Отцвёл

Вот уж действительно, судьба над ним хорошенько измывается. Лежать лицом вниз, пока в спину давит чей-то тяжёлый ботинок, оказывается таким же неприятным опытом, как и в прошлый раз. По крайней мере, в этот раз его не пытаются превратить в уголёк. По счастливому стечению обстоятельств, именно сегодня, когда он решил впервые за месяц самостоятельно выбраться в магазин, и именно этот самый магазин, решила оккупировать кучка недоделанных злодеев. Остатки прошлой — такой далёкой, в самом деле — жизни — сначала пытаются дать о себе знать: он непроизвольно перебирает мысленные ниточки, тщетно взывая к перьям, но уже мгновение спустя вспоминает, что это бесполезно. Он начинает истерично смеяться на пустом месте и получает в награду хороший пинок по рёбрам. — А ну заткнись, ублюдок больной! «Наверное и вправду больной», — думает он с какой-то безумной ухмылкой, чувствуя, как пульсирует место удара, а затем, к собственному удивлению, тело наполняет такая жгучая ярость, что он даже не успевает обдумать дальнейший поступок. Ястреб заряжает ногой по чужой голени; злодей с удивлённым возгласом падает, и Ястреб, не теряя времени, засаживает ему кулаком по челюсти. Он получает встречный удар по уху и с наслаждением вонзает отросшие когти в мякоть чужой щеки. Ему хочется крови. В тот момент, когда на него с яростным воплем обрушивается второй — фанатик самураев, если судить по зажатой в руках катане — Ястреб осознаёт, что ему всё равно. Он не боится умирать. Но удара, как ни странно, не следует; вместо этого глаза ослепляет пламя, а спина, вместо тяжести чужого тела, вдруг ощущает пронзительный холод. — Смерти ищешь? — неизменно пресным тоном интересуется Шото, протягивая ему руку, и у Ястреба даже нет сил на удивление. Видеть Шото так близко оказывается опытом немного другим, нежели он представлял; короткие волосы, внушительный рост, пристальный взгляд и нахмуренные брови дают вместе картину пусть и привлекательную, но малость смущающую. — У меня что-то на лице? — усмехается Ястреб, а затем резко замирает, когда  воспоминания в который раз без спроса накрывают волной. — У меня что-то на лице, Старатель-сан? — беззаботно спрашивает он, видя, как внимательно мужчина его рассматривает. У него внутри всё дрожит от такого внимания, и осадить себя оказывается задачей почти невыполнимой. Смотри на меня. Старатель надменно фыркает, отводя, наконец, глаза, и принимается за собственную еду. Ястреб слегка разочарованно следует его примеру. Он ведь даже не мечтал, что когда-нибудь будет сидеть с этим человеком за одним столом. Никто не обещал, что будет легко. — Твои метки, — бросает Старатель, не поднимая глаз. Ястреб напрягается, не зная, чем это кончится: есть некоторые вещи помимо крыльев, выдающие его звериную натуру, которые он не в состоянии скрыть. Когти можно спилить, поведение — выправить, привычки — подавить. Но вот глаза… — Сколько времени ты тратишь, чтобы их нарисовать? Он замирает, пойманный врасплох, а затем, к своей досаде, заливается громким смехом. Лицо Старателя в негодовании вспыхивает, и это явно не облегчает дело. Он подпирает голову рукой, чувствуя, как всё тело наполняет странное тепло. — А какие у тебя догадки? — Ты будто призрака увидел, — констатирует Шото, двигая к нему бутылку с водой, — жалоб точно нет? Может, надо было в больницу, а не в бар? Он слабо отмахивается, прижимая бутылку к шее, и раздражённо ставит её обратно на стойку. — Тёплая. Он взвизгивает, когда к загривку прижимается несколько ледяных пальцев, и едва не падает с высокого стула. — Зачем?! — с негодованием спрашивает он, вздрагивая всем телом, и Шото недоумённо пожимает плечами. — Ты сам сказал, что слишком тепло. — Можно было просто остудить бутылку, — не унимается он, но затем, увидев, как смотрит на него Шото, замолкает. Мгновение он вертит бутылку в руках, чувствуя, как ледяная вода течёт вниз, пропитывая футболку. — Что ж, думаю, я заслужил, — медленно произносит он, не поднимая глаз. Выражение лица Шото, наконец, смягчается. — Я рад видеть тебя живым, — говорит он; Ястреб не может с ним согласиться. Он не говорит об этом вслух. В отличе от Фуюми, тишина с Шото всегда какая-то комично неловкая: хочется всеми силами её прервать, но сделать это в сто крат тяжелее. — Фуюми рассказывала, что вы встретились, — сам начинает Шото, и Ястреб беззвучно выдыхает, — как тебе мой