...
29 июня 2022 г., 12:06
Когда Артём чувствует это впервые, ему весело.
Он смотрит новый выпуск «Импровизации» — как может быть иначе? Ему весело все пять лет существования передачи и немножечко — больше и шире, когда ребята нашли своё место и на интернет-площадках тоже, стали делать контент и выдумывать всё новые и новые проекты, при этом оставаясь всё той же родной четвёркой, мотивирующей и вдохновляющей на собственные свершения.
Не замечает подвоха.
Когда Артём чувствует это во второй раз, ему физически плохо.
Довольно опрометчиво было пить на голодный желудок, а в ленте инсты очень вовремя всплывает какая-то обработка Шастуна — всё-таки отросшая чёлка ему идёт больше, чем классический полубокс, а щетина не делает из него бомжа или подростка в пубертате, как думает про себя Тёма, когда забивает на бритьё.
Он не помнит, с кем тогда сидел и пьяно пиздел по душам, но помнит, как его мозг сгенерировал фантазию с присутствием Шастуна, его щетины и губ, в обработке цвета ещё насыщеннее, чем в реальности, и в животе странно-приятно скрутило, а на лице вырисовалась какая-то гримаса, заметив которую кто-то сидящий тогда напротив шуточно приревновал и попросил показать эту сердцеедку.
Сердцееда. Ну это так, мелочи.
Когда Артём чувствует это в третий раз, в его жизнь врывается импрофандом, втягивает его в болото и развязывает язык.
Ему кажется прикольным пилить сторис, связанные с «Импровизацией», ловить одну волну с Твиттером и изучать этот новый мир, в котором оказывается столько всего интересного, что Артём неиронично всё чаще и чаще туда заходит, чекает ленту, реплаи, ставит лайки и даже кому-то отвечает.
Смеётся, когда узнаёт, что в фандоме его прозвали сыном Антона и Арсения, и снова ощущает в животе нечто, отдалённо похожее на щекотку, когда зачем-то представляет, как Антон просто его обнимает.
По-отцовски. Крепко, но комфортно. Мягко поглаживая по спине.
Когда Артём чувствует это снова, ему кажется, что оно зародилось в нём сразу, как только Антон появился в его поле зрения — с течением времени просто укрепилось, обрело форму и название, силу и почву.
Он встречает Антона на премии Гламур и просит сфотографироваться, ужасно волнуясь и едва не роняя из потных ладошек телефон, смотрит на него снизу вверх — не из-за роста даже, а из-за положения и собственного к нему отношения — фанатское граничит с чем-то романтическим, и не то чтобы Артёму это не нравится.
Дико, да, понимает, как вляпался, но — постепенно распускающаяся в нём привязанность его наполняет, странным образом помогает дышать, вживляет в сердце приятный трепет и пускает по венам тёплый ток, лёгкий настолько, что даже приятно.
Это же не плохо?
Пока его чувства никак не трогают Антона и ближайшее его окружение, не мешают ему и не ломают его комфорт, это не плохо.
Когда Артём чувствует это, в «Контакты» приходит Аня Покров, упоминает его и говорит о том, о чём Антон и так знает — о желании Тёмы сняться в шоу.
Антон реагирует… реагирует, и Артём соврёт, если скажет, что не расстроился.
Сам виноват в сложившемся образе бешеного фаната, переходящем в ультразвук после каждого Шастуновского слова, и не нужно было во всю эту историю лезть, делиться своими увлечениями и вполне осознанно искать единомышленников, регистрируясь в Твиттере, и будь возможность что-то изменить, он бы, наверное, всё же изменил, но не теперь об этом рассуждать.
Артём не чувствует ничего, кроме обиды — на себя и совсем каплю на Шастуна, чувства вины и собственной глупости.
Принять это в себе оказывается проще, чем он когда-то предполагал, чисто в теории размышляя, а что если…
Его не тянуло к мальчикам. За девчачьими юбочками он тоже особо не носился, никогда не дёргал красавиц за косички и не таскал их портфели, из школы провожая до подъезда соседнего дома. Его в целом не интересовало то, о чём на переменках трепались одноклассники — как Дашка чмокнула в щёчку, как с Катькой два часа болтали по стационарному телефону, как не пускали Лилечку гулять и они вместе выдумывали, как ночью та стащит у родителей ключи и сбежит из дома — спойлер: не сбежала.
