Зарисовки

Она смотрела на него и понимала: друзья ее обманули. Они не специально, конечно. Откуда им знать, что это неправда? Что это не он. Они же не знают его так, как она. Они только на внешность ориентируются, да на документы. А лицо его, хоть и выглядело сейчас жалким, но определенно походила на лицо человека именем которого его все называли. Только вот смотрела она сейчас на оболочку человека перед ней и понимала: это не он. Нет в нем того, что должно быть в настоящем Стасе Карпове: ни привычной ухмылки, ни иронии и насмешки в глазах, ни силы хищника, что всегда чувствовалась в каждом его движении, ни даже просто жажды жизни. А еще не было самого главного, чего-то исключительно Карповского, от чего пробирало до дрожи даже опытных офицеров и криминальных авторитетов. В нем просто не было Стаса. Перед ней же стоял труп. По какой-то нелепой случайности все еще дышащий и глядящий на нее отчаянными несчастными глазами мертвец. Чего он ждал от нее? Жалости? Сочувствия? Глупо. Она чувствовала лишь брезгливость и раздражение от его присутствия. Ей не хотелось здесь стоять здесь, в заснеженном парке, с ним, слушать его хриплый тихий голос, вдыхать больничные запахи, исходящие от его одежды и мерзнуть даже в своей вроде бы теплой шубе. А хотелось вернуться в кабинет, наполненный теплом и запахом кофе, хотелось взять происходящее вокруг под контроль, вернуть жизни ребят к обыденности и просто работать, по мере возможности не нарушая Закон. Да, а еще мира во всем мире. Эх, мечты, мечты… Ладно, нужно разобраться с этим поскорее и вернуться к ее проблемам. А у нее их и без того достаточно. — Помочь? — один его нелепый вопрос, и вдруг все изменилось. Перестал иметь значение холод, растворился в морозном воздухе противный запах, потеряли смысл все ее размышления и неудобства, и даже ее проблемы отодвинулись куда-то на второй план. И причиной этому было одно: она его узнала. С трудом стоящий на ногах, не способный контролировать даже себя и свои эмоции, и больше смахивающий на бомжа, чем на подполковника полиции, он предложил ей помощь, ни на секунду не задумавшись. Это было странно, но в то же время настолько в стиле Карпова, что Ира на секунду опешила. И вот уже сквозь туман препаратов в его глазах промелькнул знакомый сарказм, а потом он использовал одно из своих потрясающих карповских сравнений, и последние сомнения отпали. Она вдруг увидела под всей этой мишурой, под небритой рожей и запавшими глазами того самого, такого знакомого и почти что родного Стасика. Наверно, лишь поэтому она решила рассказать ему, во что умудрилась вляпаться. Никому старалась не говорить, опасаясь нарваться на предателя. А ему вот сказала. Потому что это был Карпов. Потому что она его узнала. Потому что Стас никогда не предавал своих. А в том, что она «своя» сомнений не было, иначе не стоял бы он теперь перед ней сейчас, забрасывая ее кусочками своей «карповской» философии. Она не надеялась на его помощь, не рассчитывала и на совет — теперь она и сама умная. Ей просто захотелось поделиться с кем-то, кто ее поймет. И он понял. Понял, наверно, даже больше, чем понимала она сама. Что Ира по уши в дерьме. Что она пока не знает, как быть. А еще, что победа в этой войне для нее и ее людей может стоить очень дорого. Больше они не говорили об этом. Он не мог ей помочь, и она об этом знала. Ира пообещала подумать над его просьбой о работе, что в переводе с языка Зямы значило «хорошо, сделаю», и они разошлись.  