я прижался к мускулистой спине парня, огибая руками талию. Без дальнейших предисловий он вжал рычаг газа и мы молниеносно двинулись вперёд, навстречу горизонту.

***

Когда мы наконец прибыли до места назначения, я встал с остановившегося мотоцикла и осмотрелся, сняв шлем. Мы находились на обрыве вблизи пустующей железной дороги, бесконечно уходящей вдаль. Я услышал шум прибоя и гул ветра и посмотрел вниз. В пяти метрах подо мной волны разбивались о скалы и огромные булыжники, что переливались на солнце. Вокруг ни души. Лишь мы, ветер в волосах, успокаивающий шум волн и сногсшибательный вид на алый закат. – Маньяк бы привëз меня в подобное место, – я улыбнулся, поворачиваясь к Хëнджину. Тëплый ветер дул ему в спину, подхватывая его волосы, из-за чего золотистые, залитые закатным солнцем локоны лезли ему в лицо. Он улыбнулся, немного щурясь и заправил их себе за ухо. – Да-да, – бархатный смех разрезал теплый ветер. – Так тебе не нравится? – в его голосе зазвучали нотки беспокойства. – Тут чудесно, – я вновь обвëл взглядом округи и ласково взглянул на парня. На лице непроизвольно заиграла умиротворëнная улыбка. В его тëмных глазах отражался красный закат, подобно тлеющим углям. Они были устремлены в мои, а во взгляде читалось немое счастье и плавное, текучее спокойствие. – Я рад, – еле слышно. Он переменился в лице и будто с усилием перевëл взгляд на просторы дикого пляжа. Парень отошëл от мотоцикла и сел на обрыв, свесив ноги вниз и оборачиваясь на меня, безмолвно маня сделать тоже самое. Я прошëл по камням и сел рядом, зеркаля его позу. С обрыва слетело несколько маленьких камушков, и, проследив взглядом за тем, как они падают и разбиваются о скалы внизу, к своему превеликому изумлению я даже не завидовал им. Волны тихо дробили лучи закатного солнца, и вдалеке послышались крики чаек, сопровождаемые размеренным шумом прибоя. Мы не проронили ни слова. Да и нужно было. Я прикрыл глаза, делая глубокий вдох и чувствуя, как моя грудь медленно поднимается и опускается, а лëгкие наполняются тëплым июльским ветром – нос вдыхает морской бриз, а сердце размеренно бьëтся о рëбра, наполняясь спокойствием. Вдох. Выдох. И нет в этот момент чувства свободнее и умиротворëннее. Знаете, в таких простых моментах ведь весь смысл. Если бы не такие мелочи, как, например, купить вкусную булочку по пути домой, возвращаюсь после сложного рабочего дня, просто так, чтобы порадовать себя; или просто поднять голову, оторваться от телефона и на мгновение забыть о всех своих проблемах, напрочь забивших голову и просто остановиться и фотографировать закат на мыльную камеру старого мобильного телефона; пересмотреть альбомы со старыми фотографиями, наполненными теплом и счастьем; попасть под весенний дождь и промокнуть до нитки, после чего стоять в горячем душе сорок минут, сливая всю воду; читать в последние тëплые осенние деньки потрëпанную книжку, вооружившись кофе на обшарпанной скамейке в пустом парке; покормить уличную кошку, ласково приглаживая еë перед тем, как уйти. Все эти мелочи крохотными лоскутками сплетаются воедино, образуя нечто светлое, большое и тëплое, сочащиеся стеблями ромашек прямо из твоего сердца. Счастье. Если не ловить его в этих маленьких, хрупких моментах, можно сойти с ума. Самое важное в самом неважном. Самое значительное в самом незначительном. Шли долгие минуты, вечернее солнце протягивало к нашим лицам свои тëплые объятия, разливая приятное тепло от света лучей по коже, а грудь заполнялась морским ветром. – Люблю это место, – блондин повернул голову в мою сторону, смотря на меня своими чернильными глазами. – Тут так спокойно. Нет людей. Нет проблем. Он