Это все нервное

Полулюбовь стерпит, Полупоймет дружба…

Иногда осень является отражением эмоций и чувств людей в большей степени, чем любое другое время года. На улицах палитра из цветов: ярко-желтая еще не опавшая листва, солнце, что уже не слепит ловко прячущиеся глаза, но все еще немного пригревает, люди, вечно спешащие, но находящие вдохновение в себе или глазах напротив. Осенью просыпаются мимолетные порывы души, которая еще помнит, каково это быть беззаботным, не несущим ответственности ребенком, что видит этот мир каждый день и искренне любит все, что отзывается в нем. Осень — это когда внезапно после работы хочется выйти в парк и идти, раскидывая в воздух красочную листву, улыбаться новому дню, пить ароматный кофе с привкусом корицы и здороваться с каждым встречным. Сальникова не разделяла общего настроения этим утром. Ее настроение было похоже скорее на грозовую тучу, чем на раннюю, еще солнечную осень. Она предавала свою жизнь четкому распорядку дня: никогда не ложилась после полуночи, вставала за пятнадцать минут до будильника, делала зарядку, потому что забыть о ней значило забыть и о своей спине, которая в самый неподходящий момент напоминала о себе спазмами или сжимающей болью. Особенно Александра любила готовить по утрам, только вот свои кулинарные изыски и желание порадовать не только себя, но и Ирину были оставлены уже давно. Все чаще в их доме мелькал курьер: пицца, том-ям, вок-лапша. Ирина не любила готовить и в первые годы отношений недобросовестно перекладывала это на плечи Саши, но та и не возражала. В это сентябрьское утро вставать с неуютного и негостеприимного дивана не было никакого желания, но будильник уже в третий раз принимался раздражающе вибрировать на островке кухонного стола. Саша не принимала никакие мелодии и рингтоны на телефоне, даже на будильнике, считала это ребячеством, когда у кого-то на совещании звучит веселая и неприхотливая мелодия, идущая вразрез с выстроенным в голове образом человека. Считала, что держаться образа нужно всегда, везде и во всем. Заметила небрежно оставленную записку на столе: «Уехала. Буду к 22:00». Обратившись к себе, Саша отметила, что такое уже не вызывает никаких эмоций, за несколько лет у них вошло в привычку не обращаться друг к другу даже в записках. Собравшись на скорую руку и прыгнув в холодную машину, Сальникова одной рукой набирала в телефоне сообщение Ирине: 08:00 «Поужинаем сегодня? На твой выбор» Понедельник, а это означало, что сегодня она сама освободится от работы ближе к десяти часам. Она пыталась удерживать план ближайшей недели в голове. Сентябрь всегда ассоциировался у нее с началом года, потому что учебный год в медицинских вузах только начинается, а означало это, что ординаторы появятся только в середине декабря, и у нее есть время, что можно полностью посвятить пациентам, операциям, коллегам и накопившейся бумажной работе. Нельзя сказать, что ей не нравилось учить и брать под опеку юные дарования медицины, просто не всегда чувствовалась отдача и заинтересованность, а такое всегда разбивает если не сердце, то точно стремление поделиться знаниями и навыками. Уже оказавшись у своего кабинета, Сальникова бросила беглый взгляд на табличку на двери: «Заведующая нейрохирургическим отделением, к.м.н. Сальникова Александра Евгеньевна» — и нервно усмехнулась про себя тому, что за четыре года так и не может привыкнуть к своей должности. Хоть и считает ее заслуженной, а все сомнения рождает неуверенность в себе и шаткость личной жизни, одно не может не бросать тень на другое. Понедельник для отделения нейрохирургии всегда был оживленным, чувствовалась нервозность в воздухе: спешно наводился порядок в палатах, на постах медицинских сестер, врачи скрывались в ординаторской и пытались привести истории в надлежащий вид. Понедельник означал для всех обход врачей во главе с заведующей отделением. Это было личным нововведением Сальниковой, предыдущий заведующий редко считал нужным почтить всех своим присутствием, но ей всегда было важно, чтобы все знали свои обязанности и не думали, что ей безразличны подчиненные и пациенты. Она не вела палаты самостоятельно, но была ответственна за пациентов своего профиля в приемном покое вплоть до их госпитализации, поэтому всегда была в курсе, кто есть кто, когда кто-то из врачей обращался к ней за помощью или советом. Много операций и дежурств себе не брала, этому всегда мешали собрания и конференции в административном корпусе, совещания или просто накопившаяся бумажная работа. Но обстановка с Ириной внесла и тут свои коррективы, вынуждая Сашу брать больше дежурств, лишь