Вот только мыслями Ира постоянно возвращалась к заснеженному пустому парку и оставленному там осколку своего прошлого. Такому же разбитому и расколотому на кусочки, как и она сама, но все еще живому. И тогда она решила, что непременно должна будет ему помочь. И не только с работой. Она и сама не была уверена, почему для нее это важно. Может, ей просто был нужен хоть кто-нибудь, кто еще помнит ее настоящую? Не эту жестокую железную леди, мановением руки решающую казнить или миловать, а ту, что внезапно увлеклась фэншуем и заставила своих подчиненных по десять раз переставлять мебель в ее кабинете, потому что «энергия фокусируется неправильно, тут написано». Ту, которую волновала ее фотография в милицейском календаре. Ту, которая так и не смогла выстрелить в человека. Может, поэтому Ира насторожилась, когда в следующую встречу Карпов обратился с ней с «последней» просьбой: достать ему ствол. Он говорил о защите и самообороне, а потом обещал, что больше она его не увидит. А еще заверил, что его слову она все еще может верить. А Ира смотрела ему в глаза и не видела в них той жажды жить, о которой говорил ей Стас. А ведь Зимина была когда-то следачкой, и довольно неплохой. И сложить друг с другом слова: «в последний раз» плюс «ствол», а потом сделать вывод было для нее задачей легкой.  И вот снова она смотрит на осколок человека перед собой. Вновь она узнает, и не узнает его одновременно. Стас Карпов, которого она знает, никогда не стал бы совершать самоубийство. Просто потому что слишком ценил жизнь. Но если уж Стас и решился бы на подобное, то он бы застрелился, потому что он — мент до самой последней вакуоли в каждой клетке. И это не вылечить, не заглушить ни препаратами, ни наркотиками, ни алкоголем.  Ира точно знала. Потому что сама такая же. А значит, он непременно станет искать пистолет на стороне, раз уж она отказала. И ведь найдет же рано или поздно. А стоит только одному из его недоброжелателей понять, зачем Стасику ствол, как его ему подарят, ленточкой перевяжут для красоты и даже помогут, если вдруг Стасику сложно самому. А значит, проблему это не решит. Карпову нужна помощь, и это Ира понимала. Вот только ни жалость, ни участие его не вытащат. Он вон и так утопает в жалости к себе. Бедный, несчастный, все его ненавидят и никто не любит… Он хочет просто закончить это. Вот только обломается. Потому что она уже решила, что он нужен ей. Только как спасти того, кто себя спасать не хочет? И в ее голове вдруг начала формироваться идея… Стасику нужен стимул жить? Стасик его получит! Дальше все по плану: отправить за Карповым Пашу с Ромой, прижать барыгу, обрисовать ему ситуацию, оговорить четкие условия его освобождения, потом извлечь пистолет- безударник» из хранилища и проследить, чтобы сделка прошла успешно.  Но самое сложное будет утром. Как заставить раненного зверя встать с колен и бороться? Только разозлить. Довести до крайней степени ярости, чтобы пелена на глазах, чтобы ненавидел, чтобы захотел жить всем назло.  Дело осложнялось препаратами, которые влияли на рассудок Карпова. Ира не была уверена, насколько сильно они подавляли его эмоции. Если она надавит слабо — Карпов все же покончит с собой, а если передавит, Стас ее просто загрызет. Игра на грани: страшно, но необходимо.  И в сторону жалость, ностальгию и прочие добрые чувства. Она должна сейчас быть сукой для него. Зимина говорит, что вновь спасла его жизнь, но это ложь: она спасает её прямо сейчас. Когда бьет его своими злыми словами наотмашь, вонзает жестокий стеб под ребра и сыплет издевками на грани, упиваясь собственным превосходством. Смотрит ему в глаза и не жалеет. Карпов не котик и не песик, ласка его не спасет. Карпов — волк без стаи, и спасет его только бешенство, ярость, что уже тлеет угольками на дне его глаз, там, куда не достать препаратам.  Вручить ему электрошокер, и в качестве последнего аккорда: — И да, Карпов. Если с помощью этого ты решишь покончить с собой, пригласи нас с Пашкой посмотреть. Мы же не можем пропустить такое шоу! Все, теперь он ее ненавидит окончательно и бесповоротно, хочет уничтожить, разорвать на мелкие части, возить клыки под ее кожу и рвать, захлебываясь горячей кровью. Любая попытка покончить с собой вызовет у него отвращение. Ира не удивится, если после их ухода Карпов раздолбает половину своей квартиры. Ярость — это правильно, это хорошо.  И да, сейчас он хочет убить ее, но после… После, когда найдет другие причины жить, когда найдет свою любовь и обзаведется семьей, когда поможет своим друзьям, когда снова полюбит эту суку-жизнь, он обязательно примет то, что она сделала для него. Он поймет и оценит, она уверена.