Ты не убийца

Два месяца, проведенные под домашним арестом, были самыми спокойными за всю мою жизнь. Я просыпался около полудня, спускался в столовую и присоединялся к матери за её ланчем. Мы обсуждали погоду, прочитанные книги, сплетни, что ей иногда получалось услышать в Косом Переулке — она-то не сидела под замком. Единственное, что мы никогда не обсуждали — смерть отца и мою роль в прошедшей войне. Мама никогда не говорила, зачем солгала змеелицему, а я никогда не спрашивал, простит ли она мне метку на левом предплечье. После того, как молодая Нарцисса застала меня в малой гостиной с ужасным похмельем, прошло какое-то время. Мы часто беседуем, иногда пьём чай: я — настоящий, принесенный домовиком, она — тот, что стоит на её столе. Редко она рисует в альбоме грифельными карандашами, а я читаю что-то, сидя напротив в мягком кресле. А бывает и так, что мы просто молча сидим, каждый погруженный в свои мысли. За её искусственным окном пошатываются верхушки деревьев, пролетают редкие птицы, зажигаются звёзды. Не знаю, кто автор портрета юной миссис Малфой, но художник продумал всё до мелочей. Это не те же самые встречи, что были когда-то у меня с матерью. Это даже не те разговоры, но постепенно я начинаю к этому привыкать. Жизнь разделилась на "до" и "после", я осознал это сразу, как только узнал о смерти Нарциссы. Мне было ясно, что никем её не заменишь, и ничего уже не будет, как прежде. Но каждый раз, входя в малую гостиную и разжигая огонь в камине, у меня внутри что-то предательски ёкает, сердце убыстряет свой бег, а улыбка сама по себе растягивает губы. Я могу подружиться с этой Нарциссой, я могу узнать свою мать получше. Я могу построить всё заново. "Это шанс, Малфой". И я не собираюсь его упускать. *** Наверное, всё это стоит выложить Грейнджер на очередном "сеансе связи", чтобы она уже отстала от меня. По её теории, мои приступы тесно связаны с психологическим состоянием, и контролируя его мы контролируем приступы. Она называет это каким-то странным словом "психосоматика", я почитал об этом. Смертная скука, кроме одного-единственного факта: чем сильнее я нервничаю, тем чаще возникают приступы. После выписки мне дали успокоительное, которое я обязан принимать и докладывать о своих ощущениях. Но всё, что я чувствую, это раздражение за свою роль подопытного кролика. Грейнджер постоянно пытается вывести меня на диалог. Она говорит о будущем и моём месте в нем. Она говорит об ошибках и попытках всё исправить. Она говорит о том, что "жизнь намного больше, чем некоторые её части", и "всё в твоих руках, Малфой, хочешь ты этого или нет", и прочей психологической ереси, которая должна меня якобы приободрять. На деле же, эти её пространные монологи вгоняют меня в тоску. Они заставляют вспоминать прошлое, думать о том, что я сделал, сомневаться в выбранных дорогах, и долгими ночами лежать в пустой комнате, не смыкая глаз, прокручивая в голове: "Ты не убийца, Драко". Даже после стольких лет, это воспоминание сводит меня с ума. "Ты не убийца, Драко", — напомните это кучке пепла, оставшейся от Крэбба в сгоревшей Выручай-комнате. "Ты не убийца, Драко", — повторите это родным орденовцев, которые погибли, потому что я тайно провел в Хогвартс Пожирателей. "Ты не убийца, Драко", — скажите это бездушному надгробию моей безвременно почившей матери, с чьим портретом я каждый вечер гоняю чаи в малой гостиной. *** — Малфой, мы можем очень долго играть в молчанку, но прошел месяц, а результатов — ноль. Что, по-твоему, я напишу в отчет? Я пожимаю плечами, углубляясь в свои мысли. Мне все равно. Пока я сижу на этом божественном диване, чувствую умопомрачительный запах кексов и слышу, как умиротворенно шумит прибой, она может писать обо мне все, что захочет. Я даже поставлю под этим собственную подпись. — Мне не нужна твоя подпись, Малфой. — Я сказал это вслух, и