племянник? — Забавный, — улыбается Ястреб, вспоминая упрямый детский взгляд, — хотелось бы понаблюдать за ним еще. — Она сказала, что у тебя есть её номер. Улыбка медленно исчезает. Он молча смотрит на стойку, и в исцарапанной глянцевой поверхности видит своё, будто разбитое на осколки, отражение. — У Нацуо скоро родится сын. Тебе бы были рады, знаешь. Ястреб вспоминает выражение лица, с которым тот покинул палату, и качает головой. — Не думаю. — А ты позволь ему самому высказаться, — обрывает Шото, — а то, как я погляжу, ты перенял самую дурную его привычку — решать за других. — Жестоко, Шото-кун, — он улыбается сквозь боль, наполняющую сердце, и мечтает поскорее остаться в одиночестве. — Ты ведь действительно любил его, не так ли? Он до скрипа сжимает зубы, больше ничем не выдавая своих чувств. — Давай не будем смущать ни тебя, ни меня, — отвечает он, уже всем существом желая убраться отсюда. — Любил, — беспощадно продолжает Шото, но Ястреб словно к месту прирос, — и сейчас, видимо, ничего не поменялось. Думаешь, он бы этого для тебя хотел? — Шото, не надо. — Ты обесцениваешь всё то, что он делал, чтобы измениться, — он игнорирует все просьбы, продолжая идти напролом, и Ястреб, наконец, находит в себе силы встать. — Он решил жить так, чтобы те, кого он любил, больше никогда не страдали, — бросает ему в спину Шото, когда он трусливо ломится прочь из бара, — так прекрати, наконец, позорить имя Энджи Тодороки! — Всё прошло неплохо, а? — спрашивает Ястреб, протирая последнюю тарелку; Старатель что-то бессвязно хмыкает в ответ, стоя, скрестив руки, напротив окна. — У тебя с рук капает, — замечает он, и в то же мгновение от рук Старателя с шипением начинает валить пар. — Задумался. Ястреб подбирается ближе, вставая рядом с ним и чувствуя боком остатки жара. Он ловит на себе взгляд, но, боясь его спугнуть, даже не шевелится. А затем он чувствует легчайшее прикосновение к крылу и, не сдержавшись, поворачивает голову. Старатель, нахмурившись, пытается расцепить несколько перьев, и от этих ощущений у него перехватывает дыхание. — У тебя даже перья мятые, — с досадой говорит он, подключив вторую руку, и Ястребу кажется, что он сейчас потеряет сознание. Сколько раз он представлял, как эти руки зароются в его перья? Как огладят все до единого, как ухватятся за основания- Он вздрагивает всем телом; перья автоматически распушаются, становясь ещё объемнее, и несколько штук бьют Старателя по лицу. Он в ужасе зажимает рот ладонью, зная, что сейчас случится нечто непоправимое. Так и происходит: непонимающее, даже малость глуповатое выражение лица Старателя заставляет его согнуться пополам и захохотать в голос. Однако, вместо привычной гневной тирады он сквозь собственный смех слышит тихое низкое фырканье, и ему становится невыносимо жарко и очень легко. — Прости, — успокоившись, говорит он, — это всегда происходит, когда- — о, ну почему он никогда не может вовремя закрыть рот? Старатель выжидающе смотрит на него, и в голове, как назло, ни одного плана к отступлению. — Когда, — во рту сухо, как в пустыне, а ещё Старатель так и не убрал свою руку, боги милостивые- Он осознаёт, что как никогда близок к тотальному провалу, когда мужчина приглаживает одно из самых длинных перьев, придавая ему привычный вид. Он проводит рукой вдоль всего оперенья — медленно, вдумчиво, с серьёзным выражением лица, и Ястреб ощущает прилив неестественного тепла там, где это сейчас уместно в последнюю очередь. — К-кажется, мне пора, — он снова задевает лицо Старателя (совершенно случайно!) и торопится на выход, молясь всем богам, чтобы Старатель его не остановил. — Ястреб, — окликает он его сзади, и Ястреб останавливается, не в силах воспротивиться. На улице тепло и безветренно, и тишину прерывает лишь стрёкот сверчков. — Спасибо. Ястреб поворачивает голову и, защищённый темнотой, нежно улыбается. — Не забудь позвать в следующий раз! Ответом ему служит тихое фырканье. Он взмывает вверх, и, если бы у него не было крыльев, он бы, должно быть, всё равно бы взлетел. Он словно наяву чувствует, как пальцы мягко прочёсывают перья. Фантомные пальцы. Несуществующие перья. В который раз… в который раз он мечтает просто исчезнуть. Ястреб засыпает со вкусом соли на губах, свернувшись и прижав к себе старую, потрёпанную игрушку. — Аизава-сенсей? Здравствуйте. Да, простите за беспокойство. Я номер у Мидории