Ты не убийца

Я чувствую себя полным придурком, стоя у пустой рамы. Отчёт я улетает с совой в Аврорат — чем позднее он попадёт в руки Поттеру, тем больше шансов у меня выжить . Но мне нужен совет, а Нарцисса где-то отсутствует. Красивая комната пустует, на столе, возле вазы с цветами, нет никакой записки, хотя Нарцисса всегда пишет мне, где её можно найти. Обычно это лишнее, но сейчас информация мне бы пригодилась. Я уже ходил к портрету деда, но тот лишь шикнул на меня и впервые за всё время сказал, что я его опозорил. Остался только Снейп, но я сомневаюсь, что стоит соваться к нему с вопросом такого рода. Какое-то время я бессмысленно  вглядываюсь в нарисованное окно на картине Нарциссы, пытаясь понять, как именно удалось художнику сделать так, чтобы лунный и солнечный циклы сменяли друг друга. Вожу палочкой над картиной, пробую различные заклинания, но всё без толку. Я никогда не интересовался процессом создания портретов в должной мере, только видел пару раз в детстве, как рисовали отца. У него был очень красивый портрет. Я сжёг его первым. Воспоминания об отце накатывают удушливой волной, отбрасывая меня на несколько лет назад. То, каким я помню его: сильным, уверенным в себе, излучающим превосходство — совершенно не совпадало с тем, каким я видел его после Азкабана. Бледный, осунувшийся, истощённый. С потухшими глазами и страхом — в каждом жесте, взгляде, в каждом вздохе. Люциус весь был словно пропитан им, вымочен в бочке страха и тоски, бессильной злобы с примесью отчаяния. Он ходил, словно бледная тень, и дёргался от каждого звука, любого чуть слышного шороха, скрипа половиц или треска рассохшейся от старости оконной рамы. Поместье было ему чужим.  Мэнор отвергал его. Дом, где Люциус родился, вырос и который принадлежал ему по праву — стал для него тюрьмой, хуже Азкабана. Говорят, волшебники не умирают от маггловских болезней. Говорят, у них иммунитет к подобного рода вещам. У отца отказало сердце, словно Мэнор пустил ему Аваду в грудь. Я нашёл его утром на вторые сутки, когда он не спустился к завтраку и не затребовал принести еду к нему в комнату. Люциус лежал в центре застеленной кровати, с поднятым балдахином. Он был одет в свой лучший костюм, который давно висел на нём мешком, и чёрные перчатки, что когда-то дарила ему мама. Любимая трость покоилась рядом, набалдашник был снят, обнажая пустое ложе для волшебной палочки. Люциус надеялся, что я заберу трость себе? Серебряная голова змеи удобно легла  мне в ладонь. Я постоял ещё несколько минут у кровати, свыкаясь с мыслью, что отца больше нет, а потом вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Ни грусти, ни радости от его кончины я не испытывал. Нужно было сказать обо всём матери, когда она вернётся с прогулки. *** Нарциссу я вряд ли дождусь, а потому иду в свой кабинет — оставшиеся от состояния деньги нужно как-то использовать, во что-то вкладывать, уже не говоря о том, чтобы приумножать. Но для начала — разобрать счета и гроссбухи. Когда я  захожу в кабинет, на окне меня уже ждёт сова. Обычная  серая сипуха, такими пользуются в общественных совятнях, если нет своей или нужно отправить письмо не из дому. Я отцепляю письмо  от совиной лапы и даю угощение птице. Пишет Грег. Говорит, что зайдёт сегодня, если я буду дома. Интересно, а как он узнал бы, дома я или нет, если не оставил обратного адреса? Сигнальные чары, оповещающие, что в камин кто-то стучится,  избавляют меня от поиска ответа на этот вопрос. Грег  выходит из камина и отряхивается. Выглядил он смурым и подавленным, всё время почёсывает подбородок и молчит. — Грег? — я  приглашаю его в кабинет и предложи предлагаю выпить. Он отрицательно качает головой, затем смотрит, как я наливаю себе немного Огденского и, вздохнув, говорит: — Давай и мне. Я наливаю, мы пьём, но напряжение, напротив,  никуда не девается. Ещё пару недель назад я был зол на него за тот поцелуй. Мне хотелось врезать ему, что есть мочи.  Я даже подумывал вызвать его на (прости меня Мерлин!) дуэль. Но сейчас,  глядя на него такого скованного и угрюмого, это желание  отходит на второй план. Мне просто  хочется вернуть всё на круги своя. Чтобы мы всё так же были друзьями, которым комфортно молчать. Я наливаю ещё раз, мы выпиваем. Грег пьёт отчаянно, словно сомневаясь в правильности поступка. Его брови сомкнуты на переносице, почти в одну линию, а кулаки то сжимаются, то разжимаются, рискуя раскрошить бокал в мелкие крошки. Я повторяю напитки ещё раз, и только после третьего бокала он говорит. — Ты был прав. — Говори конкретней, мой друг, — я пытаюсь разрядить обстановку. — А то я много в чём оказываюсь прав. Грег  бросает на меня раздражённый взгляд: — На счёт Гер…Грейнджер. Ты был прав. Я налажал. Неприятный холодок пробегает вдоль моего позвоночника. — Что случилось, Гойл, говори конкретней, — я  начинаю терять терпение. В голове калейдоскопом проносятся мысли о том, как он начал за ней ухаживать, а она его отвергла, и за это он решает ей отомстить.  