Грейнджер начинает раздражаться: у нее появляется вертикальная морщинка между бровей, а уголки губ ползут вниз. Ей не идет раздражение, о чем я тут же сообщаю, получая ощутимый невербальный толчок под ребра. — И я не шучу, — складка становится явственней. — Если ты не начнешь хотя бы пытаться, то мне придется все зафиксировать в отчете. — Я пытаюсь, — лениво растягиваю слова, специально заводя её ещё сильнее. Грейнджер прекрасна в гневе, хотя совершенно не отдает себе в этом отчета. — Я очень пытаюсь не заснуть от твоего занудства. Она молчит. Сверлит меня напряженным взглядом, сжимает челюсти так, что мне кажется, будто я сейчас услышу, как крошатся её зубы. Давно-уже -ровные-зубы. Я вижу, как Грейнджер что-то обдумывает, наверное, это план моего убийства. Или она выбирает заклинание побольнее и незаметней. Или в очередной раз проклинает тот день, когда взялась за моё лечение. Жду, когда из ушей у неё появится пар, а щеки снова окрасит гнев. Жду её криков, услаждающих мой музыкальный слух, жду истерики, ругани, беспорядка... Но все тщетно. Грейнджер закрывает глаза и медленно выдыхает. Когда она поднимает на меня взгляд, становится по-настоящему страшно. Потому что глаза у неё ледяные, хуже Черного озера зимой: стеклянные и отрешенные. Я невольно поёживаюсь и сильнее вжимаюсь в мягкую спинку дивана. — Наша встреча закончена, мистер Малфой. — Грейнджер встает со своего места и движется по направлению к входной двери. — Я не понял, Грейнджер, — вскакиваю с дивана и направляюсь к ней. — Прощайте, мистер Малфой. Этой интонацией можно замораживать океаны. Если бы Грейнджер работала в Азкабане, дементоры были бы не нужны. — Грейнджер, что за шутки? — Я всматриваюсь в её лицо, но вижу только абсолютное равнодушие. — Мистер Малфой, покиньте кабинет, мы с Вами уже закончили. — Неужели ей на самом деле всё равно? Не успеваю открыть рот, чтобы возмутиться, как оказываюсь по другую сторону двери — растерянный и одинокий. С каких это пор меня начали выставлять за дверь? *** Неделя проходит в напряженном ожидании — от Грейнджер ни строчки. Я посылаю ей филина каждый день, иногда дважды, иногда трижды в сутки, но всё бесполезно. Он всегда возвращается ни с чем. Письма даже не вскрыты. — Что за чёрт! — Сминаю очередной непрочитанный ею конверт и бросаю в камин. Нарцисса на портрете отвлекается от рисования и заинтересованно смотрит на мои руки. — Ты обидел её, Драко. — Что, прости? — Мне кажется, или я ослышался? — Я говорю, — теперь она откладывает альбом на другой край стола и пересаживается в кресло, ближайшее к раме, — что ты обидел эту девушку. Гермиону. — Грейнджер, — машинально исправляю, окончательно запутавшись. — Это она меня выставила из своего кабинета, заявив официальным тоном, что "нам больше не о чем разговаривать, мистер Малфой"! Наверное, у меня не получилось спародировать надменный тон Грейнджер, потому что Нарцисса только прыснула от смеха, поспешив взять себя в руки. — Ты обидел её своим молчанием, Драко. Я фыркаю, сложискладывая руки на груди. — Мы с тобой большую часть времени молчим, и ты не обижаешься. — Мы с тобой в других отношениях. — Каких отношениях, Нарцисса! Нет у нас с Грейнджер никаких отношений! Не то чтобы я совсем уж не замечаю, что юбки у неё могут быть посвободнее, а вырезы поскромнее. Но это совершенно другое дело. — Вообще-то, Драко, я говорила о деловых взаимоотношениях, — Нарцисса странно на меня смотрит. — Но если ты говоришь, что ничего больше между вами двумя не происходит, значит, так оно и есть. Я молча киваю. Мне не хочется ворошить эту опасную тему. Я все еще помню, как горели её глаза в нашу последнюю встречу. Помню, как она кусала губы, сдерживая гневные слова, едва не произнесённые в мой адрес. Я помню даже то, как вздымается и опадает её грудь, когда Грейнджер пытается выровнять дыхание и взять себя в руки. На