Это все нервное

Я знаю, что ты устала, но нужно идти вперед.

В жизни всегда есть точка, находясь в которой не знаешь, каким путем пойти дальше. Эгоистичная часть души всегда стремится к выгоде для себя, к самому лучшему — к тому, что отзывается в твоей душе словно струны музыкального инструмента в руках одаренного музыканта. Но всегда ли это является правильным — сказать трудно. А что считается правильным? Правильно ли поступаться своими принципами, желаниями и целями? Действовать во благо кому-то, а не себе? Правильно ли отдавать себя полностью на протяжении многих лет, не требовать и даже не просить — ни словом, ни взглядом — ничего взамен? В начале сентября всегда хочется почувствовать хотя бы каплю тепла, которое, словно молоко в кофе, разбавляло бы черноту дней, окутывая ту в свой белоснежный туман. Желать человеческого тепла, когда приходишь домой, и пускай не ждет ужин, приготовленный на скорую руку, но хотя бы ждет кто-то, чье тепло стремится найти такое же тепло в глазах другого человека. Кто смотрит с теплотой, заботой и пониманием. Хотя бы просто ждет. Остановив машину вдали от дома, Александра опустила автоматическое стекло и, набрав полную грудь воздуха, рвано — разорвано — выдохнула. Выдох, которой содержал если не тонну, то точно определенную массу чувств — усталость, разочарование, грусть, которая поселилась не только в сердце и серости осенних дней, но и в голове. Заправив нервным движением прядь кудрявых платиновых волос за ухо, Сальникова вытянула последнюю сигарету из пачки. Усмехнувшись про себя и подумав, что обещала, черт возьми, обещала бросить курить, — прикурила. Выпуская дым в потолок автомобиля, Саша думала о том, когда все стало так сложно. Нет, речь не о жизни в целом, но о большей ее составляющей. У нее была высокая должность, как сказали бы многие — благородная и уважаемая профессия, доля в бизнесе. Уважение коллег, которые ее считали требовательной, держащей все под своим неусыпным контролем, в меру строгой, но несмотря ни на что — любящей эту жизнь. Только вот эта любовь к жизни спала в ней беспробудным сном уже не один год подряд. Саша внимательно вгляделась в дом в конце улицы. Престижный район в частном секторе Питера, двухэтажный дом в современном дизайне, оформленный в двойственной цветовой гамме — черной и белой, с двумя объединенными крышами, так, будто в этом доме соединяется две жизни, которые сейчас буквально кричат о том, что эти жизни все больше отдаляются друг от друга. Большие окна, пропускающие свет, ложащийся полосами в комнатах, играющий на рамке одной единственной фотографии в общей спальне, где они были еще счастливы, балкон, устроенный над входной дверью, где они наблюдали за закатом, когда солнце утопало во тьме, или рассветом, держа руку в руке и одновременно на сердце, не позволяя сомнениям или разногласиям бросить на него тень. Оставив машину, единственную и последнюю свою отраду в этом доме, в гараже, Александра зашла в дом, и ее тут же пригвоздило к месту колючим злым взглядом: — Я просила приехать пораньше, чтобы поужинать вместе, без ожидающих нас нервов. — В голосе сталь, холод, пробирающий если не до костей, то точно затрагивающий мышцы. Сальникова выглядела как раненый зверь, готовый к контрольному и последнему отчаянному прыжку. Собранная, молниеносная и отчаявшаяся настолько, что готова парировать выпады самого близкого когда-то человека. — Прости. — Быстрый, скользящий поцелуй в область макушки, казалось было бы проще поцеловать воздух рядом. — Было много работы. Едем? — Сальникова резко развернулась к выходу, не было смысла задерживаться дольше, лишний повод вовлечь себя в никому не нужный конфликт. Но, казалось, Ире и не нужен повод, чтобы создать разрушительную волну, что сметет, даже не заметив препятствия. — Столько лет, а отмазки все те же. — Морозовой было не занимать элегантности, этой женщиной хотелось восхищаться, взгляд цеплялся за нее