Отцвёл

«Странное продолжение у этого сна», — думает он, открыв глаза и в изумлении осознавая, что очутился в больничной палате, — «не припомню, чтобы я о таком когда-то мечтал» Сквозь собственные мысли он далеко не сразу слышит посторонние голоса. Прислушавшись и разобрав в дуэте знакомую интонацию, он ощущает прилив радости и предвкушения. — Энджи, — слабо бормочет он, чувствуя нестерпимое желание вновь коснуться его; тело наполняют остатки сладкой неги, и ему хочется продлить эти мгновения головокружительной лёгкости, — Энджи, пожалуйста… Он слышит шаги в свою сторону и слегка улыбается, а в следующее мгновение все слова застревают где-то в горле. Кажется, причуда Такеши-куна сломалась. Иначе он не может объяснить, почему появившиеся в поле зрения глаза оказываются не пронзительно-голубыми, а бледно-серыми, а волосы — невыносимо белыми, с единичными вкраплениями, совсем как у… — Здравствуй, Ястреб, — говорит ему некто, решивший сыграть самую жестокую шутку из всех возможных, и глаза Ястреба, предательски быстро и против воли, наполняются жгучими слезами. — Нацуо-кун, — сдавленно отвечает он, садясь в кровати, и рукой, свободной от иголок, проводит по лицу, незаметно утирая влагу, — давно… не виделись. — И вправду, — отвечает Нацуо, и от его голоса, такого знакомого, и в то же время совершенно чужого, всё внутри надрывается в агонии. Широкие плечи, которые не скрыть ни одним халатом, громадный силуэт и коротко стриженные волосы заставляют его впериться взглядом в белую простыню — лишь бы не видеть того, что столь любезно дорисовывает его больной разум. — У тебя серьёзное истощение, — говорит ему Нацуо, — довольно опрометчиво пользоваться причудой, потребляющей силы, предварительно не приведя себя в порядок. — Прости, — беззаботно выдавливает Ястреб, чувствуя, как каждый новый вдох даётся ему сложнее предыдущего, — немного увлёкся. — Стал мазохистом, значит? Так его смерть на тебя повлияла? Ястреб вскидывает голову как ужаленный, и видит в глазах Нацуо горечь и сожаление. — Тебе нужно чаще вспоминать о себе, — говорит Нацуо, глядя ему в глаза, — потому что ты ещё живой. А такими темпами… — он тяжело вздыхает, качнув головой, и несколько прядей падают ему на лицо. Это не он. Это не он, это не он, не он- — Не выдёргивай капельницу. Держи себя в руках. Я сейчас вернусь. И не вздумай пытаться улизнуть отсюда — санитары прямо за углом. — Я не- — слабо возражает он, но Нацуо перебивает его небрежным движением руки: — Да-да, знаю я вас. Не один упрямый герой на этой койке полежал. Что он здесь делает? Неужели всё из-за того, что он не поел перед тем, как пойти к Такеши? Но ведь раньше такое проходило без последствий, что могло измениться? Что увидел в нём Такеши? Он ведь попытался предупредить его — как он узнал? Чёртов маленький… Когда Нацуо — доктор Тодороки — возвращается в палату, Ястреб неотрывно смотрит на свои когти. Не один раз за этот день он успел пожалеть, что не спилил их утром. Голова, слишком занятая другими мыслями, совсем упустила это из виду. Его ладони перемотаны бинтом. — Итак, — начинает Нацуо, и от звука его голоса ему хочется зарыться в землю и никогда больше не видеть света; он хочет ослепнуть, оглохнуть, — что угодно, лишь бы не слышать этих до боли знакомых нот, не видеть этого лица. — Три недели в психоневрологическом диспансере, регулярное питание по специальной диете, ну и несколько встреч с психологом для вынесения окончательного решения. Ястреб вскидывает голову, вытаращившись на Нацуо, и тут же уводит взгляд в сторону, к окну. — Нацуо-кун, — напряжённо отвечает он, облизнув губы, — это глупости. Я в порядке. Боковым зрением он видит, как Нацуо кивает, вертя в руках блокнот и ручку. — Да, пожалуй. Не можешь мне даже в лицо посмотреть, семь лет бегаешь от всей нашей семьи, годами терроризируешь студента ради галлюциногенной причуды и теряешь сознание от истощения, — он опять возникает в его поле зрения и наигранно-виновато улыбается, — вы совершенно здоровы, Ястреб-сан. Просим прощения за столь глупые предположения. Он вновь и вновь прокручивает в голове услышанное и осознаёт, что противопоставить ему решительно нечего. Ястреб с поверженным вздохом откидывается назад, закрывая глаза. — Прости, — глухо говорит он, — ты действительно вырос его копией. — На свою голову, — неразборчиво отвечает Нацуо, но в голосе его нет злобы: лишь тихая, давно потухшая досада. — Неделю пролежишь под капельницей, я дам тебе нужные контакты. А потом… катись хоть к чертям, Ястреб-сан. Ястреб не винит его. Он ничуть не сомневается в том, что его ненавидит вся семейка, и при том совершенно заслуженно. Это Ястреб нагло и без спроса втиснулся в их жизнь. Это Ястреб стал им близким другом. Это Ястреб вынуждал Энджи вновь и вновь собирать их всех вместе. Это Ястреб навязчиво, и в то же время незаметно влился в их семью, став неотъемлемой её частью. Это Ястреб не уберёг его. Это Ястреб оборвал связь. Это Ястреб, эгоист и ублюдок, поставил своё горе выше горя их семьи, и исчез из их жизни, словно его там никогда не было. — Мне жаль, — говорит он в пустоту палаты, но никто его давно уже не слышит.