сотую долю секунды мне кажется, что ей не все равно. Что она из тех немногих людей, которым есть до меня дело. Но миг — слишком короткий промежуток времени, чтобы делать выводы. — Я пойду, у меня ещё дела, — встав с кресла, я направляюсь прочь из комнаты. — Пока. Тихое "Пускай тебе повезёт" настигает меня уже за порогом. *** Я не верю в везение, я верю в судьбу. Мама всегда говорила, что я фаталист, каких поискать. Отец всегда говорил, что я просто "трусливый щенок, недостойный носить фамилию Малфой". Грейнджер ничего не говорит уже восьмой день, и меня постепенно начинает охватывать паника. Сдай она отчёт сразу после нашей встречи, как и положено, мне бы уже пришло оповещение о продлении домашнего ареста. Реши она дать мне ещё один шанс — давно уже приказала явиться к ней. Но Грейнджер просто молчит, не предпринимая никаких шагов в какую-либо сторону. "Неизвестность — хуже дементора", — я понимаю это слишком поздно. Грег приходит еще пару раз, и по тому, как сияют его глаза, я понимаю, что в его жизни происходит что-то значимое. Таким увлечённым я никогда его не видел. Нарцисса предполагает, что он влюбился, но учитывая тот факт, что она и между мной с Грейнджер придумала какие-то "отношения", в это мне верится с трудом. Хотя я не буду отрицать тот факт, что в последнее время он выглядит стильно, даже сменил стрижку. — У тебя роман? Смысла выпытывать окольными путями нет, Грег не из тех, кто понимает светский этикет. — Хм, — он прохаживается по залу, почёсывая щетину на подбородке. За последние мирные годы он немного поправился, но почему-то его это не портит, в отличие от меня. Ему это придаёт некую статусность, что ли. Степенность, может. Он выглядит солидно с этой щетиной, седыми висками и в маггловской одежде. Этакий денди, по крайней мере, пока не откроет рот. — Такое, — Грег смущается и садится обратно в кресло. — Я её знаю? Мне любопытно, неужели у него появилась девушка? И, если да, то кто она? — Угу. — Это кто-то из Хогвартса? — Угу. — Хапфлаф? Отрицательный кивок. — Рэйвенкло? Отрицательный кивок. У меня нет вариантов. Слизерин слишком мал, да и чистокровные нашего круга не прощают бедности. А по сравнению с тем, что у семьи Гойлов было до войны, теперешнее состояние — сущий мизер. Но не может это быть Гриффиндор, в самом-то деле. — Не важно, — я не успеваю задать вопрос, как Грег уже поднимается с кресла и собирается уходить. — У меня еще дела, в больнице, там... Дела... Ну... Воистину, когда Грег пытается составить сложноподчинённое предложение, весь мир замирает. — Зачем тебе в Мунго? — Настолько мне известно, проблем со здоровьем у Гойла после выписки нет. — Дела. Я только пожимаю плечами и открываю табакерку. Может, он за лекарствами для матери, я слышал, у миссис Гойл шалят нервы после того, как её мужа приговорили к пожизненному заключению в Азкабане. Проводив Гойла, я возвращаюсь в зал. На ковре, возле кресла, в котором сидел мой друг, лежит маленький прямоугольный кусочек розового пергамента, очень смахивающий на визитку. "Искрящийся Ирис — самые свежие цветы во всем магическом Лондоне" написано на этом розовом недоразумении. Значит, у Гойла всё-таки есть дама сердца. Интересно, кто? *** — Мне кажется, нам нужно поговорить. Грейнджер стоит на пороге своего дома в одном тонком халате и розовых пушистых тапочках. Утреннее солнце нещадно светит мне в спину, отчего чёрный пиджак ужасно нагревается, а Грейнджер болезненно щурится, прикрывая глаза ладонью. — Малфой, откуда ты знаешь мой адрес? — она продолжает стоять в дверях, плотнее запахивая халат. — Это не секрет, если знать, у кого спрашивать, — пожимаю плечами, делая шаг вперед. Грейнджер отходит, но не приглашает меня войти. Она молча смотрит на меня, сердито сводя брови. — Охмурил секретаршу, да? Завтра же уволю. — Нет, — зачем-то вру я. — Просто я очень наблюдательный. — Мне