даже среди толпы. Поднявшись со стула, женщина не дала Александре вставить даже слова и, обогнав еë возле двери, вышла первой за порог, решив поставить таким образом очередную точку в очередном споре. С семейным психотерапевтом Оксаной они знакомы уже три года из семи, что находились вместе и именовали друг друга кратким, но столько значащим и вмещающим многое для них словом — жена. Когда-то это слово вызвало вереницу чувств и эмоций, что, словно бесконечно раскручивающийся круговорот, обволакивало душу и сердце теплом и любовью. Конечно, в условиях страны и политической ситуации им приходилось скрывать свои отношения — те, кто был в курсе, были самыми близкими людьми, чье доверие было безоговорочно, как и принятие их в качестве пары. В кабинете песочного цвета диван, на нем — две подушки, молчаливо украшающие скромное творение человечества ровно до того момента, пока семейная пара не занимает разные углы дивана. Так, словно они чужаки. Сальникова сразу берет подушку в руки и прижимает к себе в защищающем жесте, что уже может сказать специалисту, да и просто видящему и внимательному человеку о многом — этот человек привык держать все в себе, быть в своей броне непроницаемым изваянием, чей образ нерушим. Ира же откладывает подушку в сторону Александры так, словно выстраивает между ними стену, а сама откидывается на спинку дивана, закинув ногу на ногу, пытаясь занять расслабленную позу. Но это все показное, напускное и быстро разбираемое на составные части. Между этой семейной парой Оксана уже давно заметила многое: злость, обиду, привязанность, отчаяние, давление, безразличие, недоверие и где-то на чердаке многоэтажного дома сознания — любовь. Иногда у Оксаны складывается впечатление, что то, что они делают с этими подушками, похоже на то, что они делают друг с другом. Одна — Ирина — всегда откладывает в сторону, как ничего не значащий предлог, который можно было и вовсе опустить, а вторая все еще пытается цепляться и сохранить все то, что когда-то их связывало. Все это неосознанно. На первом визите к семейному психотерапевту Оксана задала уточняющий вопрос: — Саша и Ирина, кто из вас был инициатором визита сюда? — Я, — как и ожидала Оксана, кивнула с вызовом Саша, даже не взглянув на Иру. — Ира, а вы? Тоже хотели прийти или… В тот день Ирина промолчала. Казалось бы, малозначащее уточнение, но оно показывает, насколько каждая из них готова работать над проблемой. Изначально было похоже на то, что Саша привела Ирину, а та сделала одолжение с отстраненной мыслью: «Ну посмотрим, что из этого выйдет». Первый сеанс был ознакомительным: ничего не значащие беседы с каждой, потому что вместе говорить они были не готовы и постоянно пускались в бесконечные упреки, обвинения. Не было сказано ни единого слова о проблемах, а только попытка распознать внешние и внутренние проявления характера, отблески проблемы. На протяжении последующих трех встреч — разговоры о ситуации, которую каждая видит со своей стороны. Боль, страхи, недоверие, непринятие друг друга и себя. Оксана видела эту пару, они — постоянные клиенты. Казалось, что они приходят сюда как на работу. Ответственные, требовательные сами к себе и своему окружению. Они познакомились по воле случая: Александра разлила свой напиток на девушку семь лет назад по неосторожности или накопившейся усталости в веренице рабочих дней, спустя столько лет уже сложно сказать. А этой девушкой оказалась Ирина, которая как раз входила в кофейню, где витал легких аромат апельсинов и корицы — это Саша помнила отчетливо, словно скульптурный мастер выбил это воспоминание на ее подкорке. Так случилась любовь, в которую обе нырнули и забыли надеть дыхательные маски, что в итоге и привело их в этот уютный кабинет и на этот бежевый диван. Они узнавали друг друга постепенно, отдавая всех себя отношениям, которые заранее окрестили — последние. Каждая из них уже достаточно набегалась, наигралась в чувства