бы не контактировать с супругой. Сальникова резко дернулась и подняла свой взгляд от графика дежурств на октябрь на хлопнувшую дверь. В кабинет уже протиснулась ее лучшая подруга Юлия с двумя стаканчиками кофе: — Свиридова, тебя не учили стучать в дверь к начальству? — Это начальство собирается почтить нас своим присутствием в ординаторской? Ковалев уже извелся от мысли о твоем появлении. — Юля протянула кофе и, не дожидаясь приглашения, свободно устроилась на диване возле стола. — Юль, когда ты начнешь брать дежурства? Из-за тебя мне приходится брать больше себе или же ставить переработку другим. — Когда-нибудь у тебя будет ребенок, и ты поймешь, что это такое пропускать возможность забрать его со школы или выучить вместе уроки. — Свиридова удрученно вздохнула. Они с мужем только отправили Олесю в первый класс и болезненно переживали вынужденную разлуку с дочерью. А еще Свиридова не верила, что Сальникова берет больше дежурств только из-за нее. В это время на телефоне Сальниковой высветилось уведомление о новом сообщении: Ирина 9:25 «Я освобожусь раньше, поужинаем в 20:00?» Александра 9:26 «Ок» Свиридова бросила заинтересованный взгляд на сообщение и краткий ответ, Саша целенаправленно пренебрегала паролем, считала, что ей нечего скрывать. Она знала если не все, то многое о Сашиных взаимоотношениях с супругой и очень расстраивалась из-за невозможности полноценно делиться своим счастьем с подругой, в то время как Саша была на пороге если не развода, то точно личной драмы. Она на протяжении нескольких лет наблюдала со стороны, как Сальникова изводила себя виной за рушащиеся, как карточный домик, отношения, видела извечную поволоку грусти в ее глазах, помятый по утрам медицинский халат, молча отмечая про себя, что подруга снова ночевала на работе. Видела, давала советы, поддерживала как могла, устраивала совместные семейные ужины, в надежде снова сблизить Сашу и Иру, хоть и вынужденно. Невольно в памяти Свиридовой всплыл совместный летний ужин у них дома. Они жили с мужем и дочкой в трехкомнатной квартире, в новостройке, которую взяли в ипотеку. Квартира кричала о недавно законченном ремонте своими новыми в один тон обоями, своей неловкой необустроенностью и недостатком комфорта. По случаю окончания ремонта было решено устроить ужин. Они с мужем вместе десять лет, за это время они прошли через многое и сумели сохранить не только глубокую и здоровую привязанность друг к другу, но и родить дочь, которая уже должна была первого сентября цепляться маленькой ладошкой за начинающуюся школьную жизнь. Муж Юлии — Николай, заведующий реанимацией в той же больнице, сделал предложение еще на пятом курсе обучения в медицинском университете, а согласилась на него Юля только в двадцать шесть лет. Считала, что общий быт надежнее проверяет чувства и отношения двух людей, чем в штамп в паспорте. В свои тридцать три года она не ни разу не усомнилась в своих мыслях, а глядя на отношения подруги, только убеждалась в этом. Легкость и непринуждённость ужина мягко разбавлялись шутками, шампанским и вином, ребячливостью Олеси, которая все время старалась крутиться возле взрослых и не упустить их разговоры. Юля с теплотой в сердце отмечала, как Ира и Саша взаимодействуют друг с другом в мелочах — подать хлеб, сжать руку, лежащую на столе в одобрение слов другой. В какой-то момент Свиридова расслабилась, потеряла нить беседы от ударившего в голову вина, и только резкость слов Морозовой вернула ее в реальность, ту реальность, которая пряталась за напускным небезразличием двух женщин. — Коля, конкретно мне, дети не нужны. — Ира положила вилку и взяла бокал шампанского. Свиридова сделала вывод, что ее муж беспечно завел речь о детях. Они хотели еще ребенка, но пока не очень выходило, бесконечная работа, ремонт. Муж Юли мог иногда показаться бестактным, ведь его никто не посвящал в детали личной жизни Саши, и не мог предполагать, что своим вопросом поднимет муть со дна. Но фразы Морозовой уже прозвучала, доверительная обстановка треснула и Юля приготовилась быть если не примиряющим звеном, то хотя бы той, кто не допустит конфликта. — Иногда мне кажется, что ты не хочешь детей не в общем плане, а именно со мной. — Саша резко встала из-за стола и направилась в сторону балкона. — Сальникова! Не пори чушь! — Ирина тут же вскипела и, резко бросив полотенце на стол, вышла следом за супругой. Юля была согласна с Сашей, иначе она просто не знала, как объяснить поведение Морозовой. Ира была идеальной партией для Саши во всем: трепетная, заботливая, нежная, целеустремленная, умеющая добиваться — ведь именно Ира была инициатором их отношений, как бы банально это не звучало, она во всем подходила Саше. Брюнетка с длинными роскошными волосами, что обрамляли ее правильные черты лица, с чуть пухлыми губами и карими, почти черными, глазами. Она была выше Сальниковой, но при этом не смотрела на нее с высока, во всяком случае раньше. А чувство стиля и тонкая коммуникация с людьми позволяли ей вписываться в любую компанию. Но Свиридовой казалось, что Ира просто перестала видеть в Саше ту самую, единственную, как и Саша в Ире, а поняв это, они все еще в силу привычки пытаются спасти лодку отношений, которая давно уже раскачалась и покоилась затопленная на дне океана.   