прикрыл глаза, откидываясь на локти и расслабленно свешивая голову к верху, позволяя оранжевому свету полностью опалять аккуратное лицо. Я безмолвно наблюдал за ним, ведя взглядом по его изящным изгибам. Закрытые трепещущие веки, прямой нос, оливковая кожа, отсвечивающая на солнце на высоких скулах, торчащий кадык, обрамляющий шею, на которую свисали светлые волосы, танцующие под песнь ветра, широкие плечи. Оверсайз жилет цвета молочного шоколада был накинут поверх белой свободной рубашки, небрежно расстëгнутой на первые пуговицы, оголяя ключицы, словно высеченные из мрамора, заправленная в чëрные брюки. Он был похож на картину. Выведенный аккуратными мазками масляных красок, отточенный до совершенства. Нет, это не он был отточен до совершенства, это совершенство было отточено до него. Словно он из другого мира. Словно он настолько нереальный, что если трепетно протянуть к нему ладонь, едва коснувшись невесомым прикосновением пальца, он навсегда исчезнет, оставляя после себя лишь пыль воспоминаний. Произведение искусства, передать в полной мере красоту которого не смог бы ни один художник этого мира. – Тут я могу... – спустя долгие тридцать секунд, что заполнял лишь шум волн, он наконец продолжил. – Ну, знаешь... просто… свободно вздохнуть. Я повернул голову вбок, не в силах оторвать взгляд. В голове строго звучало "хватит пялиться и ответь что-то, хватит пялиться и ответь что-то". Я сглотнул. – Тут действительно спокойно, – выдох. – Раньше, в былые времена, я приезжал сюда очень часто, – взгляд парня опустился вниз, брови медленно поползли к переносице. – В более сложное время. Лишь тут я мог забыть обо всëм и просто глотнуть воздуха. Я наблюдал за ним с понимающим выражением лица, огибая его мягким взглядом. – Подумал, тебе тут понравится, – он умиротворëнно улыбнулся, заглянув мне в глаза. – В этом месте действительно есть что-то спокойное. Ты не прогадал, – лëгкая, как поцелуй солнца на щеках улыбка раскрасила моë бледное лицо. Белоснежная чайка, пролетавшая неподалёку, села на булыжник и посмотрела на нас, склонив голову в сторону. Она выглядела очень гармонично на фоне бордового заката, расплывающегося по небу, словно разбитая бутылка дорогого вина по кафелю. Закаты. Мама передала мне свою любовь к ним. Ещё одна такая простая и обыденная, но оттого не менее прекрасная и уникальная вещь. Каждый закат – единственный в своей роде. Каждый день – на вес золота. Молния, разрезавшая небо. Нож в спину. Хрустальный бокал, разбивающийся о холодный кафель. Ящик чëрной краски, брошенный на белый холст. Удар хлыста по гладкой коже спины. Именно так ощущался этот звук, хотя для обычных людей он ничего не значил. Я дрожащими руками взял телефон, только что оповестивший меня о новом сообщении этим дурацким пиликаньем, значившим для меня слишком много, вызывавший паники – слишком сильно. Интересно, я теперь всегда буду реагировать так на простые уведомления? Моë лицо исказилось в гримасе паники, руки неистово вцепились в телефон. – Что случилось? – Хëнджин поменял положение тела, продвинувшись ближе ко мне и беспокойно оглядывая меня. Я не удостоил его взглядом, продолжая прожигать одно единственное сообщение на дисплее. "Я рядом" Удар сердца. Секунда, длиною в жизнь. Раздавшийся звук, что по новой сотряс сознание. "Тебе от меня мне спрятаться" – Увези меня отсюда. Он растерянно моргнул. – Что?.. Феликс, я не понимаю, что с... – Увези. Меня. Отсюда. Наполняющиеся слезами глаза с бешеной скоростью забегали по округе, ища его силуэт и не находя покоя, а сердце колотилось так, что норовило выпрыгнуть из груди. Хëнджин шумно сглотнул, вставая и протягивая мне руку. – Идëм.

