Ты не убийца

Пятнадцать. Пятнадцать процентов людей приходят в себя после удачной реанимации. Двенадцать из них — умирают по пути в госпиталь. Оставшиеся три — доживают до того, чтобы снова увидеть родных. Иногда я жалею, что попал в эти три процента. Иногда я жалею, что меня из госпиталя никто не встречал. *** У Грейнджер тяжелые длинные волосы и уставший вид. Через три часа заканчивается её смена, а у меня снова случился припадок, и ей приходится задержаться, пока моё состояние не стабилизируется. Мне всё равно. То, что она тратит своё личное время на меня — только её забота, и мне, в принципе, нет до этого никакого дела. Но я не успеваю прикусить язык, поэтому глупые слова сами вылетают из моего рта: — Ты бы взяла отпуск, Грейнджер, выглядишь паршиво. Она резко дёргается, случайно сбивая с тумбочки кружку с недопитым чаем, и смотрит на меня, как на покойника. — Думала, что я не переживу и этот приступ? — Странная смесь растерянности и облегчения отражается в её глазах. Я хочу забрать слова обратно, но сил хватает только на то, чтобы сглотнуть вязкую слюну. Это мой четвёртый приступ за последний месяц, но я никак не могу привыкнуть к бешеной слабости, что накатывает после. Тёмные чайные капли ритмично падают на кафельный пол, нарушая повисшую между нами тишину. Кап-кап, кап-кап… Грейнджер молчит, и я не знаю, как на это реагировать. Она всегда говорит, всегда что-то спрашивает, постоянно уточняет. Грейнджер — вечный механизм по генерированию вопросов и поиску ответов, и сейчас она выглядит неисправной. Это смешно, но почему-то хочется плакать. — Не думала, — голос севший, словно она только проснулась, а глаза всё те же: живые, ищущие, любопытные. Глаза-окуляры. Глаза-испытатели. — Ты уж прости, Малфой, но я вообще не думала, что ты переживёшь эту ночь. Я выдыхаю, потому что мир возвращается на круги своя. Грейнджер достаёт палочку из ножен и устраняет коричневое пятно с пола, забывая очистить тумбочку, но у меня нет сил язвить по этому поводу. У меня слипаются глаза и болит затылок. Наверное, я приложился им во время приступа, но... Но мне всё равно. Я не должен был выжить, не должен был снова оказаться здесь. — Это шанс, Малфой, — холодные пальцы смыкаются на моём запястье. Грейнджер считает мой пульс, и на это мне тоже наплевать. — Не упусти его. Я закрываю глаза, когда предрассветные лучи нового солнца розовеют над горизонтом. *** Со мной не церемонятся. С Гойлом тоже. Мы лежим в соседних палатах, и он иногда заходит ко мне "поболтать о том, о сём". Грег тихо стучит, прежде чем войти, а потом молча кивает в знак приветствия, усаживаясь в кресло у моей кровати. Но мы никогда не говорим. Иногда, когда я сплю, он просто сидит, смотря в окно, реагируя только на приход медсестёр или врача. Но чаще я попросту притворяюсь спящим, потому что груз вины давит мне на грудь с такой силой, что временами становится трудно дышать. Это по моей вине в Адском огне сгорел Крэбб. Это по моей вине мы с Гойлом оба оказались там. — Она ходит сюда, пока ты спишь, — Грег, видимо, решает отклониться от привычного маршрута наших с ним посиделок. — Ну, Грейнджер. — И что она делает? — Не то чтобы мне любопытно, но раз уж ему хочется поговорить, я могу поддержать диалог. — Ничего, — он только пожимает плечами и сутулится, опуская взгляд. — Только смотрит на тебя долго-долго. Грегу это не нравится, я вижу: он хмурит брови, говорит резче, тайком сжимает кулаки. В её присутствии он всегда скован, напряжен и еще более немногословен, чем обычно. Он во всём винит Грейнджер с Поттером. — Это её работа, пусть делает, что хочет, — я безразлично поворачиваюсь к окну. — Грейнджер — единственный колдомедик, которого заботит моё состояние. Твоё, кстати, тоже. Грег встаёт с кресла и выходит из палаты. Он не остаётся