***

Проснувшись тем утром от боли в спине, он уже знает, что день будет паршивым. После последней битвы его крылья так и не отросли вновь. Большинство перьев пало от причуд Всех-за-Одного; последние же, способные принести хоть какую-то пользу, он отдал Энджи. Его перьям нужно время, чтобы набрать определённую силу — лишь достигнув этой точки, он в состоянии свободно и без вреда для себя ими управлять. Всё, что у него осталось, — маленькие, фактически пуховые пёрышки у основания. У него нет с ними никакой связи. Они всё ещё совсем крошки, всё ещё зависят от его тела, ни капли не выросли за все семь лет, и именно поэтому выдирать их приходится, сжав зубы. Кровь после этого не останавливается часами, медленно просачиваясь через любую одежду. Боль после этого тоже особенная. Он вырывает по одному раз в год. Ни больше и ни меньше. Но сегодня боль другая — болит не одна пострадавшая точка на спине, а вся область целиком. Так он чувствовал себя, когда Даби — Тойя — спалил ему всю спину. Это были дни, наполненные мучительной агонией; дни, в которые он мечтал исчезнуть, раствориться, сгореть окончательно — что угодно, лишь бы не ощущать этой муки. Тогда он ещё не знал, что в его жизни появится боль куда страшнее. Он перерывает весь комод в поисках таблеток, лишь затем осознав, что такой проблемы у него, очевидно, не было уже давно. Доковыляв до шкафа, он хватает с полки стопку бумажек и швыряет их на стол, принимаясь выискивать нужную. Всё-таки кое-какие связи у него еще остались, и пользуется он ими регулярно. Рецепты на обезболивающее — единственное его спасение в такие дни. Осталось только поставить число и доползти до аптеки. Надо сказать, что капельницы действительно пошли ему на пользу: ноги перестали дрожать после прогулок, а в голове, наконец, появилось хоть немного ясности. Из курток, в которых давным-давно уже нет никаких прорезей, он выбирает самую неприметную; натягивает капюшон и ускользает за дверь. Сегодня фармацевт — пожилая женщина с цепким взглядом — рассматривает рецепт дольше обычного, и он незаметно переступает с ноги на ногу. Когда она уходит за таблетками, он вымученно выдыхает: обычно он старается брать таблетки в разных аптеках, но так уж получилось, что в этот раз пришлось пойти в ту же, что и в прошлый, и его внутренний параноик рисует в голове самые разные картины. Однако, всё заканчивается благополучно: он расплачивается, берёт в руки коробку и слегка улыбается, разворачиваясь. Сделав несколько шагов от кассы, он бездумно переворачивает коробку — так, будто не читал уже тысячу раз всё то, что на ней написано — а затем она выскальзывает из рук, когда в него врезается кто-то сзади. — Юки! Удар оказывается не настолько сильным, чтобы пошатнуть его — просто неожиданным. — Я же просила тебя не убегать, — слышит он укоризненный женский голос за спиной, и всё в нём съёживается. Он не хочет оборачиваться. — Всё в порядке, — беззаботно выдаёт он, чувствуя, как язык прилип к нёбу, — не стоит- Он не додумывается схватить пачку и убежать — или бросить пачку и убежать — вместо этого лишь оцепенело наблюдает, как говорившая возникает перед ним, держа в одной руке таблетки, а в другой — руку ребёнка. Очаровательного беловолосого ребёнка с яркими голубыми глазами, такими же прекрасными, как и глаза его матери. — Вот, прошу вас… ах- — она закрывает рот ладонью, выпустив руку ребёнка из своей, и таблетки снова падают на землю. — Мама! — возмущённо восклицает ребёнок, поднимая таблетки. — Здравствуй, Фуюми, — шатко улыбается Ястреб, ощущая очередной прилив боли в спине. Они сидят в напряжённом молчании. В кафе довольно тихо — разгар рабочего дня, в конце концов — и без стороннего шума атмосфера гнетёт куда сильнее, чем могла бы. Он уже несколько раз открывал и закрывал рот в попытке выдавить из себя хоть что-то, но каждый раз не успешнее предыдущего. Его