взял… Да. Да. Нет. Сенсей, у меня к вам… просьба. Он вновь потерял счёт дням. Встреча с Шото размывается в памяти нечётким пятном; настаёт ночь, чтобы затем неумолимо исчезнуть под напором рассвета. Когда в один из этих бесконечно однообразных дней Ястреб просыпается от звонка, он даже не знает, сколько времени пролежал под одеялом, бессмысленно глядя в пустоту. От слёз болит голова, и сначала ему даже кажется, что он неверно разглядел высветившееся имя. — Сотриголова? Не ожидал. Что? Встреча? А… конечно… Войдя в пестрящее красками кафе, он почти мгновенно замечает знакомую чёрную макушку и заваливается на стул напротив. — Буду честен, ты последний герой из мне известных, от кого я ожидал получить приглашение выпить. — Я позвал тебя не пить, — бесстрастно отвечает Аизава, и, да, за семь лет он действительно не изменился. — Ходят шепотки, что ты крупную шайку в одиночку накрыл, — вяло пытается он задать обстановку; в голове всё еще туман после прошедшей ночи, и говорить тяжело, — поздравляю. Аизава, в отличие от него самого, оказался не таким бесхребетным и, несмотря на все отпечатки, оставленные войной, продолжил работу героя. Откуда у этого человека столько силы воли, остаётся для него загадкой и по сей день. Аизава смотрит на него изучающим взглядом, не открывающим ни доли его истинных мыслей, и язвительные слова так и просятся на язык. — Ну и видок, а? Мы с тобой теперь даже чем-то похожи. Только вот я, кажется, разлагаюсь изнутри. Он втягивает носом воздух, словно пытаясь убедиться в этой мысли, но нет, ничего, что могло бы этому поспособствовать. Он почти с сожалением выдыхает. — Итак, я сомневаюсь, что ты решил позвать меня по старой дружбе, — чёрт, за всё время знакомства они едва ли обменялись тремя предложениями, не считая разговоров о Токоями во времена его стажировки, — так зачем я здесь? Ты ведь знаешь, что для службы я давно не годен, — он слегка пожимает плечами, намекая на отсутствующие крылья. — Я сделал это по просьбе своих учеников, — бесстрастно отвечает Аизава, и Ястреб вскидывает брови. В голове тут же всплывает недавний разговор. — Тодороки-кун слишком сильно переживает, — беззаботно отмахивается Ястреб, чувствуя, как тошнота поднимается от этих слов. — Я так не думаю, — спокойно отвечает Аизава, и Ястреб замирает, впервые встретившись с ним взглядом. Он несколько раз открывает рот, пытаясь заставить слова покинуть его, но каждый раз будто что-то встаёт на пути. Устав от попыток, он взъерошивает рукой волосы и тяжело оседает вниз. — Зачем ты позвал меня, Аизава? — вымученно спрашивает он, оставив, наконец, всякий фасад, — пожалеть? Поучить жизни? В этот момент к их столу подходит официант и опускает поднос с двумя тарелками. — Я это не заказывал, — говорит он на автомате, когда перед ним ставят нечто, похожее на стейк. Официант с некоторым недоумением смотрит на них, но Аизава лишь машет рукой, и юноша с поклоном исчезает. — Знаешь, если я ушёл со службы, это не значит, что я вдруг стал нищим, — с горькой усмешкой говорит Ястреб. От запаха мяса у него скручивает живот, и рот против воли наполняется слюной. — Ешь, — только и говорит Аизава, принявшись за собственную еду, и что-то в его голосе заставляет Ястреба взять вилку. Двадцать минут спустя, утерев дрожащей рукой рот, он слегка склоняет голову. — Спасибо. Кажется, я… давно не ел, — слова срываются с языка опрометчиво; он кашляет в неловкости. — Я вижу, о чём он говорил, — задумчиво говорит Аизава, и Ястреб слегка недоумённо смотрит на него. — Твоя боль тебя совсем чувств лишила. Ястреб откидывается назад, застигнутый врасплох такой прямолинейностью. — Ты уже терял сознание от голода? — как ни в чём не бывало продолжает он, и Ястреб мгновенно жалеет о своей откровенности. Он напрягается и насильно выпрямляется. — И в больнице откачивали, — ядовито отвечает он, — но ты это, наверное, и так уже понял, сенсей. Аизава мгновение просто смотрит на него, а затем тяжело вздыхает. — Не пытайся видеть во мне врага, Ястреб, — спокойно говорит он, — я лишь хочу тебе помочь. — Я не один из твоих учеников, Аизава, — с насмешкой парирует он, — не ребёнок, просящий, чтобы его заметили. — Ты прав, — просто отвечает Аизава, — дети не болеют этой болезнью. — В конце концов, — срывается он, повысив голос, — что тебе всё-таки от меня- Аизава придвигает к нему какую-то бумагу, и он замолкает на полуслове.