поглазеть на вид из моего окна. *** — ... амнезия у него отсутствует, это точно, — знакомый голос Грейнджер слышится из-за двери, выуживая меня из состояния полудрёмы. — Ты уверена? — Абсолютно. — А другие нарушения? Может поражения ЦНС? Или висцеральные проявления? — Послушайте, Уоллис, вам абсолютно точно могу сказать, что Малфой здоров. Природа его приступов неясна, и я... В следующую секунду я уже открываю дверь. — Если вы говорите обо мне, целитель Грейнджер, то можете делать это в палате. Она стоит спиной к двери, поэтому я не произвожу того эффекта, на который рассчитывал. Но вот Уоллис неприятно удивлен моим состоянием, что не может меня не радовать. — Ты еще слишком слаб, Малфой, немедленно вернись в кровать, — за столько лет Грейнджер так и не разучилась командовать. Но со мной этот номер не пройдёт. Последние дни я чувствую себя лучше ровно настолько, чтобы самому выходить в сад на территории больницы. И достаточно хорошо, чтобы подолгу сидеть перед сном на скамейке у пруда. Белые лебеди в воде напоминают мне павлинов и поместье ещё до всего случившегося. Я закрываю глаза и представляю, что вместо больничной робы на мне домашний халат, а вокруг шепчут Уилтширские луга. — Мне и здесь неплохо, целитель, но раз вы обо мне так беспокоитесь, — я выразительно смотрю на Уоллиса. — Не паясничай, — Грейнджер лишь устало закатывает глаза. — Тебя завтра выписывают, и если тебе настолько лучше, то зайди ко мне в кабинет сам и подпиши бумаги. Что-то внутри трескается и камнем ухает в пятки. Я не хочу домой. Больше не хочу. — Малфой. Не после всего, что произошло. Особенно не после того, как... — Эй, Малфой! — Грейнджер щелкает перед моим лицом своими крохотными пальцами, привлекая моё внимание. Я отвожу взгляд от стены напротив, и опускаю глаза на её макушку, которая едва достаёт мне до плеча. Она такая низкая… почему я не замечал этого раньше? — Да, я позже зайду. — Хорошо, в четыре я тебя жду, — кивнув, она скрывается за поворотом. В лимонно-жёлтой мантии Грейнджер похожа на иволгу, и я не хочу слышать, как она кричит. *** — Грейнджер. — Малфой. — Слышал, тебе дали повышение. — Слышала, ты откупился от прошлых грехов. — Низко, мы воевали на одной стороне. — После того, как ты переметнулся. — После того, как ты спасла мне жизнь. Она укоризненно смотрит на меня, потирая маленькое колечко на указательном пальце, горделиво приподнимает нос, сурово щурится, стараясь выглядеть невозмутимой. Грейнджер всем видом демонстрирует, что ей все равно, но я знаю, что это не так. Я знаю Грейнджер. Не эту холеную девицу в дорогой мантии, сидящую за дубовым столом в собственном кабинете. Не эту ледяную статую с вечно прямой спиной и колким взглядом. Не специалиста по ментальным расстройствам, соучредителя комиссии по амнистированным заключённым, железную леди, рассекающую на своих тоненьких каблучках по коридорам Святого Мунго. Я знаю её. Усталую, растрепанную, вечно неуклюжую зазнайку. Непримиримую оптимистку, сострадательную мать Терезу. Единственную, кто согласился иметь дело с бывшими Пожирателями. — Это моя работа. — Спасать врагов? Я помню, как она кричала на Кингсли, не желающего ставить подпись на приказе о моей амнистии. Помню, как уговаривала Уизли дать показания. — Оказывать посильную помощь тем, кто в ней нуждается. Я трепетно храню в памяти её взгляд, обращенный ко мне, сидящему на скамье подсудимых: обжигающе-искренний, обезоруживающе-откровенный. — Я нуждался в контрольном проклятии, а не в спасительных заклинаниях. — Ну, прости, — она пожимает плечами, и крупный локон с плеча падает ей на грудь. Я быстро перевожу взгляд на её лицо и нервно сглатываю, потому что Грейнджер снова смотрит на меня так. Она вся пышет гневом: от веснушчатого носа до кончиков пальцев ног. В такие моменты, мне