Людям нужны люди

- Габи, пожалуйста, отойди от Бертольда, иначе наше занятие закончится в стенах больницы и полиции, - устало вздыхает Леви, присаживаясь перед зареванным, не по годам высоким, худощавым и нескладным мальчиком. И без предыстории понятно, для чего родители отдали его в секцию: Бертольд от книжек отлипал за десять секунд до выхода Аккермана из, так называемого, преподавательского кабинета (на деле, это коморка с инвентарем, в которой как-то поместились стол, стул и разваливающийся шкафчик), говорил то слишком тихо, то, неосознанно, слишком громко, пугаясь собственного порыва и вновь затихая; путался в конечностях, что свисали, как кости скелета, и не давали встать в правильную стойку или поставить блок. Это был один из этапов взросление, где ты чувствуешь себя не таким, никуда не вписываешься, пытаешься познать свое тело, которое меняется быстрее, чем ты успеваешь к нему привыкнуть, и учишься постоять за себя: если ты хоть чем-то отличаешься, чем бы то ни было - жди того, что придется развивать не только умственную силу, но и физическую. Бертольд развивать эту силу не желал: он отсчитывал минуту до конца занятия, чтобы вновь взять в руки бережно хранимую хрестоматию и погрузиться в мир, который только предстоит узнать или уже не узнать никогда. Не то, чтобы Леви собирался делать из него киборга-убийцу, но и объяснить ребенку, мол, послушай, тебе определенно нужно научиться паре приемчиком, иначе будет слишком поздно, он тоже не мог. Только и оставалось, что вовремя забирать книгу из костлявых рук, следить за правильностью движений, и пытаться распутать тот узел, в который себя завязал мальчишка. Иногда, как сейчас, "помогала" Габи: едва увидев проблески побега Бертольда в сторону лавочек, что одним длинным рядом расположились у окон, она хватала его за рукав, показывая старые или новые приемы в действии. Словами она никогда не объясняла - это было по части Леви и Фалько, который сразу же подбегал и оттаскивал (едва ли, просто просил отпустить Бертольда) Габи. Из Габи он тоже не собирался делать машину для убийств, но она и сама была не прочь стать машиной хотя бы по самообороне. - Ну и что мне с тобой делать? - спрашивает он у мальчика, что побледнел и будто уменьшился под тяжелым взглядом мужчины. - Мне такое не нравится. - Какое? - Насилие, - голос его в начале слишком тих, но под конец он срывается, хрипит и выкрикивает, чем пугает все еще непривыкшего к таким перепадам громкости тренера, - насилие порождает насилие. Я ничего не хочу порождать. - Эй-эй-эй, зачем ты так меня обижаешь? - книжки Бертольда полезные, и даже слишком. Или же это дети сейчас умны не по годам? - я не хочу, чтобы ты делал кому-то больно. Но я так же не хочу, чтобы кто-то сделал больно тебе, понимаешь? - он немного наклоняется вперед, чтобы быть наравне с ребенком и заглянуть тому в глаза. Проклятый низкий рост, он согнулся едва ли в четверть, - все, чему я вас здесь учу должно быть применено в крайних случаях, только при самообороне. - Не думаю, что Габи знает об этом. - Тебя напрягает Габи? - Такие, как она. Что ж, это будет тяжело. - Габи это делает не со зла. Она энергичная, ей на месте не сидится, и все хочет изучить и опробовать. Но она тебе зла никогда не причинит, и едва ли кому-то. Но есть люди, которые совершают поступки без благих намерений, а просто потому что. И вот от таких людей я хочу тебя и всех вас уберечь, понимаешь? - Бертольд , подумав, кивает, поднимая свой взгляд на Аккермана, - я не хочу вас сделать такими, как они. Я хочу, чтобы вы были куда благородней. Мальчик выглядит озадаченным, будто весь его мир рухнул и теперь придется возводить новый. Удивительно, что Леви эти эмоции и переживания может считать прямо с его лица: непонимание, осознание, осмысление. С детьми легче, чем со взрослыми: взрослые упрямые, боятся, что если нарушить их вековые устои, то вся жизнь полетит крахом. Дети же открыты ко всему новому, готовы взглянуть на все под другим углом, и подумать на тем, какая точка зрения им ближе. Взрослые опасаются за жизненные установки, что шли с ними рука об руку несколько лет: потеряв их, они потеряют что-то важное, на чем держалось их мироощущение, на чем они выстраивали свои отношения и свое окружение. Потеряют то, что делало их ими, и совершенно не хотят строить все вновь. Дети удивительны, и Леви, действительно, рад, что общается