Deadжун

Дэджуну пятнадцать. Он высокий, симпатичный и раздолбай: девичья погибель. А уж когда гитару берёт... Раздолбай — это маска. Внешность. Понт. Набожный мальчик знает все церковные праздники, основные молитвы и посещает храм; приходской священник его обожает. Отец Чонг красит волосы, читает проповеди и играет в большой теннис по вечерам. Он учит Дэджуна жизни, рассказывает об устройстве мира, о любви и добре. Он знаком с семьёй, бывает в гостях и единственный, кто не особо его любит, это младший Ким: он уважает веру, но не понимает церковного служения и прочих атрибутов. Рабство какое-то. И перекладывание ответственности. Родители и брат считают, что это возрастное, ведь мальчишке всего тринадцать. Он спорит с братом, любит брата, ненавидит брата, очень похож на брата — канон взросления. Никто из близких не ожидал подобного развития событий, что вот-вот произойдёт — за каких-то четыре года. Долгие четыре года. Быстрые четыре года. В городок нагрянули охотники за головами: искали совратителя малолетних. Охочего до мальчиков красавчика. Заодно проводили кампанию по поиску нетрадиционной любви, среди местных нашли подмогу. Уже трижды в соседнем дворе набили рожу Уёну, потому что оделся, как любимый айдол, Крису, за то, что друга обнял. Били сильно, сразу объясняя, что педикам пощады не будет. Дэджун сидит в баре, ему уже девятнадцать, взрослый. И прислушивается. — Говорят, в этот раз он снова прячется в храме. Ублюдок.. — говоривший сплюнул в сторону, и достал картинку, сложенный в четыре раза листок. Развернул. Не видно. — Я был в храме. Вроде, не он... — Та хуй угадаешь же! Картинку встряхнули, и Дэджун похолодел: отец Чонг... Он сорвался с места, побежал в храмовый двор, летел, искал, нашёл, упал на руки: — Хён!.. — На тебе лица нет, малыш... Что случилось? Статный. Красивый. Седые волосы красит в пепельный. Ему сорок шесть. Уже два года Дэджун его любовник. Два счастливых года. Два ужасных года. Попытки уложить в одну постель гомосексуальность и веру раз за разом бьются в пыль, в щепу. Они ведут долгие разговоры о том, кого и как любит Бог, и что у любви нет гендера. Дэджун открывает рот, но не успевает ничего сказать. В помещение влетают чуваки из бара, оттаскивают их друг от друга, начинается свалка, Дэджуна бьют от души, но с долей сочувствия: малой, запоминай! (Удар в челюсть) Нельзя! (Удар под дых) Давать! (Он падает на пол) В жопу! (Пинок под ребра) Ты ещё! (Снова пинок, около головы) Можешь спастись! (На этом ударе он отключился). Он не слышал самосуд, не видел ничего. И Чонга больше никогда. И могилы не видел. А шрам на голове видел. Кажется, именно в том году он слегка поехал башкой. Намджун с ужасом понял это, когда ему пришлось защищать друга от брата. Чонсок, тонкий, звонкий, светловолосый, часто тусовался у них, они вместе делали уроки, и крепко дружили. Семнадцать. Они заканчивали старшую школу. Намджун вспомнил, как брат входил к нему в комнату, чтобы проверить что-то. Подсказать что-то. А на самом деле — увидеть. То, чего нет. Дэджуну везде мерещились геи. Он их вожделел и ненавидел одновременно, и однажды... Однажды он поймал себя в сознании, только когда задушил Чонсока. Тонкого, белокурого, активного. Он больше не дышал, а Дэджун смеялся: чем больше геев, тем геев меньше! С ужасом осознавая, что в его голове что-то сломалось, он искренне скорбел. Как он тогда не угодил в тюрьму, непонятно, все свалили на гееборцев, и родители Чонсока постарались замять историю как можно скорее. Брат уехал учиться, Дэджун жил с родителями, наслаждаясь их заботой, а потом в каком-то клубе встретил парнишку точь-в-точь как Чонсок — стрижка, грация, танцы и... Взял у него номерок. Уже через три дня, когда окрыленный парень попытался забраться к Дэ в штаны, он был задушен пакетом, на котором черным маркером было выведено: "Dead. God's judgment". Дэ уехал из родного города.