***

Ветер в лицо. Дрожащие руки обнимают широкую спину. Огни ночного города, что проносится перед глазами, размываются в пелене слëз, словно кровь в воде. Оглушающий стук сердца и гул мотора. Запах вишнëвых сигарет и дорогого парфюма, исходящий от впереди сидящего Хëнджина. Только вперёд. Нельзя оглядываться. Я не знаю, сколько времени прошло, но Хëнджин наконец-то остановил мотоцикл, припарковывая его в сумеречном пустующем парке. Он развернулся на своëм сиденье, поворачиваясь ко мне с напряженным лицом и заглядывая в глаза, слегка наклоняя голову. – Тсс, – прикосновение больших тëплых ладоней к мокрым от солëных слëз щекам. Фотограф приблизился, прислоняя свой лоб к моему и прикрывая угольные глаза, всë ещё держа руки на моих холодных щеках. – Всë хорошо. Я рядом, – еле слышный шëпот. Я закрыл глаза, что трепетали под закрытыми веками. Мои руки были крепко сжаты в кулаки. – Дыши со мной. Вдох, – он глубоко вдохнул и я повторил за ним. – Выдох. – Вдох, – пауза. – Выдох. Его дыхание обжигало, губы были в мучительной близости, а шëпот обволакивал ощущением комфорта и безопасности. Весь мир вмиг слился лишь в стрекотание сверчков вокруг, огни фонарей, обжигающие ладони на щеках и звуки размеренного дыхания. Спустя пару минут всхлипы потихоньку прекращались, а дыхание выравнивалось. Он медленно отстранился и я заторможено открыл глаза, встретившись с его взглядом, в котором мерцали блики комет. – Порядок? – Хëнджин пробежался по мне напряженным взглядом, заглядывая глубоко в глаза. – Д-да... – я прокашлялся, придавая голосу уверенность. «Боже, почему мой голос ломается как у предпубертатного семиклассника, Феликс, умоляю, возьми себя в руки» – Да. Извини, что заставил беспокоиться. – Просто... мне написал мой... бывший. Он резко поднял на меня глаза, однако голос был мягче долгожданной кровати после сложного рабочего дня. – ...У вас какие-то проблемы? – настороженно и аккуратно поинтересовался Хëнджин, явно осторожно подбирая слова. Я сделал глубокий вдох. Если это – проблемы, то Гитлер – самый милосердный и доброчестивый человек в мире. – Мы расстались, но он преследует меня, – я потëр виски, прикрывая глаза. – Сталкеринг? Это серьёзно. Может, стоит обратиться в полицию? – беспокойство играло в его голосе ничуть не хуже, чем эти вопросы играли на моих нервах. – Нет, – во взгляде проскочила искра страха. – Нельзя, никак нельзя. Парень нахмурил брови. – Но... – Это про контроль. Преследование. Манипуляции…Насилие, – я перебил его, а тон голоса был острее лезвия ножа. Пропитанный болью и безысходностью. Ещё один глубокий вдох. – Как физическое, так и моральное, – продолжил я на выдохе. – Про манию. Абьюз. Каждое слово – словно удар хлыста. Я прикрыл глаза, переходя на шëпот и что есть мочи сжимая челюсти. – Мне никогда от него не сбежать. Хëнджин всë также сидел на мотоцикле передо мной, находясь в тридцати сантиметрах от моего лица. Его взгляд наполнился горьким сожалением, но губы оставались безмолвными. Он молча притянул меня к себе, прижимая мою поникшую голову к своей широкой груди и бережно охватывая меня обеими большими руками. Большая грудь – большое сердце. Я безвольно упал в его объятия, обмякая. Блондин осторожно погладил меня по голове, прижимая ближе, пока я вдыхал запах сигарет, моря и парфюма с его рубашки, позволяя себе закрыть тревожные глаза. В этот момент я понял, что я снова дома. Самое безопасное и спокойное место в мире. В сумеречном городе было прохладно, но рядом с ним – тепло. Внутри у меня было так же пусто, как и в этом парке, но, казалось, в этот самый миг, в ледяной пустоте, отстаивавшейся внутри меня годами появилась крохотная искра надежды. Мы ничего не говорили, продолжая сидеть неподвижно. Да и не нужно было.