с ними и, хоть и совсем чуть-чуть, но участвует в их становлении (не как модель для подражания, а как путеводитель, что направляет, но на их пути, а не на тот, который бы был ему удобней). - Я понял, - кивает Бертольд, - но Габи все равно меня пугает. - Не одного тебя. Шарф Эрвина греет, и речь не только о шее, рте и носе, что только помещаются под ширину ткани. Речь о том тепле, что разливается внутри, ощущается под кожей, в венах, течет по легким и достигает сердца. Сердцу жарко и сердцу мало места, оно хочет пробить себе путь и быть увиденным, и Леви ощущает не только прилив, но и тугую боль. С детьми просто, ему с ними просто, а со взрослыми тяжело, и это лишь потому, что они все усложняют. Кому, как не Леви, это знать, он в этом мастере - накрутить и запутать самого себя, поймав в паутину и других в придачу. Сейчас единственно верный шаг - спросить прямо или предпринять что-то самому. Но спросить - это и есть предпринять. Так и что тогда остается? Лишь кутаться во все еще пахнущую Эрвином ткань, и вдыхать, пока все легкие не будут заполнены и на подкорке не запечатлеется аромат, что ассоциировался только с прохладной осенью, шумом детских голосов, фонарным светом и Эрвином - мужчиной, который ему нравится. В деревянное окно второго этажа лестничной клетки курит Эрен. Видеть его в любое время дня стало привычным и совсем неудивительным. - Из-за тебя все цветы завянут. Цветам, что были выставлены на подоконник заботливыми соседями, пытающимся создать уют в доме постройки семидесятых, кажется, совершенно плевать: слишком уж они разрослись и раззеленелись. - Кажется, им нравится, - довольно лыбится Йегер, - даже растениям я нравлюсь. - Твоя морда не может не нравится, - Леви говорит это без задней мысли. Он мужчина, у него есть глаза и он не боится признать, что парень на лицо хорошенький. И едва ли это слово его описывает. Есть тип лица, где все черты неправильные: на носу горбинка больше обычного, глаза посажены близко, подбородок приплюснутый с заметной ямкой, а скулы и не планировали появляется даже после небольшого похудения. Все эти неидеальности делали такой тип лица привлекательным: несочетаемое создавало искусство. И есть тип, где все было к месту без каких-либо изъянов: ясный взгляд больших светлых глаз, пухлые, немного бледные губы и поцелованная солнцем кожа - это все Эрен. Ему, действительно, повезло, и только про внешность, с которой никто не выбирает рождаться, Леви может так сказать - повезло. Это генетическая лотерея, которую проходит не каждый, но которую каждый должен принять. В конце концов, любить себя - единственное, что остается. И так, Леви говорит это без какого-либо подтекста, а просто потому, что не может не признать. Он бы хотел смочь сказать что-то подобное Эрвину - так просто, без запинки, без подготовки и голосов в голове, что останавливали бы и прерывали. Говорить приятные вещи тому, кто тебе небезразличен - просто; сказать тому, от кого мысли приходят в беспорядок - дело сложное. - Твоя тоже, - говорит Эрен, когда Леви уже скрылся за открытой входной дверью, шумя перезвоном ключей и складыванием кроссовок в обувницу. Он идет следом, за шиворот вешая бомбер на крючок, и продвигаясь сразу на кухню к чаю, коллекция которого спрятана во втором шкафчике, где хранится посуда и небольшие сладости, которыми Леви иногда побирается, но тщательно ото всех свою любовь к приторному скрывая. Коллекция чая не внушительная, но для Леви, для этой квартиры и для всей его (их) жизни - она потрясающая: несколько видом черного чая в пакетиках, заварного; чай с кусочками фруктов, три упаковки улуна, который был фаворитом у всех, кто захаживал к Аккерману в гости (Эрен и Эрвин, очевидно). Леви же любил вишневый, но никто не заставит его в этом признаться. Что-то в этом вкусе было: свежесть, какая-то неуловимая легкость и будто бы светлость, что хранила в себе жизнь. Леви пил и чувствовал, что, так, наверное, ощущается радость или счастье, а если еще и с кусочком круассана, что спрятан на верхней полке в шкафчике (втором) - так ощущался отличный конец дня, и не важно, дня хорошего или плохого. Эрен смотрит на упаковку этого самого чая с ароматом вишни, и видит: помятый уголок бумажной обертки, что старательно спрятан, отпечатки когда-то мокрых пальцев, что насыпали в заварку, в нетерпении ожидая, когда попробуют напиток. - Какой чай