Будь моим смыслом

Сеул оседал дорожной пылью и шумом душной толпы на кончиках сжатых от мнимого напряжения пальцев. Мимо проносились дорогие машины, по красивым улицам с выложенными скатертью плитками как всегда спешило множество людей, сливаясь в моем взоре в очередные блеклые мерцающие силуэты. И даже иногда забывается, что у всех этих людей есть история, цель, мотив. Они бегут от чего-то или кого-то догоняют? Ждут ли их там, куда они так спешат? Сминая на секунду тяжелые веки, я повернул с людной площади в сторону вокзала, чтобы вскоре оказаться на привычной для меня дороге. Это был травянистый парк — шум листьев успокаивал, а приятный ветер, какой бывает в конце июля обдул напряженное лицо, разглаживая тревожные складки меж бровей, и я позволил себе выдохнуть колкое беспокойство, что закралось куда-то под ребра, не позволяя свободно дышать. Выдохнуть, словно дым от сигарет. «Если бы не работа, ни в жизни бы больше не приехал в эту бешеную столицу», — опустил я глаза прочь от палящего солнца. Июльский отпуск был почти окончен, и я должен был решить вопросы насчет моей дальнейшей деятельности как музыканта. Захотелось завыть от мысли о том, что на следующей неделе мне нужно уже доделать ноты для новой мелодии, а всего через две — официально перестать убиваться от этой мерзкой реальности и провести несколько полноценных выступлений. Нет, я любил музыку. Я жил ей. Живу. Она для меня — всё. Но сейчас мне хотелось лишь зацепиться за что-то, чтобы почувствовать воздух в легких и постараться подольше остаться на плаву, или же окончательно потонуть. Тонуть, пока не достигну самого дна было бы очевидно легче и даже привычнее, но сейчас новые друзья не позволяли мне постоянно оставаться со своими демонами наедине. Наверное, это хорошо. Наушники как назло разрядились, а сердце сегодня словно решило сойти с ума. Иногда я даже жалею о том, что снова начал чувствовать то, как оно бьётся. С того самого дня, когда я повстречал Хёнджина, таких моментов было всего несколько. Особенно выделялось среди них то раннее утро, когда я увидел то, как он, практически бездыханный, лежит на холодном кафеле пола собственного подъезда. Будто то бы стук сердца оглушил меня в тот момент. Будто бы я пожалел о том, что оно бьётся. Чувствует. Болит. Тогда мне действительно показалось, что я потерял Хвана. Что я потерял его навсегда. Как же душно. Протерев вовсе не от жары вспотевший лоб, я наконец остановился рядом со знакомым высотным зданием светло-бежевого цвета, задрав голову вверх и жмурясь от солнца. Большие окна открывали взору просторные кабинеты, а из второго этажа как всегда доносилась мелодичная, легкая игра на фортепиано. Она лилась из распахнутой оконной рамы, растекаясь в воздухе и смешиваясь с шелестящими деревьями и отдаленным гулом толпы. Войдя в дверь, я услышал знакомый звон крохотных колокольчиков над ней и вдохнул еле уловимый аромат ванили, спокойно прикрывая уставшие глаза. Тут всегда был будто вакуум, в коем царила светлая тишина, прерываемая лишь доносящейся отдаленной мелодией с верхних этажей постройки, что когда-то была для меня домом. Больше, чем домом. Пыль кружилась в просвете от окна, кривым лучом выжигаясь на светлых плитах, и я вдохнул это умиротворение, каким было пропитано тут абсолютно все, замерев в дверях. — Феликс! — я слегка дернулся от звонкого заботливого голоса, что доносился от белой стойки регистрации. — Ты тут как всегда словно размазанное чернило на белой бумаге, — улыбнулась женщина средних лет, и я сделал это в ответ. — Здравствуйте, — я слегка поклонился, отряхивая черный тренч, и искренние морщинки зацвели рядом с её карими глазами. — Господин Хюн Ки в своем кабинете. Как всегда, — тихо выдохнула она, опуская глаза, и я с легкой ухмылкой кивнул, направляясь дальше по коридору. Ступая по мрамочным ступеням академии, я предвкушал встречу с работодателем. С давним учителем. Со своим наставником. В залитым