Стажировочные курсы преподавательской квалификации

— …что это? — выдыхает он, растеряв всякий пыл. — Раз в несколько лет ЮЭЙ проводит эти курсы для героев, решивших заняться преподавательской деятельностью, — спокойно отвечает Аизава, — программа геройских факультетов немного отличается от общеобразовательной, и, скорее всего, если захочешь остаться, тебе всё-таки придётся освоить какой-нибудь предмет помимо тех, что непосредственно связаны с тренировками, так что будь к этому готов. В остальном, ты вправе податься наравне с остальными. Он отрывает глаза от брошюры и с недоверием воззряется на Сотриголову, ища в его глазах насмешку или какой-либо намёк на несерьёзность этих слов. Они кажутся ему безумием. — Я? Преподавать? — говорить получается лишь односложными урывками; мозг отказывается воспринимать информацию. — Знаю, это может показаться тебе чем-то немыслимым, — отвечает Аизава, — я тоже так думал, когда мне подсунули такую бумагу. Однако… ты бы удивился, — он сухо усмехается. Ястреб качает головой. — Я совершенно для этого не создан, — говорит он, поражаясь абсурдности ситуации: сам факт, что он вообще на мгновение допустил подобный образ, говорит о том, насколько он сейчас не в себе. — За всю жизнь единственным, кого я чему-то научил, был Токоями-кун, и то, учителем для него я был паршивым. Ты не представляешь, на что обречёшь своих учеников. — Не хочешь ли ты сказать, что будешь вести хуже, чем десять лет назад начинал я? — чуть вздёргивает бровь Аизава, и, чёрт, он внаглую издевался над ним, не так ли? — Я… я- — он никак не может ничего придумать и, сдавшись, уводит глаза вниз, — ты не понимаешь, — слабо выдыхает он, — я… Сломанная побрякушка. — Ястреб, — серьёзно начинает Аизава, — послушай меня. Боль не уйдёт. Она будет с тобой всегда, каждую минуту, каждый вдох, каждое мгновение твоей жизни. От этой боли нет лекарства. По крайней мере, не такого, о котором мне бы было известно, — впервые за весь и разговор Ястреб слышит в ровном, бесстрастном голосе Аизавы нечто, похожее на горечь; это заставляет его вновь поднять глаза. Аизава не смотрит на него. Его взгляд направлен куда-то вдаль, в пустоту, и одному богу ведомо, о чём он думает в этот момент. — Боль не уйдёт… но у тебя появятся силы. Силы нести её… и не сломаться окончательно. И это единственное, что ты можешь сделать, чтобы помочь себе. Никто не в состоянии повлиять на тебя, кроме тебя самого. У тебя появился шанс разорвать порочный круг. Если ты им воспользуешься… возможно, однажды, ты найдёшь новый смысл. — А ты, — глухо отвечает он, — смог? Найти его? Крохотное движение губ вверх служит ему единственным ответом. — Если надумаешь… адрес, думаю, знаешь. В баре сегодня до странного тихо, и Ястреб далеко не сразу вспоминает, что время, фактически, ещё совсем детское; ему кажется невероятным чудом, что в свой единственный день в Фукуоке ему удалось выманить Старателя выпить. Уставший и разморенный хорошей порцией алкоголя, Старатель становится капельку сговорчивее, и Ястреб ничуть не стесняется этим пользоваться. — Слышал, Шото-кун проходит у тебя стажировку, — улыбается он, делая большой глоток пива. Старатель отвечает не сразу; он как-то пристально смотрит ему в лицо, и Ястреб слегка краснеет от такого внимания. — Да, — наконец, отвечает он, отводя взгляд, и Ястреб беззвучно выдыхает, лишь сейчас осознав, что невольно задержал дыхание. — И как успехи? — Весьма достойно, — сдержанно говорит он, а затем столб пара покидает его нос вместе с довольным смешком, и, боги, что же творит этот жест с его сердцем, — однако, было бы лучше, если бы он был один, а не с двумя прицепами. — Да ладно тебе, — он слегка поддевает мужчину плечом, придвинувшись ближе, и не находит в себе сил отодвинуться обратно, — тебе же нравится их