будешь? - Улун, Эрен. Мы всегда пьем улун. Очевидно, что не всегда. Такая глупость: Леви всего лишь не сказал, что хочет вишневый, а Йегера это до чертиков обидело. Будто бы Леви ему что-то должен, но это не так. Тот никогда не упоминал, что попробовал вишневый: во время посиделок в кафе он всегда давал небольшой обзор на чаи, что попробовал. Это были самые болтливые и самые не язвительные (не считая моментов после, когда он отвешивал колкости по поводу комментариев о его небольшой обсессии) моменты Аккермана. - Пиздец ты Шляпник, - как-то вырвалось у Жана. Пиздец потом был Жану, но это уже было после. Эрен в обиде, что Леви что-то скрывает, и что именно от него. И все из-за такой глупости - какого-то чая. - Что насчет вишневого? - беззаботно спрашивает Эрен, включая все свои актерские способности. - Не в настроении для него. - Для него нужен какой-то особенный момент? - Конечно, для всего нужен свой особенный момент. Каким образом для чая он нужен? Вы же не будете пить без повода, верно? Ну, если вы не страдаете алкогольной зависимостью, но это совершенно другой разговор - там повод можно придумать. С любыми вещами точно так же: вы не наденете спортивные брюки без подходящего момента, не купите журнал не в нужный момент, и примером полно. Все в этой жизни случается и делается в нужные и особые моменты. Леви не фаталист. Он просто Леви, что старается наполнить жизнь и вещи вокруг себе какими-то символами и смыслами. И если сейчас не время для вишневого чая - значит сейчас время для... - Тогда почему улун? - Комфортно и не напряжно. Хотя, если ты не перестанешь задавать вопросы, то настанет время для чая с чабрецом. - А поч... - У него аура раздражения, а я буду ну просто в бешенстве, Эрен, - и смотрит так, что намек понятен - допрос пора заканчивать. Эрен вспоминает прошедший день и место Леви в нем: большая часть воспоминаний, на самом деле, посвящена мужчине. Он все такая же загадка для него, какой и была в день их знакомства. Эрену казалось, что он приближается к разгадке, но на самом деле он даже не на середине пути. Когда он понял, что Леви скрывает свою злость - пошел и выплеснул ее за него, получив при этом еще больше; а затем оказалось, что выплескивать Аккерман больше ничего не намерен, и ищет способы преобразовать ярость во что-то лучшее; когда он увидел, как тот незаметно заботится о других, то решил, что тому не хватает той же заботы в ответ, и решил проявить близость сам, своим присутствием; оказалось, что Аккерману просто нужно отдавать свое тепло, но он слишком гордый, чтобы делать это напрямую, а в ответ он не ждал ничего. Сейчас, когда Эрену казалось, что он знает каждую привычку, каждую морщинку вокруг чужих, усталых глаз, реальность ударяет его тяжелой волной. У всех у нас есть секреты, Йегер это понимает. Но он так хочет, чтобы Леви знал о нем все, а Эрен знал, что нравится Леви. Парень знает, что Аккерману нравится Смит. Все это знают или догадываются. Эрен предпочел бы оставаться в неведении: тот, кого он так уважает, предстает перед ним препятствием, которое не сдвинуть. - Как твой день? - Без детских слез и головной боли, ура, победа, - в другие дни, одна таблетка обезболивающего - это минимум (дети разные, но от них всех с течением дня устаешь). - И от таблеток может быть зависимость. - Уверен, весь порошок смыли литра чая. - Леви... - Эрен, - устало вздыхает мужчина, - никакой обсессии не повторится, тебе не о чем переживать. В наших отношениях переживаю я и за тебя. "Дружеских", напоминает себе Эрен. Напоминает, когда Леви сидит так близко, что видны небольшие шелушения вокруг носа от наступающего холода; напоминает себе по дороге домой, когда мыслями он все еще на кухне в компании мужчины; и напоминает перед сном, когда думы его только о Леви и о том, что тот ему принадлежать никогда не будет. Он же не вещь, а если бы и был ею, то избрал бы своим хозяином другого: более высокого, более взрослого, более статного и много таких более. Он сравнил Леви с вещью, как глупо. Тот никогда не будет с человеком, у которого даже сравнения выходят из кожи вон плохо. Поддерживая колкости и шутки про своеобразную семью, он пытался найти тепло и отдачу; сейчас же это держится на желании Эрена остаться с мужчиной чуточку дольше, слышать его точные замечания и восхищаться тем, какой он есть. Он давно не восхищался кем-то, кто не Эрвин. А они даже не похожи