В школу Тёма ходил за оценками и знаниями, дополнительно изучал английский и с репетитором подтягивал математику, редко, но выходил гулять, даже имел компанию дворовых пацанов, зависал с ними на футбольном поле и лазал по гаражам.
Никогда не считался ботаником, но все эти отношения, прогулки с девчонками, первые поцелуи и держания за ручку не привлекали его так, как привлекала, допустим, книжка на английском языке или кошки.
Кошки лучше людей — это факт.
В осознанном возрасте Артём встречался с девочками, так и не успев прослыть в компании главным олухом, единственным без отношений, в некоторых даже влюблялся, держался за руки, целовался, занимался сексом — не в пятнадцать, конечно, но после восемнадцати в нём проснулся кратковременный интерес — и на тот момент он даже встречался, а потому далеко ходить не нужно было — девочка была готова, и всё прошло, на удивление, хорошо.
Его точно влечёт к девушкам, ему нравятся девушки, он девушек уважает и не брезгует с ними целоваться, они вкусно пахнут, всегда красиво выглядят, а кожа — точно бархат.
А парни…
С ними сложнее, в них положительных качеств куда меньше, чем в девушках, и влюбиться в них можно исключительно за что-то, а не вопреки.
Он не влюблялся. Может, мимолётная симпатия, обыкновенная расположенность, как к человеку и приятному собеседнику, человеческий интерес и дружеская нежность — Артём в целом мальчик нежный, добрый, светлый, он к людям тянется и легко пускает в свою жизнь, если человек хоть каплю хороший, он открыт к общению, всегда поддержит любую инициативу — в рамках закона — и прибежит на помощь, если та потребуется.
Может, что-то такое и было, но никогда — чёткого и оформленного, как с теми же девочками, хотя и с ними возникали вопросы на почве неуверенности в правдивости собственных чувств, эмоций и ощущений.
Когда Артём чувствует это, он расстраивается.
Шастун опрашивает аудиторию в своём тгк на наиболее желаемого гостя в «Контактах», те — спамят его, Артёма, именем, и ответный кружочек не заставляет себя долго ждать — Антон рубит последнюю надежду, что когда-нибудь ему удастся посидеть на знаменитом диване, и это, конечно, мелочи — Тёма, на самом-то деле, туда и не рвётся, но…
В который раз его имя упоминается Антоном в таком контексте, а это, ну, обидно?
Тёма улыбается, шутит, разбушевавшейся аудитории сообщает, что кружочек видел, а по голосу всё равно читается — ему не похуй.
Антону похуй, а ему — нет.
Когда Артём чувствует это в -дцатый раз, у него снова развязывается язык, он не контролирует поток вылетающих изо рта слов и почти истерически смеётся, когда между делом приходит уведомление о новом видеосообщении в тгк Шастуна.
Тогда он впервые признаётся кому-то в своей к Антону симпатии.
Спустя дни — жалеет.
А, [20:38]
Привет)
Ты в Москве сейчас?
Тёма смотрит на аватарку, на лаконичную А, на сообщение — и вскидывает брови. Охуеть.
«При…» — стирает — «Здра…» — стирает снова — «Добрый ве…» — хочет кинуть телефон в стену.
Отправляет стикер с ответным «Привет».