взгляд, бесцельно бродивший по залу, останавливается на ребёнке, авторитетно разъясняющем что-то детям помладше. — Юки, да? — слегка улыбается он; новость о его существовании не стала для него чем-то неожиданным — всё же кое-какие детали о жизни их семьи ему известны. Только вот имени он не знал. Фуюми бездумно кивает, и её лицо тоже озаряется маленькой тёплой улыбкой. — Он был совсем белым, когда родился, почти прозрачным. Мама говорила, что это идёт в семье. Тойя тоже… — она вздыхает, прерываясь, — получилось в итоге очень глупо. — Почему? — спрашивает он, неотрывно наблюдая за Юки; тот беззаботно улыбается, и дети вокруг него ему почти в рот заглядывают. Он усмехается. — Потому что- — она не успевает ответить; в кругу детей раздаётся коллективный визг, а в следующее мгновение Фуюми срывается с места. Маленький огонёк на ладошке Юки затухает так же быстро, как вспыхнул; Фуюми держит мальчика за руку, и от их ладоней идёт пар. — Юки, мама же просила, — слышит он, но Юки лишь упрямо глядит на неё. Сердце Ястреба как-то странно вздрагивает, и он испуганно хватается за грудь. — Чей характер — видно сразу, — говорит он Фуюми, когда она возвращается за стол; это должно было быть шуткой, лёгким подколом — но их взгляды встречаются, и вместо смеха почему-то хочется  спрятать голову между колен и исчезнуть. — Где ты был всё это время? — мягко спрашивает она, и ему так хочется услышать в её голосе укор; он хочет, чтобы она кричала, чтобы презирала его и гнала прочь. Но это Фуюми. И семь лет спустя она ничуть не изменилась. «О, ну, знаешь, познаю мир» «Работаю потихоньку, где могу» «Нашёл новое хобби, в отставке, оказывается, времени много» «Веду тихую жизнь, ничего необычного» — Я… подыхаю, — медленно произносит он, чувствуя, как начинают дрожать руки. Он спешит спрятать их на коленях, но на одну из них опускается чужая рука — её рука — и ему приходится остановиться. — Я скатился в самый низ, Фуюми. Я так не хотел тащить вас всех за собой. Я… — горло сдавливает в тисках, и он закрывает глаза, ощущая себя таким жалким. — Я так рад тебя видеть. Прости, что не объявлялся раньше. Я просто не мог… не мог- Она оказывается рядом с ним почти мгновенно. Фуюми обнимает его и успокаивающе гладит по спине — ниже лопаток, заботливо избегая болезненного места — и почему-то именно это оказывается тем, что ломает его. Он старается не скулить слишком громко, чтобы не привлечь ненужного внимания. Он прячет лицо в изгибе её шеи, сжимает зубы и в который раз твердит себе, что это его последние слёзы. — Ты столько для него сделал, — шепчет она, пока он молча содрогается в её руках, — столько сделал для нас всех. Я так много хотела тебе сказать. Пожалуйста, не пропадай снова. Нам всем тебя не хватало. Он бездумно шатается по поместью, размышляя, сколько времени, должно быть, нужно было детям, чтобы среди этого лабиринта отыскать своего отца. Возможно, у Старателя куда больше детей, просто они затерялись в доме, а остались только самые сообразительные. Он пофыркивает от этой мысли и внезапно улавливает возню где-то впереди и слева. Он шлёпает босыми ногами по полу прямо к месту назначения. — Старатель-сан, как тут вообще можно- Он замирает, когда на него воззряются широко открытые голубые глаза; девушка держит в руках сковородку, и он мимолётно подмечает, как усиливается хватка на ручке. — …ой, — тянет он, дружелюбно подняв руки, — обознался. — Кто вы? — слабо говорит она, слегка отступая назад, но продолжая крепко сжимать сковородку. — Я тут по геройским делам, — спешит заверить он и взмахивает крыльями, — коллега вашего… отца, осмелюсь предположить, — он улыбается, снова задерживая взгляд её лице, — эти глаза тяжело не узнать, — опрометчиво добавляет он, и она удивлённо вскидывает брови. Несколько перьев мягко отнимают у нее сковородку, и она провожает их изумлённым взглядом. — Ястреб, — он шутливо