и хотела, в конце концов, причалить в одну спокойную, тихую и безмятежную гавань. Это этап контакта. Узнавали друг друга и видели в другой свою родственную душу. Узнавали с разных сторон, делились сокровенным, гуляли до утра, устраивали друг другу свидания, оставляли малозначимые, но такие приятные подарки в самых неожиданных местах. В этот момент их свидания иногда длились с понедельника по пятницу или с пятницы по понедельник. Саша ждала от Иры: «Давай жить вместе», — а дождавшись, съехала на обочину, потому что тряслись руки, чтобы ответить в трубку: «Я ждала этого уже давно». Это близость. После начала совместной жизни они еще больше растворились друг в друге, теряя границы одной и начала другой. Еще не любовь, но отчетливая влюбленность — что накрывала сердце словно пуховая перина. Саша чаще опаздывает на работу, реже отвечает на звонки друзей и отключает телефон на выходные. Только Оксана знает, что это нежизнеспособный, но необходимый этап, который продолжается недолго. Это слияние. Александра начинает ощущать потребность в личных границах, времени и понимает, что они отдаляются друг от друга, а ведь прошло всего три года. В отношениях еще только веет холодком, но мысли: «Я личность, а не часть своего партнера» — уже посещают голову не только Саши, но и Иры. «У меня есть свои интересы, увлечения, друзья», «у меня есть свои дела», «я могу что-то дать этому миру». Ирина начинает погружаться в бизнес, открывает новую сеть кофеен не только в Питере, но и Москве, Саратове и других городах России. Планирует командировки в другие города почти каждый месяц, встречается с друзьями, начинает ходить на йогу. Сальникова перестает спешить домой, а спешит к подруге Юле — она беременна и вот-вот родит, нужно помочь, поддержать. Хочет продвинуться в карьере, получает повышение не только в квалификации, но и в должности. Заведующая отделением в 29 лет — звучит внушительно не только в голове тихим голосом сознания, но и вслух — гордо, громко и очень значимо. По выходным помогает делать ремонт в детской все той же Юле. Психологическое отдаление Иры и Саши. Они все так же вместе, и у них есть потребность друг в друге. Чувство влюбленности так и не переросло в глубокую привязанность. Стало привычкой. Это Изоляция. Между ними уже откровенный холод. Они не интересны друг другу, в душевной близости нет потребности, ведь каждая в своем мире, общих интересов нет, как и желания их искать. Им не о чем говорить, кроме как: «суп на плите», «я оплатила счета», «когда дома будешь? Я останусь дежурить». Контакт между ними вибрирует на столь малых оборотах, что небольшое внешнее вмешательство — и колея будет утеряна, а машина отношений вылетит в кювет. Так и происходит. Отчаяние толкает Сашу поговорить о детях, но Ирина встает в позицию совершенного неприятия. «Мне хорошо одной». Одно слово, которое звенит в голове Сальниковой, словно колокола: «одной». Неоднократные попытки поговорить на протяжении двух лет о возможном сближении, детях, приводят к сковывающему и пронизывающему холоду. Начинается физическое отстранение. Поначалу фразы: «я устала», «завтра рано вставать», «был тяжелый день» — звучат редко, а после в них и вовсе нет необходимости, потому что больше уже никто и не пытался вызвать хотя бы физическое желание близости в другой. Обычно у пар после этапа изоляции бывает этап выхода, но Саша и Ира остались в изоляции, укрепились. Влюбленность иссякла за несколько лет, так и не превратившись в крепкую связь. Изоляция стала для них опасной средой, в которой произошло брожение. Отношения превратились в болезненную, патологическую привязанность: «Я не могу без тебя, но и не могу с тобой». Они задыхаются даже тем воздухом, которым дышат в разных комнатах на одной территории общего дома. Не могут отпустить друг друга, лишают друг друга права на личность и возможный выход из ситуации. Утопают все глубже во взаимных обвинениях. Конфликтуют