Наруто. Я никогда об этом не просил!

      На приёме у лидера «Рассвета» Акино ждал среднего роста парень с пирсингом на лице. Парень представился как Пейн, а в голове Акино промелькнуло: «Не доверяет… И правильно делает… Чтож, поговорим через мёртвую марионетку…».              Сам характер встречи «на ногах» намекал, что разговор не затянется. Нигде не было видно ни кресел для соискателей должности нукенина, ни бланков с вопросами типа: «Какие преступные наклонности толкнули вас на стезю отступника?». Так что Акино сделал резонный вывод: «Судя по всему решение уже принято. И меня позвали, чтобы я его выслушал. И что-то я сомневаюсь, что меня приняли… Не после того, как я себя так странно вёл. Скорее я ожидаю засады и допроса на тему: «На кого работаешь, казачок засланный?»… Потому как уведомить меня о зачислении можно было и клоном, и призывным животным, и ещё кучей способов… Ну, значит, можно расслабиться и спокойно поговорить перед дракой».              — Расскажи, как это принято, в двух-трёх фразах о том, что ты любишь, что не любишь, каковы твои мечты и планы на ближайшее будущее, — попросил его через свою марионетку неизвестный, являющийся лидером «Рассвета».              «Это не секрет», — промелькнуло в голове у Акино, — «Всё равно дело идёт к конфронтации… Отрицательная харизма и не менее отрицательная удача, так что я уже знаю, чем закончится наш «разговор»… Приказом о моём захвате… А потом я начну выкладывать козыри и на каком-то этапе вам придётся воспользоваться Десятихвостым. А мне это и нужно. И жалкие остатки того, что не доломал сперва Рикудо, а после него — Наруто, я доломаю за считанные секунды. И Десятихвостый будет моим!»              — Что я люблю? — начал краткий рассказ о себе Акино, — Ответ: ничего. Вообще ничего. Полгода назад по моему разуму прошлись специальной техникой, стирающей положительные эмоции от всех пережитых воспоминаний.              Общающийся через прокси в виде мёртвой марионетки Пейн не ощутил ничего. А вот стоящая по правую руку от «Пейна» Конан ощутила всё. И искренность слов Акино, и даже отголосок его душевной боли.              — Что я не люблю? Я запретил себе думать о таких вещах. Специальная тренировка спокойствия, данная мне в своё время моим стариком-сенсеем, позволяет мне уже полгода сохранять спокойствие и ясность разума. И лишь это удерживает меня от того, чтобы не пойти и не убить кое-кого. Потому что когда в душе уровень боли превышает некий порог, человек думает лишь о том, как причинить боль окружающим. Либо умереть самому.              Конан прижала руку к внезапно заболевшему сердцу.              — Мои мечты? — всё тем же спокойным и уверенным в себе голосом продолжал Акино. — Чтобы мечтать нужна Сила Юности. Когда-то она у меня была. Ещё неплохо иметь в своём распоряжении Семь Мудрых Вещей. Они позволяют отличить мечту от глупых порывов. Когда-то у меня были и Семь Мудрых Вещей. Но… Боль — это тупик. Она блокирует всё. Я знаю, я проверял.              И Конан ощутила, что, да, бился лбом в этот тупик — и ни намёка на прорыв, и даже хоть какого-то профита от наличия Боли им, Акино, не обнаружено.              — Поэтому у меня есть только планы, — подвёл итоги Акино, — А планирую я собрать… а если придётся, то и отобрать… всякие разные штуковины, которые в руках жадных и глупых людей послужат только средством причинения хаоса, разрушения и смерти. Залежи странной злой чакры возле Роурана… Машина неясного предназначения с энергетической установкой размером с гору где-то в стране Снега… Летающий город Анкор Ватиан, способный огнём с неба уничтожать город за городом… Хвостатые звери… Сам Десятихвостый, наконец, — завершил перечисление угроз Акино, держа взглядом не Пейна, а его «правую руку» Конан. — Всё это будет лучше смотреться не в чьих-то, а в моих руках!              «Да, она в курсе… Вижу это отчётливо. Хм, вон тот старик на троне — Пейн? Хотя какой он старик? Он же ещё не седой. Просто вырывающийся из его хватки Десятихвостый несколько раз едва не прикончил своего «укротителя». Но всё равно странно. И его глаза… Это ему по наследству досталось, или он очередной везунчик, на голову которого упала эксклюзивная методика, дошедшая из глубины веков… из времён Рикудо… до наших дней, м?».               — То есть ты… — с трудом поверил своим ушам Пейн, — …хочешь установить мир во всем мире?              — Да, — без затей ответил Акино. — Никаких концов света, глобальных катаклизмов, войн и прочего дерьма. А мелкие конфликты люди и сами решат между собой.              — Тогда ты должен понимать, что боль…              — Я понимаю, — невежливо перебил Акино.              