кажется, что даже её волосы наполняются магией, искрящейся вокруг. — Ты не смеешь упрекать меня в том, что я добросовестно выполняю свою работу. Я хочу сказать ей, что смею. Что после всего, что она натворила, после того, как спасла и меня, и Гойла, я ей должен. Должен по гроб жизни, без конца и края, до луны и обратно — и даже больше. Я хочу сказать ей, что мне не всё равно и я не собираюсь об этом забывать. Я хочу сказать ей, что в лучах заходящего солнца её волосы отливают всеми оттенками осени, и это меня пугает, потому что я люблю осень. Но всё, что я могу — это пялиться на слишком откровенный вырез её платья, пока она склоняется над столом, заполняя бумаги, и надеяться, что её привлекательность в моих глазах не более чем временное помутнение рассудка. Грейнджер — мой собственный порочный круг. И я уверен, что сама Анат на её фоне выглядела бы невинной мученицей. *** Дома очень... Пусто. Без стука отцовской трости по мраморным коридорам, без легкой материнской поступи в оранжерее, без постоянного мельтешения чем-то озабоченных эльфов и крика павлинов в саду Малфой мэнор кажется всего лишь склепом. Огромным, помпезным, до умопомрачения холодным склепом. Я ощущаю себя в ловушке, стоит входной двери за моей спиной закрыться. — Вернулся, — перешёптываются немногочисленные портреты на стенах, пока я обхожу поместье. — Вернулся, — вторят им оставшиеся домовики, склоняясь в раболепном поклоне. — Вернулся, — говорит до боли знакомый голос, и у меня перехватывает дыхание. Я, что есть мочи, бегу на этот звук. Мама сидит на самом краю диванчика времен венецианского барокко, держа спину идеально прямо, и смотрит на меня тем знакомым до боли взглядом, от которого внутри что-то неуместно сжимается и кровоточит. — Мама, — голос у меня осипший, а ноги отказываются подойти ближе. Даже заключенная в раму, она выглядит как живая. На этом портрете ей не больше двадцати — скорее всего, его писали в первый год после замужества, когда она только-только вошла в эту семью. Мою семью. — Ты Драко, верно? — Я не нахожусь, что ответить, поэтому просто киваю. — Мне рассказывали о тебе другие портреты. Ты мой будущий сын! На этом месте она чуть-чуть приподнимается со своего места и едва сдерживается, чтобы не захлопать в ладоши от восторга. — Я... Это больно: видеть её такую молодую, свежую, беззаботную, полную сил и жажды к жизни. Смотреть на её тонкие кисти, еще не испещренные морщинами. Всматриваться в глаза, не успевшие потускнеть от пережитого горя. Слышать звонкий, почти девичий голосок, разливающийся эхом по каменным залам Мэнора. Невыносимо осознавать, что её память остановилась на том отрезке времени, когда меня еще не было и в помине. Я пулей выскакиваю из малой гостиной, не сказав ни слова. Ноги сами несут меня подальше от этой комнаты и этого портрета с незнакомой мне девушкой. Это не моя мать. Это кто-то чужой, случайный, неуместный. Я не знаю её. Это не Нарцисса. *** Гойла выписывают неделей позже, и спустя три дня он заходит ко мне. Он выглядит хорошо: свежая рубашка, здоровый цвет лица, непривычное выражение крайней сосредоточенности на нём. Это Грег, и не Грег одновременно. Что-то неуловимое, что-то ему несвойственное скользит во всей его фигуре — то ли лёгкость в походке, то ли уверенность во взгляде, не знаю. Но стоит ему войти, как я чувствую себя... Неуместно? — Драко, — Гойл привычно кивает и садится в кресло у камина. Я отвечаю ему тем же и доливаю вина в бокал. — Будешь? — Нет. Утро. — Раньше тебя это не останавливало, — я лишь пожимаю плечами, — что изменилось на этот раз? Теперь плечами пожимает он, и мы молча смотрим на огонь. Мне нравится проводить время с Грегом. Он никогда не был семи пядей во лбу, не хватал "Превосходно" у Снейпа, да и эрудицией похвастаться не может. Но у него