на одни и те же темы, проблемы кажутся неразрешимыми, необоснованно ревнуют друг друга, замалчивают агрессию или бьют посуду в приступах ярости и недовольства. Недовольство друг другом достигает температуры плавления ядра. Работая с ними, Оксана знала, что их отношения можно спасти, если обе будут идти на контакт и желать работать. Но если у одной нет ни желания, ни ресурсов — заставлять бесполезно. Ирина была именно этим звеном. Казалось, что она давно сдалась, опустила руки и просто ждет, когда Александра сделает тоже самое. Фразы Иры чаще звучат с целью обвинить, уколоть в центр сосредоточения боли: «мы стали знакомыми, а не женщиной и женщиной, которые любят друг друга», «ничего общего кроме быта», «Она стала мне неинтересна», «я не сделаю этого, но желание уйти, отстраниться не покидает меня уже два года». Три года счастья из семи. Нельзя сказать, что виновата одна Ирина, фразы Саши на сеансах тоже били точно в цель: «у тебя кто-то появился?», «я хочу побыть одна, но она нужна мне… Я запуталась», «Я не хочу возвращаться с работы в дом, где не ждут». Все еще можно было решить продуктивным контактом, конструктивными диалогами и компромиссами. На приеме у них получалось правильно выстраивать свои границы, обсуждать свою потребность сблизиться или отдалиться, говорить вслух о дефиците контакта, проявлять уважение без стыда и чувства вины. А после они появлялись через неделю и рассказывали о том, как дома метали друг в друга молнии, словно Зевс в Аида, закрывались в свою броню, завтракали — одна дома, другая в кафетерии на работе, спали — одна в спальне, другая на диване на кухне. Срывались к подруге с ночевкой или на работу, на вымышленное дежурство. Они целеустремлённо в упор не замечали друг друга. Хотели свободы друг с другом, но получали ее вдвойне друг от друга. Оксана и сама удивляется им, но на этой встрече позволяет себе фразу, которую вынашивала и лелеяла долгое время, глядя на их отношения: — Отношения не всегда близость. Иногда остаться в них — это оказаться на расстоянии, даже живя в одном дома. — Ира и Саша многозначительно посмотрели друг на друга, молчаливо приняв смысл сказанного вслух, мысленно согласившись друг с другом. А Оксана поняла, что они уже приняли решение, каждая в своей голове, но еще даже не осмелились признаться в этом самим себе. Неловкость. Именно это они ощущали наедине друг с другом. Они испытывали стеснение и смущение просто от присутствия другой. Придя домой после сеанса, Сальникова налила в рокс виски и, мерно помешивая, раскручивая маслянистую жидкость по кругу, прошла в комнату, надеясь, что сегодня она наконец-то выспится, перестанет ощущать простреливающую боль в спине от неудобного, совсем не предназначенного для сна дивана в кухне, на котором спала уже полтора месяца. — Я хочу побыть одна. — И снова пропасть. Все снова скатывается во тьму — к обвинениям, обидам и резкостям. Сальникова уже привыкла к подобному — не настаивать, соглашаться, молча уходить, глотая ком в горле от обид, непрошенных и невыпущенных слез. Она не могла понять почему она перестала видеть в Ирине ту, что дарила ей безмерное счастье, любовь, беспричинную и легкую улыбку на губах. И ощущала только тяжесть, что оседала тяжелым пеплом на мыслях, сердце и душе. — Как скажешь, дорогая. — Легкая усмешка на губах, но Саша уже отчаялась спасти. Не хотела принимать все происходящее как данность, время от времени разглядывая проблески забытых чувств в глазах Иры. Осушив стакан залпом, Сальникова пыталась расположиться в который раз на диване, который был предназначен для сидения на нем за столом, но никак не для сна. Вытянуться в полный рост не позволяла длина дивана, ей кое-как удалось улечься, прокручивая лениво, через поволоку сна, кольцо, словно ось своих отношений, на безымянном пальце правой руки она хваталась за ускользающую мысль во сне. «Кто-то же должен бороться, когда ты в шаге от того, чтобы сдаться».