с Леви: это разного уровня уважения. Уважение, основанное на мудрости, уме, открытости и всеспасении, словно (взаправду) Смит - ролевая модель; и уважение за то, кем ты был и кем ты стал, будто Леви - отражение. Эрену до онемения на кончиках пальцев хочется увидеть свое отражение в глазах Аккермана, но едва ли он видит себя в его жизни. - Ты похож на говно, - говорит ему Жан перед вечерним собранием, где народу собралось достаточно, чтобы и взрослые начали игру "займи стул первым и получи час без кофе, зато с местом". Эрен глаз не сводит с Эрвина и Леви, что стоят в небольшой очереди за кофе, приготовленным, кажется, Микасой. Сестра что-то говорила про свой черед, но парень не понял, было это про уборку, занятие ванной комнаты на час или кофеварение для всех собравшихся. Точнее, глаз он не сводит с Леви, который выглядит расслабленным, но немного заведенным. Возможно, его нервирует пожилая женщина, что пытается разобраться с кнопками, несмотря на то, как много раз ей показывали, как пользоваться машиной; нервирует ли его погода, которая сменяется по несколько раз на дню, и ни какие синоптики не могут предугадать ее со сто процентной точностью. Что-то его беспокоит, но это точно не Эрвин, на которого Аккерман смотрит с непонятной для Эрена эмоцией. - Значит, выглядим мы с тобой одинаково. - Вот же сука, - фыркает Жан и кивает вошедшему Армину, который, как и всегда, будто светиться. Армин был интересной личностью, которую разгадывай-не-разгадывай, а все равно не поймешь: после пережитой обсессии он не озлобился, не стал грубей или отстраненней. Он остался таким же Армином, верующим в хорошее, ищущем везде плюсы и располагающем к себе. Эрену было непонятно, почему он такой, а Армин никогда на этот вопрос не отвечал, только улыбался и советовал другу делать так же. В такие моменты он казался странным, но в положительном подтексте. Неудивительно, что Жан упал в него, и не может выбраться. Йегер переводит свой взор на Кирштайна и видит тот же взгляд, что и минутой ранее. Это бьет сильнее, чем должно, учитывая, что Эрен ни на что и не надеялся. Когда человек говорит, что он ни на что не надеялся - это ложь, которой он обманывает, в первую очередь, самого себя. Йегер говорит, что все в порядке, и достаточно того, что есть. Этой ложью он успокаивает себе, чтобы дальше жить в иллюзорном мире, где не будет больно так, что не оправиться. Боли он чувствовать не хочет, а особенно не хочет с ней справляться: это тяжело, а еще ему никто не поможет. А кто бы и мог, тот будет сам в ней виноват или сделает еще большую дыру, что сейчас внутри Йегера. Иллюзорный мир, что Эрен так выстраивал, рассыпается по крупинкам в самых защищенных стенах рядом с кофемашиной. Эрену душно и до дрожи пальцы сводит. Он переводит взгляд туда, где глаза едва ли не щиплет, и замечает то, что выбивается из общей картины: кремовый шарф накинутый поверх куртки Аккермана. Эрен видел его так много раз, но на другом человек. На том, чьи повадки и привычки выучивать никогда не собирался, а лишь пытался в чужих глазах стать достойней и лучше. Кремовый шарф чувствуется кангой на шее Эрена, и выглядит таким прекрасным дополнением к уставшим глазам Леви. Он только и слышит удивленное: "Куда ты?" от Жана, голос которого заглушает закрывающаяся входная дверь. На улице ощущается все точно так же или хуже в двойне: воздуха полно, но его не хватает. Легче не дышать или дышать навзрыд, чтобы аж легкие наполнились до боли. Единственное место, где бы он почувствовал себя понятым, закрыто для него; а квартира, в которой его бы выслушали, принадлежит тому, кого бы он хотел видеть меньше всего; и никаких больше чайных посиделок. Поздним вечером он отправляет Леви сообщение, едва ли хорошо обдумав то, что собирался спросить: "Ты ведь думаешь о Эрвине, когда пьешь вишневый?"

"Ты что приебался с этим чаем сраным".

"Я думал, взрослые не убегают ответов".

"Ну, а я думал, что детям положено в это время спать. Мы все ошибаемся".

"Ты такой трус - не можешь признаться в такой мелочи".

"Спокойной ночи, Эрен".

Так Эрен узнает, что взрослые склонные убегать от вопросов и ответственности еще больше, чем подростки, что ступают на путь зрелости; так Эрен узнает, что тот, с кем он делится всем и даже больше, не видит в нем человека, которому можно доверять; так Эрен узнает, что такое, когда тебе кто-то нравится, а ты - нет.