есть одно важное качество — Грег молчалив. Он никогда не болтает лишнего, не говорит ради самого разговора и не пытается заполнить паузы. С ним комфортно молчать, и я всегда знаю, что любой разговор останется между нами. — Холодно, — Гойл поворачивается к окну, раскуривая трубку, и я впервые замечаю, что его виски испещрены сединой. Сейчас, в свете утреннего солнца, он кажется на много лет старше, а морщины — глубже. Его почти римский профиль со сдвинутыми к переносице бровями резко контрастирует с мягким выражением глаз, обращенным куда-то вглубь него. — Осень в разгаре, — мне не холодно, и я не замечаю погоды за окном, потому что практически не выхожу из дому. Но за последние две недели, оказывается, существенно похолодало. — Мне через неделю в Мунго, провериться, — Грег поворачивается ко мне лицом и, спустя пару секунд, добавляет: — К Грейнджер. Мне не нравится его взгляд. Смесь интереса и какого-то превосходства, что ли. Решительный, целеустремленный взгляд человека, который четко знает, чего хочет. И, кажется, я догадываюсь, чего. — Не делай глупостей, Грег. — Ты чего? — Я серьезно, не натвори дел, — мои предостережения вряд ли его остановят. Если Гойл что-то задумал, то его и сам Мерлин не переубедит. Но просто так сидеть и смотреть, как он ломает дрова, мне не позволяет совесть. Кажется, она у меня всё-таки есть. — Не понял, — либо Гойл и правда не понимает, либо хорошо притворяется. И в свете последних событий, я даже не знаю, что из этого правда. — Ты чего? — Я говорю, чтобы ты не нарывался на неприятности, Грег. Грейнджер не просто колдомедик, она герой Второй Магической. И если ты что-то задумал, то лучше оставь это дело. — Дурак ты, Малфой, — он только машет рукой и постукивает трубкой по столешнице. *** Три года Азкабана, два года домашнего ареста, пять месяцев лечения в святом Мунго, а привычки, вбитые с детства, остаются с тобой навсегда. Просыпаться ровно в шесть, чтобы полетать на метле до завтрака. Есть пустую овсянку, запивая её черным чаем без сахара. Носить только волшебную одежду, несмотря на тотальное засилье маггловского покроя. Называть её "грязнокровка" даже мысленно. — Присаживайся. — Я постою. — Долго придется стоять, Малфой. — У меня есть время, Грейнджер. Я не впервые в этом кабинете, но он меня смущает. Слишком уютный, слишком располагающий, слишком... Домашний, что ли? Даже несмотря на этот ужасный дубовый стол, чересчур претенциозный, совершенно не грейнджеровский, и массивные резные панели на стенах — всё равно, в этой комнате приятно находиться. Настолько, что я чувствую себя здесь лишним. Моя палата в Мунго была серая, холодная, полупустая и полностью меня устраивала. Она не конфликтовала с моим состоянием, не спорила с моим нутром, не заставляла чувствовать себя сломленным. Это было просто помещение, где я лежал, ел и спал время от времени, ничему не удивляясь, ни на что не реагируя. Здесь же хочется... Не знаю. Хочется забыть о том, что это кабинет той-самой-Грейнджер, сесть в мягкое кресло напротив стола, провести по гладким подлокотникам рукой, ощутить тепло, исходящее от нагретой кожи. Вдохнуть едва уловимый сладковатый аромат, витающий в воздухе, перекатывать его на языке, и долго-долго смотреть в волшебное окно, как садится солнце в раскаленную гладь моря. — Малфой, серьезно, присядь, можем поговорить. Хочется не видеть Грейнджер, с этим её фирменным доверься-мне-взглядом. С открытой улыбкой, маленькими ладонями, обращенными к тебе в открытом жесте, якобы говорящими: "Я не причиню тебе вреда, заблудшая овечка, просто позволь мне помочь". Хочется не чувствовать себя разбитым и одиноким. Не ощущать, как сжимается горло от одного взгляда на развешенные вокруг фотографии Золотого Трио. Не замечать, как предательская мыслишка "а что, если..." медленно, но