Я, [20:40] Да 😊
Пизда. Сердце в груди колотится сильнее, чем должно. Антон быстро просматривает сообщение, что-то печатает, через пару секунд — перестаёт, и у Артёма рискует лопнуть глаз. А, [20:56] Сорри, отвлекся) Печатает… печатает… печатает…Я, [20:56] Ничего, понимаю))
А, [20:56] Не против пересечься? сегодня. Если ты свободен, конечно. Способность мыслить и складывать буквы в слова куда-то испаряются, остаётся только громкое — «????????????????» — и — «ААААААААААААА», но Артём откладывает телефон, свешивает с кровати ноги и сжимает в пальцах одеяло, пытаясь заземлиться, закрывает глаза, глубоко вдыхает и протяжно выдыхает, под нос себе шепча — «Соберись, тряпка». А, [20:56] Ты не подумай, я не маньяк какой-то) просто думаю нам есть, что обсудить Вопреки колотящемуся в груди сердцу и дрожащим от нервов и волнения ладоням — Артём не чувствует себя зажатым в уголке зверьком. Антон не давит, не показывает своё превосходство, которое, как ни крути, всё же имеет, не «даёт шанс», не воспользовавшись которым сейчас Тёма может даже не надеяться на следующий — он просто предлагает пересечься, ставит скобочки, внезапно успокаивающие, даже его манера общения в переписке кажется комфортной настолько, что Артём, инфантильно заглядывая сильно вперёд, уже молится всем богам, чтобы встреча прошла так, что оба захотят продолжить общение. Не дурак ли? Дурак. И нищенка.Я, [20:59] Оо, будет классно 😄 Как раз не знал, чем занять свой вечер
Антон снова просматривает сообщение за секунду, и что у него, дел своих нет? А, [20:59] Отлично А, [21:00] *Геолокация* А, [21:00] Подъезжай сюда, ок? Напиши как будешь на месте, я тебя встречу Хочется выйти в поле и орать.Я, [21:00] Хорошо :)
Артём чувствует это. И теперь — пугается. Он не придавал своим чувствам большого значения, не думал, что они имеют какую-то вообще важность, и уж точно не предполагал, что в какой-то момент ему напишет Шастун с предложением пересечься — и очевидно, по какому поводу и что стало тем толчком, побудившем его открыть телегу и вбить новый номер. Чувствовал и чувствовал. Улыбался. Громче, чем с остальных, с Антона смеялся. Смотрел на него, рассматривал по деталям, наблюдал. Восхищался. Но никогда не хотел, чтобы Антон об этом узнал. Может, фантазировал бессонными ночами, как Антон волшебным образом понимает, что его, Тёмы, симпатия — отнюдь не фанатская и вряд ли дружеская, идёт навстречу и раскрывает свои руки, как крылья, прячет и уносит далеко — в облака, где каждая из влюблённостей — обязательно взаимная, где все счастливы, а Антон при виде небезызвестного псевдонима улыбается, а не закатывает глаза. Но никогда напрямую к нему не лез, не заявлял о себе даже как о поклоннике их творчества, не выражал своё восхищение их — и отдельно Антона — деятельностью, вообще никак не отсвечивал — мирно и тихо жил в своих соцсетях, писал в Твиттер, пилил сторис в Инсту. И ему нравилась тишина. Артём научился со своими чувствами жить, он их бережно в себе хранил, не показывая даже тому, кто их в нём и пробуждал, периодически подкармливая, от всего мира прятал… А теперь — вот. Поздним вечером пишет ему Антон Шастун, скидывает геолокацию и ждёт, чтобы поговорить. А о чём? Что он хочет сказать? И что отвечать? Оправдываться? Извиняться? Отрицать? Артём не может приказать себе не чувствовать, как и не может — и не хочет — в себе эти чувства подавлять, маленькие искорки заливать ведром ледяной воды, чтобы остался от них лишь пепел. Его чувства совершенно безобидны — он не требует ничего от Антона, он, кажется, даже не хочет давать этому развитие — это одностороняя история, так будет правильнее и лучше для обоих, и Тёме даже, кажется, не больно — он рад, что именно Антон заставляет его испытывать всё это, потому что он заслуживает, чтобы им восхищались, чтобы замечали то, что обычный зритель пропустит мимо глаз, чтобы влюблялись и любили. В его жизни наверняка есть люди, от которых он получает и восхищение, и внимание к деталям, и любовь — Артём не претендует на место такого человека, он спокойно может продолжить восхищаться Антоном на расстоянии и, как и раньше, никак не отсвечивать, если для всех так будет лучше. А, [21:54] Ну че? Артём выходит из метро, когда телефон пиликает входящим уведомлением, и снова чувствует.Я, [21:54] Из метро только вышел :) Уже бегу