солнцем бежевом коридоре пронеслось эхо моего тихого стука, и дверь из светлого дерева с негромким скрипом приоткрылась, повинуясь ветру от раскрытого нараспашку окна кабинета. — Войди, — строгий, но при этом до контрастности мягкий старческий голос раздался из просторной комнаты. Я вдохнул и тихо, почти не дыша ступил в кабинет, проходя к его середине. Глаза остановились на фигуре статного мужчины в возрасте, что сидел ко мне спиной за фортепиано, в безмолвном ожидании склонив голову. Из распахнутого от жары окна доносились смех ребятишек и звонкие переговоры птиц. Зеленая листва валунами раскачивалась на ветру, тихим шелестом убаюкивая его порывы. Прошла минута. Две. Наконец он лишь тихо фыркнул, с глухим стуком закрывая крышку обширного музыкального инструмента. — Феликс. — Господин Хюн Ки, — глубоко поклонился я, а на лице зацвела мягкая полуулыбка, когда наставник повернулся ко мне и я окунулся в теплые воды его карих глаз. — Как ты отдохнул? — осторожно поинтересовался мужчина. В голове всплыли ночные кошмары, панические атаки, всплески разочарования и сталкеринг, но я лишь зачесал отросшие волосы назад, кротко улыбнувшись, вспомнив заботу Сынмина и красивые закаты. Вкус хорошего кофе и искреннюю улыбку на Хёнджиновых щеках. Мягкую шерстку Пыли и свежий воздух после дождя. — Бывало и хуже, — я посмотрел отражающими зеленые деревья и яркость солнца зрачками на него. Это было искренне. И этого было достаточно. — Что ж, — статно поправил свои очки давний друг семьи, тихо вздыхая. — Рад, что ты не слишком далек от того, чтобы быть в порядке, — промолвил он. Я лишь молча слушал, уважительно кивнув. Конечно, он все понимал. Господин был почтенным другом отца. После аварии, к сожалению, никто не смог забрать меня к себе на попечение, так что меня пришлось отправить в детский дом. Но наставник, тоже не имея такой возможности был единственным, кто хоть как-то взял меня под крыло. Он познакомил меня с музыкой. Обучил играть на пианино, научил нотам и сольфеджио. Когда мог, то помогал мне с домашними заданиями в школе, утирал мне слезы, когда меня, будучи несносным малолетним мальчишкой, обижали, и я сбегал со школы; и даже давал мне очень дельные советы, наставляя, пока я тихо рос. Рос у него на глазах. Я больше не ходил в школу, надо мной не смеялись на учебе. Я не рыдал, когда меня обижали в начальных классах и будучи чуть постарше не приходил «домой» пьяным, получая выговоры от сотрудниц детского дома, выслушивая «Тебе всего шестнадцать!». Я больше не дрался с хулиганами, чтобы потом ходить с синяками и разбитым носом и не плакал каждую ночь. Я не терпел побои от детей в детдоме и не сидел, насупившись, в кабинете у директора за курение в школьных туалетах. Больше не пытался забыться в наркотиках и не лежал под препаратами на полу чьей-то обшарпанной однушки вместо пар. Моим телом уже не пользовались, как предметом для удовлетворения своих мерзких сексуальных желаний. Меня больше не зажимали чужие скользкие руки, заставляя кричать от боли, но при этом я крупицами сознания понимал, что никто меня не услышит. Знал, что это повторится. Я уже не убегал от терзаний, а молча глотал их. Физическая боль же со временем сменилась моральной, и я тщетно пытался повернуть это вспять. Кто же знал, что сердце болит сильнее плоти? На руках уже не появлялись новые порезы и я не прожигал себя ненавистью ко всему миру. Она сменилась тлеющими углями ненависти к себе. Но теперь я закончил университет, у меня был настоящий дом, коты, работа и достаточно денег, чтобы можно было нормально существовать. У меня даже были друзья. Но в глазах господина Хюн Ки я был настоящим. Уже другим, но все же собой, каким я был и менялся с раннего возраста и до сих пор. В них сейчас отражался просто мальчишка с израненным сердцем, которому пришлось рано повзрослеть. Просто Ли Феликс с веснушками на щеках и грустной улыбкой. Просто робкий пианист. Просто человек. И