верно пробирается в голову и уже давно расчистила себе место в самом дальнем углу. А что, если пойти и купить-таки те брюки у мадам Малкин? Как их там... Джинсы? А что, если обрезать эти чёртовы волосы, постоянно выбивающиеся из хвоста? А что, если сесть в это манящее кресло и, прикрыв глаза, забыть на время где я и с кем? Что, если... Я смущен и сбит с толку, наверное, Грейнджер это видит, потому и молчит, усердно перечитывая одну и ту же строчку какого-то документа в сотый раз. — Так что с моими приступами? — Я не сажусь в кресло, не закрываю глаза и не вдыхаю поглубже этот восхитительный аромат свежей выпечки, соблазняющий меня зайти в пекарню на обратном пути. Грейнджер слишком быстро поднимает взгляд от пергамента и закусывает губу — нервничает. Когда она так делает, это значит, что синяки под её глазами, которые изначально показались мне просто некрасиво упавшей тенью, результат постоянных поисков ответа. А уставший взгляд и явно не первая кружка кофе на столе — атрибуты нескольких последних недель её жизни. — Я не знаю, — обезоруживающе честный ответ, которого я не жду. — И никто не знает, если быть точной. — И что теперь? — Наблюдение, желательно еженедельное. — Что, прости? — Я жду от неё заверений, что ещё не все потеряно, что она связалась со специалистами откуда-нибудь из Тимбукту или Марса, что она прочитала ещё не все в мире талмуды по колдомедицине... — Наблюдение. Мониторинг. Контроль. Называй, как хочешь, Малфой, — растерянность в её взгляде сменяется усталостью. — Просто приходи ко мне раз в неделю, думаю, этого будет достаточно, чтобы предупредить очередной приступ. Когда-то давно я считал, что нет ничего хуже ложной надежды. Когда-то давно я запретил себе надеяться. Сейчас я понимаю, что всю жизнь прожил во лжи. *** Шею ломит, рука покрывается мурашками, а ноги ватные — я просыпаюсь сидя в кресле. Рядом стоят две пустых бутылки вина и нетронутая тарелка с сыром. Одежда на мне вчерашняя, волосы всколочены, а запах... Ну, пахну я не лучше забулдыг в Лютном. Получается, я напился сразу после визита к Грейнджер и отключился прямо в малой гостиной. В холодной, практически неотапливаемой комнате с одним-единственным портретом на пустой стене. На самом деле я уже давно убрал портреты всех своих родственничков, кроме деда Абраксаса и Нарциссы. Не поднялась рука. Что я там говорил про ложную надежду?.. Прошло почти полгода, как я загремел в Мунго. Прошла неделя с моего возвращения домой. — Драко? — Прямо с портрета на меня смотрит мама. Конечно, это не она, но мне нужно несколько секунд, чтобы спросонья вспомнить об этом. Подол её платья мерно раздувается на несуществующем ветру, платиновый гребень в волосах ярко блестит, отражая собой нарисованное в окне солнце, а теплая улыбка, с которой она обращается ко мне, до боли напоминает ту женщину, которую я когда-то называл своей матерью. — Извините, я пойду, — мне неудобно и стыдно за своё состояние и внешний вид. Пускай, фактически, эта Нарцисса не является мне матерью, но она все ещё остаётся дамой. Хоть и нарисованной. — Не уходи, Драко. Я замираю. Мольба, так явственно ощущаемая в её голосе, заставляет меня обернуться. — Мы могли бы поговорить? Узнать друг друга получше? Может... — Тут Нарцисса запинается, тщательно подбирая слова. Она ещё не научилась скрадывать паузы в разговоре, как та, другая, но её секундное замешательство практически оживляет портрет. — ... Может мы могли бы выпить чаю? То, как она робко улыбается, чуть поведя плечом, как смущенно опускает глаза на свои руки, как лёгкий румянец окрашивает её бледные скулы, в очередной раз возвращает мне образ матери, и я сдаюсь. Что, если...? — Чай, — для приличия я делаю вид, что думаю над ответом. — Чай — это замечательная идея. Её улыбка становится шире.