кланяется, улыбаясь, и она, наконец, отвечает ему робкой улыбкой. — Фуюми. Простите, вы меня напугали. У папы никогда не было… гостей. — Музыка для моих ушей, — отвечает он, и в словах его нет ни капли лукавства. — Почему у нас посторонний в доме? — мрачно спрашивает Нацуо, и Ястреб беззаботно улыбается, протягивая руку. — Ты, должно быть, Нацуо? Я узнал тебя по твоей невероятной харизме. Герой номер два, Ястреб, к твоим услугам. — Смирись, — бросает откуда-то из-за спины Шото, — Фуюми сказала, он тут на постоянке ошивается. — Грубо, Шото-кун, — тянет Ястреб, — кто ж виноват, что геройская работа иногда требует кооперации. Ну, пока Старателя здесь нет, давайте вы мне расскажете что-нибудь позорненькое про него, а? Шото игнорирует его, продолжая шумно потягивать свой напиток, а Нацуо лишь сухо фыркает, отворачиваясь. — Думаю, это начало невероятной дружбы, — заявляет Ястреб, падая на диван. — Ты загородил мне вид крылом! — Вовсе не правда! — Жульё в чистом виде, какой из тебя вообще герой?! Шото, скажи ему! — Вы оба сейчас проиграете. — Что?! — Мальчики, — в комнату заглядывает Фуюми, — папа спит, вы можете играть чуть потише? — Это его проблемы, — огрызается Нацуо, вырывая у Ястреба джойстик, — нечего было- — Ладно тебе, Нацу, — лыбится Ястреб, — ты же понимаешь, старички они такие, им нужен обеденный сон. Будем снисходительнее. Даже Шото тихо прыскает от смеха; буря, не начавшись, затухает. Фуюми одаривает Ястреба благодарным взглядом, и он тепло ей улыбается. — Знаешь, — как-то заявляет ему Шото, когда они в очередной раз пересекаются в доме, — мне кажется, тебе уже можно выделить здесь отдельную комнату. Я конечно сомневаюсь, но ты, случайно, не внебрачный- Он громко смеётся, чувствуя перьями приближение Старателя; услышав его шаги, Шото с раздосадованным видом ретируется к себе, а Ястреб выдыхает, продолжая посмеиваться. — В чём дело? — интересуется появившийся мужчина, приподняв бровь, на что Ястреб беззаботно отмахивается. «Какое счастье, что это не так», — думает он, наблюдая, как Старатель бессознательно взъерошивает пятернёй волосы. — «Иначе у меня бы не было шанса однажды самому это сделать» — Ястреб-сан! — окликает его Фуюми, когда он уже собирается покидать дом; она торопливо приближается, протягивая ему какую-то сумку, подозрительно напоминающую бенто, и он вопросительно склоняет голову. — Возьми, пожалуйста, с собой, — просит она, и, когда он собирается возразить, настойчиво суёт пакет ему в руки, — я не знаю, как отблагодарить тебя по-другому. — Меня не за что благодарить, — улыбается он, почёсывая макушку, — и, пожалуйста, забудь уже про «-сан». Бери пример с Шото-куна, он вот совсем не церемонится. Они оба хихикают, обменявшись понимающими улыбками. — Прости, — говорит она, — всё еще иногда срываюсь на старую привычку. Но ты неправ. Кажется, я никогда не смогу отблагодарить тебя в полной мере. Папа… изменился. Он другой. Особенно, когда ты рядом. Он внезапно смущается таким словам и на мгновение отводит взгляд, впрочем, вновь беря себя в руки; Фуюми внимательно наблюдает за ним, и он чувствует, что против воли всё-таки краснеет. — Глупости, — бормочет он, и она тихонько смеётся. — Я надеюсь, что ты и дальше будешь его поддерживать, — говорит она на прощание, и под её нечитаемым взглядом он впервые не знает, что ответить. Фуюми крепко обнимает его на прощание. Она держит его руку и долго смотрит ему в глаза — должно быть, красные от слёз. — Знаешь, — тихо говорит она, — мне кажется, что он начал догадываться. Под конец. Он болезненно вздыхает, чуть прикрывая глаза от этих слов. — Я до последнего убеждала себя, что мне кажется, но стоило лишь предположить… и всё стало так понятно. Ты ведь рядом с ним тоже сам не свой был. Он тянется к выходу, вырываясь из хватки, но она не даёт ему уйти. — Он был готов к этому! — она повышает голос, запинаясь, и Ястреб