учить. — Тц. Не знаю, о чём ты. Эй, — он машет рукой бармену, и тот подходит к ним, — повтори нам заказ. До конца вечера он остаётся прижатым к чужому боку. — Я знаю, что тебе нравилось, — бормочет он с маленькой, болезненной улыбкой, и его сердце предательски замирает от воспоминаний. — Возможно, это подарок. Шанс узнать тебя ещё немножко ближе, даже если тебя нет здесь. Возможно мне тоже… — У меня опять что-то на лице? — сдавшись, спрашивает он, когда они выходят из бара. Ему хорошо, действительно хорошо — в голове пусто, рядом с ним идёт Старатель, защищая от холода ночи; его взгляд весь вечер направлен на Ястреба, и он купается в этом внимании, нежась в нём, словно в лучах солнца — его собственного солнца. Именно в такие моменты тишины — моменты, свободные от бед — он понимает, ради чего живёт на свете. Старатель игнорирует его вопрос, отводя взгляд от его лица, но Ястребу всё равно. Они просидели бок о бок целый вечер, и ему этого более чем достаточно. Далеко не сразу он понимает, что они движутся в направлении его квартиры — он не менял адреса с тех пор, как впервые прилетел в Шизуоку для совместной миссии. Он исподтишка глядит на Старателя, но тот, кажется, вполне осмысленно движется в нужном направлении, и, что ж, кто он такой, чтобы ему мешать? Они останавливаются на пороге, и Ястреб переминается с ноги на ногу. — Дом, милый дом, — улыбается он, чувствуя странное волнение: кажется, завтра с утра ему будет очень несладко после выпитого. — Я бы пригласил внутрь, но тогда кто-то из нас, скорее всего, умрёт от отравления, и почему-то мне кажется, что это будешь не ты. И снова… снова этот взгляд. Снова у него всё внутри переворачивается, снова в голову лезут дикие мысли, которым так хочется дать волю. — В самом деле, — дрогнувшим голосом говорит он, вновь поймав взгляд этих пронзительно горящих синих глаз, — на что ты так- Он… оказывается в воздухе. Забавно, он ведь даже не взмахнул крыльями. Что же тогда? А, ну… Он зарывается пальцами в копну огненно-красных волос и со стоном отвечает на поцелуй, которого, кажется, ждал всю свою жизнь. Его держат за грудки, и он никак не может сообразить что-то предпринять. Его кусают за губу, а затем чужой язык оказывается у него в рту, и он задыхается, дрожа всем телом. Он делает короткий взмах, обхватывая руками шею, с трудом скрещивая лодыжки на поясе, и Старатель без усилий удерживает его одной рукой, второй убирая ему волосы с лица. Что-то по-настоящему животное проступает в том, как они хватаются друг за друга: как сталкиваются их языки; как откуда-то изнутри, из самых глубин естества, поднимаются низкие горловые звуки; как жадно сжимаются руки, обещая, даже сквозь одежду, надолго запечатлеть следы своего присутствия. Они через силу отрываются друг от друга, тяжело дыша, и Старатель выдыхает струю горячего пара ему в шею. — Научись вытирать свои пивные усы, — хрипит он почти с досадой, опуская Ястреба на землю; он судорожно кивает в ответ, чувствуя, как невыносимо пылают губы. Ноги угрожающе дрожат, и он вцепляется в руку, мгновение назад так легко державшую его. — Если ты скажешь, что просто слишком много выпил, я заколю тебя прямо на месте, — он сжимает пальцы, чувствуя, как отросшие когти протыкают одежду, угрожающе царапая чужую кожу. Старатель смотрит на него нечитаемым взглядом. Его глаза потемнели, уподобившись беспокойному океану — загадочному и неисследованному, но так неотвратимо манящему к себе. — Назови меня по имени, — медленно говорит он, и Ястреб разжимает хватку от удивления. — Что ты- — Скажи его. Он чувствует, как невыносимо горит лицо — от алкоголя, а может от накатившего возбуждения — и облизывает вмиг пересохшие губы. — Энджи. Его глаза слегка прикрываются. — Ещё. — Энджи. Энджи, Эн- У Ястреба кружится голова. Энджи целует его