всё равно, — говорит она и разворачивается, чтобы вернуться в дом и захлопнуть дверь, — уходи. — Грейнджер. — Уходи, я тебе сказала. — Грейнджер, послушай... — Мне всё равно, Малфой, какую ещё ложь ты придумал, чтобы меня позлить, — она разворачивается на пятках и подходит почти вплотную. — Я сыта по горло твоим инфантилизмом и беспечностью. Матери будешь рассказывать, как... Осекается, прикрывает рот рукой в глупой попытке вернуть слова обратно. — Прости, — почти шепчет, смотря на меня из-под темных ресниц. — Прости, Малфой, я не хотела. Вместо обиды, я лишь удивляюсь — почему в такие неловкие моменты звук окружающего мира словно заглушается? Почему вместо птичьего щебетания, крика почтальона, лая собак — ты слышишь именно эти слова? — Я тоже не хотел, — спустя пару мгновений говорю я. На самом деле, смерть матери навсегда останется запретной темой в любом разговоре. Мы стоим на веранде её небольшого дома и смотрим себе под ноги. Неловкий момент постепенно растворяется, и я слышу, как на кухне закипает чайник, как играет радио — какая-то маггловская станция — и весёлый диктор оживленно рассказывает о новинках театрального сезона. — Что ты будешь писать в отчёте? — Грейнджер меня не прогоняет, и я решаюсь задать мучивший меня вопрос. — А почему ты считаешь, что он ещё не написан? — Был бы он готов, меня бы здесь уже не было, — пожимаю плечами, делая шаг назад. — Он готов, — Грейнджер поднимает голову и, немного стушевавшись, продолжает: — Просто я ещё не отправила его в Аврорат. Я удивлён. — А когда отправишь? Теперь Грейнджер пожимает плечами, и халат сползает, оголяя её плечо. В последний момент спохватываюсь, чтобы не поправить махровую ткань, подавляя неуместное желание прикоснуться к смуглой коже. — Малфой, сегодня воскресенье, у меня выходной, — кажется, Грейнджер заметила мой взгляд. — И я не собираюсь топтаться с тобой пол утра на улице. — Ты отправишь его? — игнорирую недовольный взгляд, пытаясь выглядеть настолько раскаявшимся, насколько это вообще возможно при моём характере. Она только вздыхает, покачивая головой. — Нет, этот отчёт я не отправлю, — и, предупреждая мой восторг, добавляет: — Но ты завтра же начнёшь говорить. Я хмурюсь, потому что знаю — обычным "Всё в порядке" уже не отделаюсь. — И говорить правду, Малфой. Киваю, собираясь задать ещё один вопрос, но Грейнджер меня опережает. — Тогда до завтра. Разворачивается ко мне спиной и, не дожидаясь ответа, уходит в дом, захлопывая перед моим носом дверь. На обратном пути к калитке я замечаю большого филина, сидящего на ограде грейнджеровского дома. *** Заходит Поттер, выражет соболезнования. Пэнси присылает письмо, полное слез и соплей. Блейз оставляет записку домовику, о том, как он сожалеет. Грег находит меня в фамильном склепе, лежащим на полу в луже пены. Когда я прихожу в себя, то отшучиваюсь, что скоро начну носить шлем — у меня постоянно повреждается затылок во время приступа. Меньше, чем через три минуты, является Грейнджер, с полной сумкой всяких лекарств и снадобий. Всколоченная, сонная и перепуганная, она двумя прыжками пересекает малую гостиную и уже сидит у моего дивана. — Что случилось? — Скрипучим ото сна голосом, спешно открывая баночку с зельем, Грейнджер задаёт вопросы один за одним. — Когда это произошло? — Что он делал до приступа? — Сильно ударился? Я молчу, не в силах шевелить языком. Первые полчаса после приступа всё тело немеет, я не могу даже моргнуть лишний раз. Грег тоже не издаёт ни звука, я его не вижу, но слышу, как он сипло и тяжело дышит. — Послушай, — Грейнджер открывает очередную склянку и вливает мне в рот какую-то мерзкую субстанцию, — мне нужно знать, в каких условиях случился этот приступ. Он первый за два месяца, это серьёзно. На части стены, к которой была повёрнута моя голова, пляшут отсветы пламени, высвечивая две фигуры, стоящие