А, [21:54] Как увидишь чет похожее на детскую площадку, иди туда, я на крутящихся лавкахЯ, [21:54] 👌🏻
Это не окей, это очко. Артём очкует. До площадки — минуты три, но растягивает он их чуть ли не до десяти, выдумывая всё новые поводы остановиться — то шнурок развязался, то новое сообщение в телеге, но уже не от Антона, то подружка просит выбрать одну фотку из трёх, то знакомый пишет с предложением о коллабе в ТикТоке, и ответить нужно вотпрямщас. Таки добирается. Антона находит не сразу, точнее — не находит вообще, а видит его, когда тот его окликает. Какой позор. — Артём, я тут! — и машет широкой ладонью, поднимаясь с лавочки и как-то криво улыбаясь. — Привет. Тоже волнуется? — Привет? — полувопросительно, поскольку по-прежнему не знает, какую форму обращения тот приемлет. — Да, можно на «ты», — одобряюще кивает, протягивает для рукопожатия ладонь. Артём тупит секунды две, предательски потеющую ладонь вкладывает в чужую, такую же влажную, и находит это забавным. Короткое сжатие, секунда — две — Антон убирает руку первый, всё в той же улыбке сжимает губы в тонкую линию и жестом приглашает сесть на лавочку. Странно, но Антон выглядит взволнованным тоже, и не то чтобы Тёму это успокаивает, но… успокаивает. Не он один такой тревожный сырочек. — Как ты? — Шастун снова заговаривает первым, и за молчание и жесточайший тупёж Тёма себя уже ненавидит. — Я… — голос решает предпринять попытку сбежать, но Артём наскоро прокашливается и прочищает горло, устраняя уродливый хрип, и продолжает, чуть краснея щеками: — Я нормально, очень даже хорошо. А ты? — Я тоже, — Антон кивает. — Правда, сегодня в офисе полетел кондей, и мы часа четыре сидели как в бане, пока ждали мастера, и главный прикол в том, что буквально за пару часов до мы с пацанами обсуждали, как было бы круто сходить в баньку, попариться… Попарились, блять. Шастун закусывает язык и растерянно вылупляет глаза — Артём не сразу, но, кажется, понимает, что причиной тому служит мат, по всей видимости случайно с языка слетевший, и это забавно — ему же не пять и даже не пятнадцать, чтобы закрывать уши, когда дядя Антон говорит плохие слова, так и чего стесняться? — Я к матам спокойно отношусь, можешь не сдерживать себя, — Артём старается улыбнуться более-менее одобряюще, но из-за стресса у него, кажется, защемляет лицевой нерв, и улыбка выходит какой-то кривой. — А, окей. Вроде перестаёт переживать за его, Артёма, тонкую душевную организацию, способную разлететься в щепки от слова «блять», но взгляд опускается к рукам — и Антон явно не в порядке, потому что на пальцах он крутит кольца и шумит браслетами, и Тёме странным образом становится легче. Весь потный, красный, с перекошенным от нервов лицом, но всё же эмоционально легче. — Слушай, давай не ходить вокруг да около, — начинает снова Антон. — Мы оба знаем, ради чего здесь собрались, и я не буду читать тебе нотации и пытаться в чём-то переубедить, у тебя своя голова на плечах, но просто… Ты прям правда, или это шутки всё ваши? Вдох. — Правда. Выдох. — Ну… — продолжает, набрав воздуха, — не сказать, что прям… по уши, но… симпатия? — спрашивает, скорее, у себя, — Да, симпатия есть, — для убедительности кивает. — Ты уверен, что не путаешь? — спрашивает осторожно, словно боясь случайно надавить. — Я ни в чём вообще не уверен, но я не первый месяц с этим живу, и, ну, наверное, больше да, чем нет. — Не первый месяц? — Антон смотрит, сложив домиком брови. — Примерно полгода — чётко, до этого я как-то и не задумывался, не замечал за собой, — жмёт плечами. Жалеет ли Артём о том, что так быстро, буквально по щелчку Антоновых браслетов открылся и поделился тем, что так долго в нём сидело, росло, периодически искрилось? О том, что — фактически — обнажил душу перед совершенно незнакомым человеком, с которым до этой встречи его связывали только общие знакомые и пара пассивно-заёбанных реакций