Обход завершился для всех стандартными для всего коллектива наставлениями, один только Ковалев тенью стоял за Сальниковой и терпеливо и бережно откладывал в своей памяти образ Саши. Сальникова не знала наверняка, но давно догадывалась о якобы бескорыстных и альтруистических порывах Никиты, он был молод и видел в женщине не только наставницу и начальницу, но и ту, что вызывала чувство что вызывало стекло, перебираемое небрежными руками в сердце, но старалась в упор не замечать чувств молодого коллеги. — Никита, прекращай летать в облаках, выходные закончились. — Сальникова бросила фразу и удалилась в сторону ординаторской, стуча каблуками о кафель. В ординаторской Саша раздала всем график и, услышав недовольные возгласы, обреченно вздохнула, конечно, кому бы понравилась перспектива провести все выходные дни на дежурствах и лишать себя жизни за пределами больницы. Она обвела взглядом своих коллег, отмечая недовольство Коган: — Людмила Станиславовна не переживайте, пока Свиридова сдувает пылинки со своего ребенка, я буду с вами. Да, дежурить одной против наших правил, но в случаях операций вы будете меня вызывать. Краем глаза Сальникова увидела, как брови Свиридовой взлетели вверх, но решила, что после поговорит об этом с подругой: — Все, как всегда, работаем по два человека, Ковалев и Коган со мной, но в дневную смену Коган остается со Свиридовой, Агафонов с Воскресенской. — Настроение Никиты сразу взмыло до небес, расчерчивая небо словно фейерверк. Ковалев Никита Юрьевич был молодым специалистом тридцати лет, во время своей ординатуры был под наставничеством Сальниковой; за старания, внимательность, чуткость, неординарность и отсутствие клишированности подхода к лечению больных получил место в коллективе, где трудится уже на протяжении четырех лет. О своих чувствах к Сальниковой Никита никогда не хотел рассказывать, или даже признаваться ей в них, об этом всегда напоминало обручальное кольцо, что словно юла крутилось в его голове, напоминая о недоступности заведующей. Но не восхищаться женщиной он не мог. Сальникова стояла посередине ординаторской и рассказывала о планах на неделю о предстоящей полугодовой отчетности, грядущий сложных операциях, а Никита просто смотрел и видел в Сальниковой женщину своего глупо стучащего сердца: всегда немного уставшая, но воодушевленная работой; зелено-серые глаза, что всегда словно бросали вызов этому миру, смотрящие строго, внимательно, отмечая каждую деталь; платиновые непослушные волосы, что кудрявыми завитками едва касались ее плеч, прядь волос небрежно выбивающаяся из-за уха; прямой нос и тонкие губы, с бардовой матовой помадой; прямая осанка и безупречное чувство стиля. Про врачей всегда можно сказать, что наряд на работу выбирается по принципу — под халатом не видно, но никогда про Сальникову. Легкие серо-белые штаны и белая с глубоким декольте водолазка выглядели на Саше так, словно она сошла с обложки нервно пряча свою природную красоту под медицинским халатом.   Заканчивая рабочий день, Сальникова нервно скидывала рабочие планы и блокнот в сумку и бросила взгляд на часы: 19:25. Ехать до дома, без учета вечерних питерских пробок, было минут тридцать. Она успевала. Открыв входную дверь, Саша удивилась обстановке привычной взгляду кухне, что была совмещена с коридором: приглушенный верхний свет, высокие толстые свечи, аромат домашней пищи, а не привычно-болезненный запах еды на заказ, но самое главное — Сальникова удивилась Ирине. Она уже давно не видела столько теплоты в глазах жены — Ирина стояла перед ней и, молчаливо протягивая руку, приглашала. Все комментарии, едкие слова, невыпущенные слезы, молчаливые обиды Сальникова решила оставить пылиться на верхней полке своего характера, также молча приняв руку женщины, она притянула ее к себе в объятия и, нежно обвив руками талию, замерла, почувствовав, как земля уходит из-под ног только от одной фразы и тепла в груди: — Давай попробуем завести ребенка.