напротив. В одной я узнаю сутулящегося Грега, а вторая, видимо, подошедшая к нему Грейнджер. Даже тень не может скрыть это гнездо на её голове. — Послушай, Грег, это правда очень важно. Мне кажется, или её тон немного смягчается? — З-знаю, но я не видел, как он п-падал, — Грег звучит как расстроенное пианино: хрипло, тихо и отчаянно. — Я нашел его в склепе, он у-уже был в пене. П-прости. Никогда не замечал, чтобы он говорил такими длинными предложениями. Да ещё заикаясь. — Всё в порядке. Меня одолевает сонливость, веки закрываются сами собой, и, наверное, мне кажется, как призрачная рука Грейнджер касается к такой же бестелесной ладони моего друга. В конце концов, я же ударился головой. *** — Вот, — Грейнджер протягивает мне миниатюру дракона, сделанного из драконьей кости. Эту подвеску мне подарила мать, когда я пошел в Хогвартс, и, честно говоря, я думал, что потерял её навсегда. — Это всё-таки твоя вещь. — Он слишком часто оказывается у тебя, Грейнджер. Это, как минимум, третий раз. Помню, как впервые не смог нащупать на шее амулет — я тогда лежал в больничном крыле Хогвартса, после Битвы. Всё тело ломило, голова раскалывалась, глаза жгло огнём, а всё, о чём я мог думать — это куда делся мой амулет. — Наверное, я ему нравлюсь, — Грейнджер пытается отшутиться, но я замечаю, как вспыхивают её щеки. Ещё бы, она тоже вспоминает тот случай. …Было ужасно холодно, не смотря на приближающееся лето. Окна в лазарете почти отсутствовали — их выбило волной энергии, отлетевшей от Поттера с Воландемортом, и практически по всей школе гуляли сквозняки. На то, чтобы чинить их не было ни сил, ни времени: слишком много раненых, слишком много убитых. Всего было слишком много. Я помню, как лежал на койке, и зуб на зуб не попадал; а рядом — стонущие, кричащие от боли, плачущие от горя, смеющиеся в истерическом припадке волшебники. Я думал о том, что они победили, а я проиграл. Я чувствовал себя одиноким и насквозь больным, прошитым, перевернутым, выпотрошенным и растоптанным. А потом внезапно стало тепло. Я сразу узнал согревающее заклятие, оно распространяется постепенно — от макушки до пят, с характерным покалыванием в кончиках пальцев. Сумев только глубже вдохнуть, я уже готовился мысленно благодарить Помфри, но ту перед моими обездвиженными глазами предстала чумазая Грейнджер, и я ко всему еще и онемел. Она была вся в копоти и чьей-то (может и своей) крови, в рваной одежде, с синяком на левой щеке, косым порезом на шее, который тянулся... Не знаю, я ничего не мог увидеть кроме её склонённой надо мной головы и худых плеч. Её нос заострился, скулы выделялись на болезненно бледной коже, а сухие губы, которые она постоянно облизывала, ещё долго снились мне в кошмарах. — Малфой, кажется, это твоё, — Грейнджер аккуратно положила дракона на тумбочку, но я смог только замычать что-то нечленораздельное. — Что? "Положи мне его под подушку", — мысленно сказал я, надеясь, что она догадается применить Легилименцию. Мерлин свидетель, я бы ей это позволил. — Не оставлять на тумбе? — Она даже не удивилась. — Может, хочешь, чтобы я положила его тебе под подушку? Я моргнул. — Хорошо. Она взяла амулет, и уже потянулась к моей подушке, как её лохматую голову посетила какая-то мысль, заставившая её замереть на месте. — Малфой, не дёргайся, — решимости в её взгляде мог бы позавидовать даже Поттер, — я сейчас надену его тебе на шею, постарайся меня не цапнуть. Я посмотрел на неё своим фирменным "ты-что-идиотка" взглядом. Меня обездвижили каким-то проклятием, и у меня не получается даже голову повернуть, какое уж "цапнуть"?! Но пока я изо всех сил пытался испепелить её взглядом, Грейнджер уже застёгивала замочек на цепочке, и я неожиданно почувствовал прилив энергии. Волна, пробежавшая по телу, была такой силы, что я инстинктивно повернулся к Грейнджер, чтобы проверить, не её ли это