на одно лишь его, Артёма, упоминание? О том, что сердце откликается именно на этого человека — на сложившегося буквой зю, теребящего свои кольца, с отросшей щетиной и неуложенной чёлкой, особенно кудрявой сейчас, когда на волосах нет ни следов утюжка, ни лака или геля. Господи, да как можно о чём-то вообще жалеть, когда тот, кто тебе нежно симпатичен, сидит напротив — так ещё и по своей инициативе? — Не хочешь пройтись? — предлагает Антон, отмирая, и Артём, согласно кивая, встаёт. Пока молчат. Идут по опустелой улице — в Москве уже зажглись фонари и потухло солнце, а автомобили активно повключали фары, взяв пример с магазинных вывесок, во всю горящих яркими оттенками. Слабый, вечерний, по-летнему тёплый ветерок обдувает лицо, шею и другие открытые участки тела — руки и лодыжки, и Артёму хватает этого, чтобы почувствовать себя хорошо. Антон задевает его плечом то ли специально, то ли случайно, но Артём не разбирается — он задевает его тоже. Оба смешливо фыркают. На лице запечатывается улыбка, и вот теперь — точно счастливая, потому что ещё день назад Тёма и представить не мог, что будет гулять с Антоном по ночной Москве, бодаться с ним плечами и комфортно молчать. — Впервые мне понравился мальчик, когда мне было четырнадцать, — говорит Антон тихо. Артём напрягается и превращается в одно большое ухо, чтобы услышать каждое слово, каждую букву и каждый звук, затихает и, кажется, даже не дышит и не моргает, потому что внезапное откровение спугнуть нельзя. Ни в коем случае. — Он всегда отдавал мне свою булочку в столовке, потому что сам не любил мучное, и решал за меня контроши по физике, — ностальгически ухмыляется. — Хер знает, может, я и ошибался — и не нравился он мне, всё ж я ребёнком был, но я точно относился к нему иначе: постоянно доебывал разговорами, пытался шутить, чтобы порадовать его, трогал чаще, чем остальных, хотя я сам по себе тактильный, но с ним — вдвойне. Когда Антон замолкает, Тёма тихонечко спрашивает: — И ты признался ему? — Нет, конечно, — Шаст хмыкает. — Я себе-то признаться не мог, потому что не знал, что это такое и почему я к мальчикам чувствую то же, что и когда-то к девочкам, а тут — другой чел, так ещё и мелкий. И снова — тихонечко: — И как ты по итогу признался себе? — уточняет: — Не в чувствах конкретно к тому мальчику, а в целом? — Слушай… — поджимает губы, думает. — Я вообще только пару лет назад себе смог признаться и себя принять — прям так, чтоб уж точно, без всяких там «да, но», — он на ходу поправляет чёлку, и Тёма залипал, видя это на экране, а сейчас — совсем беда. — Я ж всё думал, что мне похуй, что меня это не заботит абсолютно — ну нравятся мальчики и нравятся, чо бубнить? А нихуя-я! — в интонациях резко проскальзывает Макар — Тёма не сдерживается и тихо хрюкает, тут же прокашливаясь и извиняясь. — Я периодами в такое отрицание жоское уходил, и даже внешне это проявлялось — я стригся уродски, носил одни оверсайзные худосы, просто килограмм цацок на себя навешивал, за всем этим скрывая истинного себя, пытался быть таким типа пацанчиком… Как вспомню, так холод по спине, — Антона передёргивает. — Не знаю, в какой эмоциональной яме я бы сейчас был, если бы с Арсением не срослось — он в этой истории вообще главный актёр, и без него, ну, тяжеловато. Артём слушает внимательно, с интересом, изредка на Антона поглядывает, но по большей части — всё же смотрит себе под ноги, чтобы не споткнуться о плитку и не разбить лицо. То, что он рассказывает, безумно важно и нужно — у Артёма было мало опыта в принципе, а с геями или бисексуалами он никогда не затрагивал тему их первых звоночков, никогда не говорил по душам, никогда с ним так, как Антон сейчас, не откровенничали. То ли не нужно было, то ли мозг блокировал интерес в боязни откопать что-то, что Артёма закопает, то ли просто не были так близки, чтобы сесть и поговорить. С Антоном они тоже не близки — даже слишком, но тот делится своим сокровенным так, словно знакомы они уже триста лет, Артёму он доверяет и точно знает, что никому он не растрещит. Он и не растрещит — не может предать Антоново доверие, так