замирает. Их рутина отлажена на высоте. Она моет посуду и подаёт ему. Он протирает и убирает её на место. — Тебе необязательно было это делать, — говорит он, — я знаю, сколько времени ты потратила на готовку. — А я знаю, что у тебя была четырнадцатичасовая смена, — отвечает она, и папа недовольно хмыкает. — Тогда я знаю, что у кого-то слишком болтливый рот, — беззлобно бормочет он, и Фуюми видит на его лице крошечную, почти незаметную улыбку. Она замирает, всё еще не привыкшая к этому зрелищу, но он этого, кажется, даже не замечает. — Ты не задумывался о том, чтобы сойтись с кем-то, после мамы? — выпаливает она, не позволив себе передумать; мокрая тарелка с грохотом выскальзывает из его руки. — Фуюми, — он почти болезненно хмурится, снова подбирая тарелку, — то, что я сделал с вашей матерью- — Ты изменился, — обрывает она, сжимая губку, — я вижу. Все видят. — Это глупо, — он не отрывает взгляда от тарелки, — ни один человек не заслужил такого наказания. Она закрывает кран, вытирает руки и мягко опускает ладонь на его предплечье. — Ты заслужил кого-то, кто бы помогал тебе через это проходить. Ты заслужил того, кто бы направлял тебя дальше по верному пути. Ты…тоже заслужил быть счастливым, пап. Она видит борьбу в его взгляде; видит, как ненависть отчаянно пытается задавить этот крохотный огонёк надежды. — Ты правда думаешь, что в мире бы нашёлся такой человек? — с горечью говорит он, качая головой, и она открывает рот, вцепляясь в его руку. — Старатель-сан! — в проёме возникает голова Ястреба, и Фуюми прикрывает глаза: продолжения у этого разговора уже не будет. — Послушай, Нацуо и Шото сказали, что они не наелись, и отправили меня, — он по-свойски прохаживается вдоль кухни, заглядывая в мытые кастрюли, — раздобыть что-нибудь напоследок. Папа шумно выдыхает, расставляя чистую посуду. — Ты не только проглот, но и лжец до мозга костей. Нечего на других вешать собственные затеи. Не позорь свой титул. Глаза пойманного с поличным Ястреба суетливо бегают по помещению, и Фуюми прикрывает рот рукой, сдерживая смешок. Папа действительно над ним издевается. Она намеревается было вмешаться, но папа сам открывает холодильник, достаёт тарелку с остатками собы и суёт её Ястребу в руки. — Доволен? Ястреб лыбится и исчезает за поворотом, но затем вновь появляется с зажатой во рту одноразовой палочкой (он даже знает, где хранятся эти наборы, — с уважением думает Фуюми). — Слушай, Старатель-сан, ты же не прогонишь меня на ночь глядя? Нацуо и Шото сказали, что у вас тут места хватит на дес- — Кончай уже выезжать на других, нахлебник! — пламя вспыхивает на его лице и плечах, и Ястреб с громким ойканьем шарахается в сторону, — как будто своего дома нет! — Они позвали меня поиграть в последнюю версию Марио Карт! Как я должен отказаться? — обороняется он, и Фуюми понимает, что сдерживать смех ей всё труднее. — Они- остаются на ночь? — пыл папы тут же гаснет, и она видит, как лицо Ястреба озаряет понимающая улыбка. Он едва заметно кивает, и папа на долю мгновения отводит взгляд. Когда они оба покидают кухню, Ястреб подмигивает ей напоследок, а затем догоняет папу, задев его крылом. Фуюми прижимает руки к щекам и понимает, что не может перестать улыбаться. Она отчаянно утирает слёзы, видя, что происходит в его глазах. — Ты был единственным, кто смог до него достучаться! Ты был ему дорог! Я уверена, если бы он выжил, вы бы- — Хватит, — он умоляет, растеряв все те крохи гордости, которые имел, — прошу, не добивай меня. На прощание она до боли сжимает его руку, всунув туда его телефон с забитым контактом. — Позвони мне, — дрожащим голосом говорит она, — и не вздумай вновь исчезнуть. Он не замечает возвращения домой. Взглянув на смятую упаковку с таблетками, он осторожно откладывает её в сторону. Возможно, физическая боль сможет хоть немного заглушить то, что творится в его душе после услышанного.