рук дело, и оказался в опасной близости от её лица. Сквозь чёрные мазки гари и грязно-алые следы крови, сквозь пыль и сажу, я успел рассмотреть россыпь мелких веснушек на её носу и щеках, едва различимые, не огромные, как у её дружка Уизела, но и не яркие, как у его сестрицы. Я заметил, что кожа у неё на самом деле смуглая, просто посерела от усталости, а губы у неё некрупные, аккуратно очерченные, с хитрым изгибом в уголках рта. За несколько коротких секунд вблизи я заметил то, чего не видел долгих шесть лет издалека — что глаза у неё темные, отливают медью и оловом, а взгляд испуганный, смешанный с любопытством и тем самым вечным вопросом "а что, если...?". — Кажется, на нём контрзаклятия, — Грейнджер нарушила тишину, неловко отодвинувшись и указав на амулет. — Нарцисса просила обязательно отдать его тебе, теперь я понимаю почему. Я кивнул, боясь, что собственный голос меня предаст, как предал я взращенные с детства принципы, впервые посчитав её привлекательной… — ..лфой, Малфой! Голос теперешней Грейнджер грубо вырывает меня и воспоминаний, заставляя вернуться к нашему разговору. — Ты знала, что у драконов кости имеют разный оттенок? — Я верчу амулет в руках, бездумно разглядывая его молочно-желтые бока. — Этот, например, сделан из кости Румынского Длиннорога. Их рога используют... — ...для приготовления зелий, я знаю, Малфой, — Грейнджер откидывается на спинку своего кресла и внимательно смотрит на меня. — Мне пришлось реанимировать тебя, когда... Она мнётся. — Ты можешь это сказать, Грейнджер, — я киваю, поднимая на неё взгляд. — Её уже не вернуть. — Мне очень жаль, — голос тихий, на грани шепота, сложно понять, что она там бормочет. Но грубить больше не хочется, равно, как и говорить. — Пожалей Лонгботтома, вот кому действительно не повезло. — Я почему-то вспоминаю его родителей, с которыми однажды столкнулся на очередной больничной прогулке. Обычно пациенты держались поодаль друг от друга, но увидев меня, Лонгботтомы странно зашевелились. Алиса схватила рукав моей робы и что-то яростно зашептала мне в ухо срывающимся от волнения голосом. Пальцы у нее были морщинистыми и тонкими, а хватка — стальной. Её муж стоял в стороне, наблюдая за нами исподлобья, и я давно не видел настолько безумного взгляда. — Мы сейчас говорим не о нём, Малфой. — Но и не о ней. Во времена совместной работы на Орден, ещё до заключения в Азкабан, мы с Грейнджер часто устраивали горячие дискуссии на тему "кто виноват и что делать?". Обычно это были ночные бдения у камина с вином или чаем, очень редко я тайком воровал с кухни горячий шоколад, который делала миссис Уизли. "Она была твоей тёткой, Драко Малфой, но извинений от меня ты не дождёшься", — это была первая фраза, которую я от неё услышал. Последняя же, утонула в грохоте падающих потолочных плит в Малфой мэноре, во время облавы Пожирателей. Она крикнула мне "Беги!" и, отразив лиловый луч, летевший в меня, рухнула замертво у колонны в большой гостиной левого крыла. Теперь уже закрытого левого крыла, вход в которое я запретил даже домовикам. — Мне тоже жаль, — воспоминания о миссис Уизли бередят во мне похороненные воспоминания. — И твою свекровь, и Уизли-младшего. — Она не была мне свекровью, — Грейнджер прерывисто выдыхает, — она была мне практически матерью. Я слышал, что с её родителями что-то случилось — то ли они умерли, то ли исчезли, не знаю точно. Единственное, в чём я полностью уверен, это то, что Грейнджер живёт в Норе с первого послевоенного дня, даже после того, как её предполагаемый жених уехал в Румынию, к брату. Говорят, он разорвал помолвку. Говорят, она больше ни с кем не встречается. *** Я не видел Грега уже пару недель, но, почему-то, не испытываю по этому поводу никакого дискомфорта. Мне есть с кем поговорить. Прости Мерлин, но я наслаждаюсь разговорами с Грейнджер. Она рассказывает мне о