ему в лицо плюнуть, но всё же — Артём, мягко говоря, удивлён, но больше — поражён и восхищён. А всё — Антон. Он всему причина. В ответ Тёма молчит на протяжении, кажется, вечности или минуты, поскольку он, конечно, догадывался, как и остальная многотысячная их, импровизаторов, аудитория, но точно не знал — а теперь Антон сам подтвердил, что с Арсением они не просто коллеги, и эта новость немного выбивает. Он рад, он правда счастлив, что счастлив Антон, и он, опять же, не рвётся занять место даже просто товарища — не то что парня, просто… Охуеть? — Это всё между нами, ты же понимаешь? — спрашивает Шастун, прерывая молчание, и Артём хочет ударить себя по лбу. — Конечно! — восклицает первым делом, потом — объясняется: — Прости, я завис что-то. — Отвисай, — хмыкает и похлопывает по спине. — А у тебя как с этим? С принятием. Артём думает: а как? Жопой об косяк и башкой об угол. — Ну… Антон прерывает его неуверенную речь, мягко сжимая предплечье и сворачивая за угол какого-то здания, и эта тактильность… Артём чувствует это. — Я покурю, ты не против? — Кури, конечно, — прежде помахав головой, отвечает Тёма. — Так и что? Про принятие. — Да я даже не знаю, если честно, — неловко пожимает плечами. — У меня же вообще не было опыта с парнями — только невзаимные симпатии в школе, и то я не уверен, что то были именно они, а не просто мне хотелось с ними дружить… — А я? — С тобой как-то по-другому… — он смотрит, как Антон зажигает сигарету и затягивается, и это красиво. — Странно, непонятно, не факт, что здоро́во, но… меня даже почти не ломало. Тёма отворачивает голову, случайно вдыхая дым от Шастовской сигареты, и беззвучно кашляет с закрытым ртом, надувая щёки. — Блин. Прости. Антон свою сигарету тушит, бросая ту на асфальт и придавливая ботинком, и теперь извиниться хочется Тёме — он не скурил даже половину. Перед тем, как возобновить путь в никуда, Шаст поднимает с пола окурок и выкидывает в ближайшую урну — а ведь мог оставить, как поступает большинство населения, но — Артёму мимолётом думается, что в Антона должен невинно влюбляться каждый, кто хоть как-то с ним контактировал. Невозможно же иначе. Он слишком хороший, чтобы чувствовать к нему что-то другое или не чувствовать ничего. — То есть, — возвращается к теме Антон, как только они выходят на тропинку, и закусывает язык, пропуская проходящую мимо компанию подростков, — я первый, кто проник в сердечко Артёма Вотерфорка? — и лукаво улыбается, скашивая к Тёме взгляд. Тёма слабо смеётся. — О-о-о, да-а-а, — в улыбке тянет, голову вскидывая куда-то к небу — туда же переносит и улыбающийся взгляд. Он не видит себя со стороны, но внутренне кажется, что в секунду лицо становится ещё счастливее, потому что в кои-то веки в Москве видны звёзды — небо на странность чистое, без туч, и яркий диск луны светит ярче, чем улыбка Артёма в момент, когда он останавливается и обращает внимание Антона, дёргая его за предплечье. — Ты посмотри. Антоново лицо озаряется улыбкой тоже, он вглядывается в небо в восхищении, даже вздыхает как-то рвано… Когда Артём чувствует это, Антон тычет в небо пальцем и рисует в воздухе замеченное им созвездие. — Это Волопас! — поворачивает голову к Артёму, широко улыбается, отворачивается снова. — Так чётко видно, вау. — Антон Шастун показывает мне созвездия… — в шутливом неверии ровным тоном произносит Тёма. — Ой, только не зазнавайся, — пихает плечом. Артём пихает плечом тоже, и это уже становится их маленькой традицией. Путь они возобновляют, когда в них чуть не въезжает мужик на электросамокате. Антон тихо рассказывает о периоде, когда они с Арсением и не подозревали о взаимности симпатий друг к другу, хотя оба — в разной степени — её чувствовали, делится своими переживаниями, какими-то моментиками, когда оба вот почти делали шаг, но в последний момент в боязни ответственности отступали, впускает в душу того прошлого себя, когда чувства были свежими и наивными, да и сам он — не то чтобы был сильно взрослым, опытным и готовым к серьёзным отношением с мужчиной, к тому же ещё и коллегой, с которым у них совместный проект, над