это видение меня я считал истинным. — Ты знаешь причину, по которой ты все ещё здесь, мальчик, — негромко озвучил мужчина, и я склонил голову. «Отец» — Однако, твой ум отточенный, как острие ножа. Ты всегда был способным учеником, — учитель встал, расправляя старческие плечи и медленно подошел ко мне — руки педантично сомкнуты за спиной, на впалых морщинах отражается свет лета. — Твой отец бы гордился тобой. Как горжусь и я, — выдохнул он, и наши глаза нашли друг друга. — Спасибо, мастер, — тихо вырвалось у меня изо рта, а в грудине поселилось что-то теплое. Учитель кротко улыбнулся. — Я дал распоряжения относительно твоей дальнейшей деятельности. Подойди, пожалуйста, к стойке регистрации, — смягчился голос рядом, и я вновь прислушался к щебетанию птиц за окном, глубоко поклонившись. — Ну что ж, а теперь ступай, — на его осунувшимся лице появилась мягкая полуулыбка. Мраморные ступени светлого здания отблескивали кружащиеся в тишине частицы пыли на солнце, когда я выходил из возвышающейся над зеленеющим парком постройки. Миновав парк и площади, я уже шел по залитой солнцем платформе железнодорожного вокзала. Противный желтый круг светил в глаза, а в руках неудобно была зажата тонкая папка с данными по работе, что мне любезно отдали на стойке регистрации, и я раздраженно пытался зажечь сигарету, плотно зажатую в напряженных губах, но палец то и дело соскальзывал с бегунка зажигалки, а ветер задувал все вспыхнувшие огоньки пламени, когда мы вдруг столкнулись с куда-то очень спешившим незнакомцем со множеством бумаг в руках. От столкновения они вдруг разлетелись, подхваченные ветром. Мы на секунду замерли на месте, смотря друг другу в глаза, и так и не зажженная сигарета небрежно выпала из моего рта. Многочисленные рисунки и аккуратно выведенные чернилами записи разлетелись, как фейерверк, а он всего-то потер лоб, улыбнулся мне и сел на корточки, чтобы собрать все разлетевшиеся листы. «Какой же я дурак» — ладонь секундно встретилась со лбом и я начал без конца извиняться, опускаясь, чтобы помочь собрать разбросанные листы, пока их не унесло ветром. Собрав все бумаги, мы замерли посреди шума толпы, деревьев и дорожной пыли, чтобы наконец подняться. У парня были зеленые, убитые окрашиваниями волосы, заплетенные в небрежный хвостик. Под рукой покоился исклееный стикерами, полный маркеровых надписей скейт. На нём была бежевая огромная толстовка и поношенные синие кеды с цветными бусинами, вплетенными в шнурки. Взгляд моих глаз упал на два прокола под нижней губой и все исколотое, увешанное множеством цепей и минималистичных серьг левое ухо, пока правое было нетронуто. Он беспечно вздохнул, без ткни злости смотря на наручные часы. — Всё равно опоздаю. Я, не зная что сказать, опустил взор вниз, чтобы тут же наткнуться им на нетронутую сигарету, что случайно упала у меня из губ. С тихим вздохом наклонившись, я выкинул её в близстоящую урну. Паренек проследил за этим жестом с нечитаемой ухмылкой. — Никогда больше не променяю воздух на сигареты. — Что? — В былые времена я выкуривал напополам пачку сигарет с другом, которым дорожил, когда мы были студентами, лишь бы он не травил себя, — он тихо фыркнул, смотря вникуда. — «В былые времена?» — негромко переспросил я, стоя под светящим, но совсем не согревающим солнцем. — Что ж, у всего есть свои последствия, — мрачно улыбнулся мне незнакомец. Он лишь на секунду опустил глаза. — Ну, мне пора идти, — тут же улыбнулся парень. — Давай впредь оба будем осторожнее. Ты славный! — вскакивает на скейт он, мигом уезжая в противоположную сторону, тарахтя по бетонным плитам вокзала колесами потертого скейта. Я непонимающе уставился ему вслед, едва осознав, что произошло — было уж это слишком быстро. «Он так быстро сбежал?» Лишь на секунду мне захотелось догнать этого странного незнакомца, однако по громкоговорителю объявили приезд нужно мне поезда, и я в странных чувствах зашел в забитый вагон.