властно и требовательно, не давая и секунды продыху — и он с готовностью поддаётся напору, ничуть не уступая. Он зажат между пылающим телом и дверью квартиры; перья болезненно упираются в спину, но никогда ещё его не волновало что-то так мало. "Мой, мой, мой", — пульсирует в голове, и впервые в жизни он позволяет этому инстинкту выйти на свободу: он рвёт чужую одежду когтями, бесстыже зарываясь глубже, желая оставить следы, рычит и клокочет от первобытного удовольствия: это похоже на нескончаемый зуд, который, наконец, усмирили; на смертельную жажду, отступившую под напором исполненного желания обладать. Он заводит руку назад и бессмысленно пытается нащупать ручку двери. Ослеплённый желанием разум не служит ему должным образом, и мысль воспользоваться перьями так и не успевает подняться наверх. Их губы расстаются с влажным звуком, невыносимо громким в ночной тишине, и тело Ястреба трепещет от удовольствия. — Я хотел, — начинает Энджи и прерывается, потому что ему не хватает воздуха; что-то триумфально взрывается в голове от этой мысли, — я хотел... узнать, каково это. Перед тем, как начнётся план. Сказанное никак не может уложиться в голове; он видит перед собой лицо Старателя - стойкое и непоколебимое. Но его дыхание сбито. Его щёки горят красным, а изо рта при каждом выдохе клубами валит пар. Ястреб чувствует, как бьётся его сердце — так же бешено, как его собственное. — Не играй со мной, — угрожающе цедит он, вновь хватая Старателя за порванную одежду: в груди внезапно становится нестерпимо тесно. Горячая рука ложится на лицо, и он замирает; Энджи почти невесомо проводит большим пальцем по его щеке. — Кто с кем играет, — хрипло бормочет он, на мгновение закрывая глаза; когда же он их вновь открывает, взгляд его куда осмысленнее. — Позже, — он продолжает мягко гладить его по щеке, — когда всё это кончится. Я приду к тебе… если ты примешь меня. Он чувствует, как совершенно внезапно на глазах выступают слёзы. Энджи пытается отнять руку, но Ястреб спешно накрывает её своей собственной. Он трётся об эту руку, чувствуя, как продолжают течь слёзы — от волнения, или радости, или богу известно чего ещё. — Обещай мне, — просит он, снова целуя мужчину, обхватывая его лицо, — обещай, что придёшь и станешь моим. Я не вынесу обмана. — Я… обещаю. Если в моих словах осталось хоть что-то ценное, я даю их тебе. Он провожает спину Старателя бессмысленным взглядом, пребывая в эйфории, граничащей с полуобморочным бредом. Произошедшее несколько минут назад грозит развеяться подобно наваждению, навсегда исчезнув из памяти. …но терпкий вкус чужого напитка ласкает язык, и, завалившись одетым на кровать, он закрывает лицо рукой, невыносимо широко улыбаясь. Первый всхлип застаёт его врасплох. Он чувствует, как слёзы медленно скользят по щекам, и вместе со слезами, наконец, приходит горькое, и в то же время кристально чёткое осознание: ничто уже никогда не сможет его утешить. — Боль не уйдёт… но у тебя появятся силы. Силы нести её… и не сломаться окончательно. Он воет, столько лет спустя позволив себе, наконец, по-настоящему оплакать свою потерю. — Я люблю тебя, — рыдает он, и в гробовой тишине собственной квартиры его голос эхом отскакивает от голых стен, — прости, что не сказал раньше!.. В нём так много любви, и так много боли. Он задыхается, пытаясь остановиться, и внезапно вспоминает встречу с Фуюми — как она держала его, как успокаивала: как тихо плакала, разделяя с ним это горе. Он вспоминает Нацуо, вопреки холодному взгляду сжавшего его плечо на прощание; и Шото, чьи слова рубили сердце на ошмётки. Слова, призванные достать его боль и открыть его глаза. Он вслепую нашаривает в кармане телефон, вцепившись в побитый экран дрожащей рукой. — Аизава? — сдавленно говорит он в трубку, — можешь внести меня в список?