развитием которого работать нужно в любое время суток, в любом настроении и состоянии. Тёме не больно — Тёме интересно. Он действительно не ощущает внутри грызущего чувства ревности, не сокрушается в несправедливости мира, где какой-то Арсений чёрт знает за какие заслуги отхватывает себе такого мужика, а Артём вынужден страдать, не строит планы по заполучению Антона Шастуна. Глупости всё это. Ему это чувство просто нужно прожить — пережевать и проглотить, уложить куда-то в ящичек таких же чувств, испытываемых когда-то к другим хорошим людям, и сохранить его как напоминание о таком чудесном отрезке жизни, когда можно беззаботно смотреть юмористические видео с участием одного конкретного человека, улыбаться во весь рот и совершенно искренне смеяться, ощущая внутри приятный трепет. Он не хочет с Антоном встречаться. Да, ловит себя на желании потрогать, почесать щетинистый подборок, погладить кудри, взять за руку, даже поцеловать — ему этой простецкой романтики хочется, ему в жизни её не хватает, но… Антон для него — живая картина. Искусство. За ним можно наблюдать со стороны, восхищённо смотреть на расстоянии вытянутой руки, слушать, не прикасаясь. Он и до встречи с Антоном это понимал, но сейчас, пообщавшись с ним лично, послушав часть его истории, посмотрев на него не через экран, а так, вживую — оно в нём укрепилось, устойчиво встало на ноги. Ему нечего от Антона требовать — ему ничего и не нужно, Антону достаточно просто существовать с Тёмой в одном мире, сниматься в своих шоу и записывать в тгк кружочки, чтобы тот был доволен и чуточку даже счастлив. И фанатства в этом, кажется, всё же больше, чем романтики, но Артём не хочет вешать на себя никакие ярлыки. Просто что-то чувствует, чувствует что-то приятное, чувства его наполняют, с главной своей задачей справляясь на ура — серотонина он получает столько, сколько ни один костюм Спайдермена ему не приносил. Они доходят до метро. Артём не замечает, но сразу понимает, что это значит. Антон неловко перетаптывается с ноги на ногу, видимо, не зная, как подвести разговор к прощанию. — Спасибо тебе, — Артём, кажется, впервые за всю встречу заговаривает первым. — Мне это правда нужно было, и… — он поджимает губы, но, думая, что терять ему нечего, спрашивает: — Можно тебя обнять? — Можно, конечно. Антон раскрывает руку и даже делает шаг — Тёма в объятия чуть ли не прыгает, прижимается щекой к груди — даже до плеча не достаёт, обвивает широкую спину руками и… выдыхает. Ему спокойно. Тепло. К прочим чувствам добавляется ощущение полной безопасности и комфорта, и это невероятно — как Антону это удаётся? — Всё же хорошо? — осторожно интересуется Шастун, и Тёме хочется проорать, что всё охуенно, но он просто угукает. — Я не сделал хуже? — Хуже? — удивлённо переспрашивает, хочет отстраниться, чтобы заглянуть в лицо, но быстро понимает, что следующего раза может и не быть — и нужно сейчас взять по максимуму. — Ты помог мне успокоиться и понять, как я сам к этим чувствам отношусь, ты не мог сделать хуже. — Ну, не каждый день я разговариваю с влюблёнными в меня маленькими мальчиками, вот я и… Возможного укола от собственной присвоенной Антоном маленькости Артём не чувствует — он же правда ещё маленький, особенно в сравнении с ним, с Антоном, или с Арсением — тот вообще в отцы ему годится. Но за бок ущипнуть хочется. Сдерживается, никогда этого не сделает, но хочется. — Всё хорошо, правда, — успокаивает. — Тебе не о чем переживать. — Ну и славно. Антон всё же отстраняется, напоследок похлопывает Артёму по лопаткам, и оба делают по полшага назад, чтобы восстановить безопасную дистанцию. — Тогда давай? — Антон снова первый. — Давай, — Артём обнимает себя руками. — Маякни, как доедешь. Антон ему улыбается, салютует, разворачивается и куда-то идёт. Когда Артём чувствует это, Антон выкладывает в свой тгк обыкновенную фотографию себя в отражении какого-то московского здания. Они не делали общее фото, но у Антона этот день сохранится в памяти телефона и Телеграма. Артём, кажется, действительно счастлив. А, [00:14] В Контактах тебя как-нибудь снимем, не кипишуй;)