И да, он действительно понимал. Обладатель духовного зрения понимает читаемого им порой гораздо лучше, чем читаемый понимает самого себя.              — Но невозможно умостить свою попу на два стула одновременно. Либо ты смотришь на окружающих как на объекты для причинения боли, вплоть до их последующего убийства, либо как на людей, на которых можно воздействовать только с помощью дружбомагии, — ответил Акино.              И хоть Акино не объяснял значение термина «дружбомагия», Конан интуитивно поняла его значение.              — То, что ты сделал с Хиданом… это оно? Дружбомагия? — спросила она.              Акино кивнул.              — И то, как ты ухаживал за Итачи-саном? — уточнила она на всякий случай.              Акино снова кивнул. О прошедшем дружбомагическом разговоре с Итачи и его воскресшими родителями он не стал упоминать. Зачем? Всё равно на него сейчас нападут.              — Но ты же сам говорил, что хочешь убить одного человека? — не сдавался Пейн. — Это он виновен в том, что случилось с тобой?              Это вопрос многое сказал Акино о причинах поведения Пейна.              — Да, по обоим пунктам. Но… — Акино аж потёр лоб, формулирую интуитивно понятную ему, но нелепую для окружающих мысль.              «Они всё равно не поверят и не поймут…», — решил он.              И сказал правду:              — Оставить того человека в покое и вообще ничего с ним не делать, — объяснил Акино своё решение не убивать старика Генно, — было моим осознанным решением. Принял я его не из-за недостатка сил…              Конан, Пейн и прочие присутствующие на спарринге Акино-Итачи могли наглядно убедиться, что мастера прото-фуин на недостаток сил не жалуются.              — …Просто ты либо занимаешься убийствами, либо занимаешься дружбомагией. Одно блокирует другое. А я принял решение заниматься дружбомагией. Потому как, если тебе плохо, то идти и делать плохо окружающим — не выход. И тебе станет только хуже, вплоть до полного сумасшествия. Поэтому я отправился в долгое путешествие по миру, чтобы изучить дружбомагию. Ну, и заодно… левой задней ногой, как говорится, выполню пункты своего плана по установлению мира во всём мире, — изложил свои амбициозные планы Акино.              «Сколько можно разговаривать?», — подумал он в это время. — «Пора бы уже им нападать. Ну, или в крайнем случае… во что я абсолютно не верю… сказать, что в силу своих взглядов я им не подхожу, и выставить меня за пределы деревни. Но, не с моей «удачей» и «харизмой»…».              Пейн и Конан молчали. Последняя так и вовсе ушла в себя. И по её лицу было видно, что лучше её не беспокоить, пока она занята. Поняв, что он остался без своей правой руки, Пейн задал последний вопрос собеседования:              — И как ты намереваешься справляться со всеми пятью великими деревнями, у которых ты собрался забрать их хвостатых зверей? Ведь только боль поможет им понять, что…              — Я могу организовать что-то вроде Вечного Цукиёми, — уже откровенно провоцировал на нападение на себя Акино. — Годы изучения устройства душ, разумов и внутренних миров разумных существ показали мне, что это не так уж сложно, как кажется на первый взгляд. Прямо сейчас я не готов бросить вызов всем пяти великим деревням, но это вопрос не моего мастерства, а вопрос доступной мне энергии. И я знаю тринадцать мест, где я могу достать необходимое. Так что те, кто жить не может без причинения боли и убийств, тихо уснут и не будут более никого беспокоить.              Пейн замер. Он не знал, что сказать на это. Ведь это был его план. План «Глаз Луны». В ходе которого плохие убийцы-шиноби… а они все убийцы… отправлялись в вечный сон. И наступал мир.               Но тут отмерла Конан. Она ухватила «Пейна» за руку и со словами: «Нам надо поговорить!», унеслась с ним прочь. Унеслась в самом прямом смысле этого слова. Выпустила крылья и улетела, таща мёртвую марионетку за собой.              «И что это было?», — недоумённо приподнял брови оставшийся в полном одиночестве Акино.              Вернулась Конан через несколько минут. На её обычно невозмутимо-безжизненном лице играл румянец, а глаза, казалось, метали молнии. Но эти молнии были предназначены не Акино, а кому-то, с кем у Конан сейчас состоялся непростой разговор.              — У нас с Пейн-самой состоялся непростой разговор, — так Конан дипломатично сообщила, что сейчас она сказала своё решительное «нет» всем планам лидера относительно Акино, — Мы посовещались, и я решила… то есть, Пейн-сама решил… что конечно же тебя следует принять в нашу организацию! Поздравляю со вступлением в «Рассвет» на должность, ну, скажем так, левой руки лидера. По всем вопросам обращайся ко мне, как к правой руке Пейна-самы.              «И что это сейчас было?», — недоумевал в своих мыслях Акино. Впрочем, в его глазах ничего не отразилось. Не потому, что он усердно скрывал от окружающих свои чувства. Просто когда твои немногие оставшиеся душевные силы уходят на поддержание спокойного дыхания и размеренного течения мыслей, то на мимику лица и выражение своих глаз уже как-то не обращаешь ни малейшего внимания.              Дальше Конан ввела Акино в курс текущих дел «Рассвета» и проинструктировала насчёт бытовых мелочей типа где жить и куда приходить за ежемесячным жалованием. И снабдив на прощанье Акино странным пожеланием показать всем, что же такое эта дружбомагия, Конан распрощалась со свежеиспечённым членом их немногочисленной, но элитной организации.              «Итак, домашние заготовки закончились…», — думал Акино, — «И хоть я не особо старался вступить в этот «Рассвет»… просто немного хотелось посмотреть на таких неординарных личностей, которым пригодился в хозяйстве Десятихвостый… Посмотрел. Да, личности действительно неординарные и амбициозные. Только даже их текущей неординарности и амбициозности не хватит чтобы совладать с Десятихвостым. Уж очень специфические навыки нужны для этого. Но с другой стороны деревня Дождя стоит целёхонькая, и без малейших следов буйства Десятихвостого… А то, что чудовище будет крушить и ломать всё вокруг я понял, ещё тогда… на луне… когда глянул на него духовным зрением. Но тогда возникает встречный вопрос: «Кто же усмирил чудовище? Кто этот неизвестный герой, достойный встать в одном ряду с мудрецом Шести путей… ну, или хотя бы его братом — Хомурой, которому было доверено удерживать Десятихвостого на луне». Пока что у меня два претендента на эту роль — чёрный-белый невежа, с ходу сканирующий духовный зрением всех встреченных им людей, и не представленный никому, кроме Конан, настоящий лидер «Рассвета» — красноволосый мужчина средних лет с синяками под глазами от недосыпания. Большего я, увы, в её сердце не прочёл…».              Тут его внимание привлекли идущие к нему Итачи и его «воскресшие»… хотя, пожалуй, безо всяких кавычек… родители. Акино уже собирался просканировать их сердца… Не с целью поиска чего-то прорывного… Нет… Так, на всякий случай… А то вдруг они замыслил чего нехорошее…              Но тут внезапно в голове Акино раздался хор из желающих пообщаться. Пришлось потратить чуток времени, чтобы отделаться от них. Делать это надо было вежливо. Потому как позволишь разок чувству злости взять над собой верх, и всё… Приплыли… Настоящее, без дураков, сумасшествие приветливо помашет тебе ручкой, вложит тебе в руки нож, и ты сам и не заметишь, как окажешься весь в чужой крови. А твоя боль от этого ничуть не уменьшится. Потому что с душой это так не работает. В смысле, причиняя другим боль, лишь хочется причинять её и дальше. И более ничего… Тупик, короче…              И пока Акино делал это, семейство Учиха подошло к нему вплотную. И без долгих предисловий…              — Мы посовещались, и я решила… — начала Микото Учиха.              — Кхм! — бросил просящий взгляд на жену Фугаку Учиха.              — …и мы решили, — поправилась женщина, — усыновить тебя, Наруто!              — Я не Наруто, я — Акино, — сказал Акино и замолчал.              Слов у него не было. Понимания того, что же толкнуло этих странных людей на такой поступок, у него тоже не было.               — Акино так Акино, — не стала забивать голову пустяками Микото.              Фугаку стоял рядом и изображал из себя мудрого главу семьи.              Итачи же слегка улыбнулся картине того, как ошеломлённого Акино обнимает его мать, и проговорил:              — Отныне зови меня «старший брат». Можно даже просто «глубокоуважаемый старший брат»!              — … — промолчал Акино.              Слов у него всё ещё не было. Идей о том, что же толкнуло этих людей на такой поступок и во что это может вылиться, у него тоже не было. Впрочем, идеи были у Микото.              — Нам срочно надо узнать, как дела у Саске! Я не видела его полдня, а для него, маленького, прошло четыре года! Как он там жил всё это время? Решено! Мы выдвигаемся в деревню Листа!              — Кхм! — откашлялся Фугаку.              — Прости, дорогой, это я что-то болтаю о своём, о женском… Не обращайте на меня внимания… — но в её тоне слышалось нечто противоположное. Такой маленький намёк, что тому, кто посмеет игнорировать Микото Учиха — не поздоровится.              — Я решил, — степенно начал Фугаку, — что нам нужно проведать нашего дорогого Саске! — изрёк он с таким видом, как будто до этого Микото ничего такого не говорила.