новинках в зельеварении, о своём проекте по внедрению маггловских методов в колдомедицину, про новый билль о правах эльфов. Я слушаю, киваю в нужных местах, коплю контраргументы, а потом мы отчаянно, до исступления спорим. Это как освежающее заклятие в душной комнате, как прохладное Агуаменти в жаркий летний день, как глоток терпкого кофе с утра — бодряще, свежо, ново. Нарцисса только хмыкает, когда я захожу к ней после еженедельных визитов в Мунго, но ничего не говорит. Она давно считает, что я безнадёжно влюблен, а я... А я пока не знаю, что по этому поводу думать. Впервые за долгие послевоенные годы мне интересно и легко жить, и мне не хочется терять это ощущение. Наверное поэтому я сейчас стою у калитки грейнджеровского дома, как придурок, с цветами и коробкой конфет. У неё сегодня день рождения, и не то чтобы она мне об этом говорила, но Нарцисса сегодня упомянула об этом вскользь за утренним чаем. Я хотел спросить, откуда ей это известно, но не успел — она ушла куда-то на другую картину. Может, к кому-то из родственников или знакомых — при жизни Нарцисса общалась со многими портретами в поместье, сомневаюсь, что после смерти это изменилось. После смерти... Меня пробирает крупная дрожь, об одном только воспоминании событий полугодичной давности. О том, чтобы начать в этом копаться, как хочет того Грейнджер, не может быть и речи: слишком страшно. Слишком больно. Слишком... ...Звон разбитого стекла и громкий топот чужих сапог в коридоре. Мама резко поднимается из кресла напротив, вязание падает к её ногам, а горячий чай разливается по подолу её домашней юбки. Я цепенею и, не в силах пошевелиться, смотрю в мигом побледневшее лицо матери. Она резко дергается к стеллажам с книгами, прикасаясь ко всем подряд. — Здесь должен быть ход... Ход... Люциус... Ход... Говорил... — она хаотично отодвигает все подряд фолианты, в надежде добраться до нужного, но через секунду входная дверь малой гостиной разлетается с диким треском на мелкие щепки. Тут же Грег появляется в камине, а беглые ПСы, во главе с Эйвери, врываются в комнату. Всё, происходящее после, я помню смутно и как в замедленной съемке, о которой когда-то давно рассказывала мне Грейнджер: Грега оглушают, он падает виском на угол камина, и мама кидается к нему. Я подлетаю к потолку от элементарного Левикорпуса и, обездвиженный Петрификусом, вижу как Эйвери ломает мою палочку, а потом приближается к матери, хватает её за волосы и с силой оттаскивает от Гойла. Он кричит что-то о возмездии, возврате долгов и предательстве. Он упивается своим превосходством, а его невидимый хлыст оставляет алые полосы на руках и теле мамы. Мне больно смотреть, я срываю голос в немом крике, глаза застилает пелена обжигающих слёз, горло перекрывают душащие рыдания, но пытка никак не заканчивается. Кажется, тогда и случился мой первый приступ. Последнее, что я помню — безоружного Грега, накинувшегося на одного из Пожирателей. А потом весь мир погрузился в темноту. Когда я пришел в себя, то ощутил острое чувство де жа вю. Надо мной снова стояла Грейнджер, только теперь она выглядела старше и здоровее. Она окутывала меня диагностическими чарами и заставляла глотать зелья, пока я пытался спросить о матери и Греге. — Молчи, иначе никогда не сможешь говорить, Малфой, — Грейнджер старательно отводила глаза, и я молился, чтобы дело было только во мне. О том, что мама погибла, она сказала мне только через неделю, когда ко мне вернулся голос, и я смог оставаться в сознании больше двенадцати часов подряд. Я никогда не забуду её худых заломленных рук на моей простыне, закушенную до крови губу, блестящие от влаги глаза. И этот взгляд, по которому я понял всё ещё до того, как она попыталась сказать мне, что мамы больше нет. Треснувшее зеркало — вот, что я видел, когда смотрел в её глаза. Семь лет несчастий — вот, чего я ждал после.