Или как он пытается усыпить её внимание, сблизиться, а потом нанести удар. Я представляю, как она сейчас лежит где-то мертвецки бледная, в луже собственной крови, обманутая и брошенная на съедение земляным червям, и к горлу подкатывает комок. — Я того, влюбился. До меня не сразу доходит смысл его слов. — Ну, знаешь, — он вдруг смотрит на меня таким растерянно-беззащитным взглядом, что я  замираю. Чёрт, да что со мной такое? — Она красивая, умная, добрая и всё это вот… — Что —  "это вот"? Я всё ещё пытаюсь освободить голову от кровавых картинок с Грейнджер в главной роли, поэтому туго соображаю. Кажется, сейчас мы с Грегом  находимся на одном уровне интеллектуального развития. — Да всё, — он неопределённо проводит рукой по воздуху и достаёт из кармана трубку. — Платья там, каблуки, запах… На этом слове я возвращаясь к реальности. Запах? Я никогда не чувствовал, чтобы Грейнджер пользовалась духами. Единственный запах, который я ассоциирую с ней — это аромат ванильных булочек в её кабинете. И тот в последний раз был слишком приторным. — То есть, ты хочешь сказать, что вы теперь встречаетесь? — Грег как-то сконфуженно возится со своей рубкой, и  я понимаю, что если не возьму инициативу в свои руки, то так ничего и не узнаю. — Нет, ты что! — он смотрит на меня со смесью страха и какого-то болезненного смирения. — Чтобы она…Да с таким, как я…Нет. — Тогда в чём проблема? Грег откладывает трубку в сторону, скрещивает пальцы в замок и, не глядя на меня, говорит: — Я её поцеловал. Это для меня не новость, потому я лишь выдыхаю и отворачиваюсь к окну. — Ты не удивлён? — почему-то не хочется притворяться. — Нет. — То есть ты знал? Ну и что я должен на это ему ответить? Что да, знал, потому что сам втрескался в эту нелепую заучку по самые уши, а потому стоял под её домом в день рождения и ждал, пока она нагуляется со своими друзьями? Что принёс ей идиотский букет и приторные конфеты? Что, услышав её беззаботный смех,  увидев, как он её целует, едва не упал в обморок от злости? Мерлин, нет, конечно. — Я догадался, что к этому всё шло. Грег как-то сконфуженно смотрит на меня и встаёт, отвернувшись к окну. — Она… Мы говорили. — Очевидно. — Она с-сказала, что… Он снова мнётся, уставившись куда-то вдаль. — Что я-я, в общем, ну-ну-у эт-то… — Грег в отчаянии ударяет по оконной раме, от чего стёкла жалобно дрожат. — Эй, — я  подхожу к нему и встаю рядом. — Всё нормально. Кажется, это первый раз, когда мы с ним говорим о чём-то по-настоящему личном. — Что сказала Грейнджер? — Ч-что я неправильно её понял, — Грег  пожимает плечами. — Или что-то т-такое. Я не могу не заметить, как он заикается. Но вместо мучившего меня вопроса, я снова наполняю наши бокалы и передаю один ему. — Будут ещё, ты же знаешь. — Угу. — И не хуже Грейнджер. — Угу. — Вряд ли лучше, — я прикусываю язык. — Ну, знаешь: "платья там, каблуки, запах"… — А, это, — он снова  окидывает меня нечитаемым взглядом. — Да, наверное. — Слушай, Грег, я заметил, что ты… — Заикаюсь? Друг  опустошает свой бокал одним глотком. — Именно, — я киваю и сажусь на диван. Грег садится  рядом. — Давно? Он недолго молчит, раскуривая трубку. По комнате распространяется горьковатый аромат жжёного табака. — С детства. Испугался лошади, вот и… Вот и  всё. — Но раньше это не проявлялось, я бы точно заметил, — удивившись, я пристально вглядываюсь в его лицо. Чего я ещё о нём не знаю? — Я не болтаю. Он прав. Это именно то качество, за которое я больше всего уважаю Грега — не болтлив. Но в любом случае, я должен был раньше заметить, мы же столько лет прожили в одной комнате, были не разлей вода! Мерлин, да кому я вру? Говорливым всегда был Крэбб, прости меня Салазар. А Гойл чаще кивал головой, не особенно напрягаясь составлять предложения. — Грейнджер лечила меня. — И меня. — Нет, — он разворачивается ко мне лицом, выдувая дым в сторону. — От заикания. Я вопросительно поднимаю брови вверх. Теперь всё становится на свои места — и его походы в Мунго, якобы "по делам", странную сконфуженность в её присутствии, решимость во взгляде в последнюю перед её днём рождения встречу… Она лечила его, а он влюбился. Это не сложно — почувствовать что-то к человеку, который хорошо к тебе относится. А если учесть, что к нему вообще мало кто вообще проявлял интерес, то его увлечение Грейнджер вполне понятно. Но я-то почему?.. —...и вот она т-вакая вся пушис-втая, с этими своим-ми глазами, ледяными рукам-ми, Драко, ты з-знаешь, у неё руки такие кр-рохотные, в общем, смотрит на меня в-виновато, будто э-это не я её без разрешения, т-того, поцеловал, а она мне печ-чень вырвала, н-ну или там, не з-знаю… Грег всё говорит, говорит, говорит, а я не слышу. Я вспоминаю нашу встречу тогда в лазарете:  её потрёпанный вид, кровь на щеке, порез, пересекающий шею, сейчас уже едва заметный, запах гари и веснушки. Я вспоминаю тепло согревающего заклинания, покалывание в пальцах и смущение во взгляде, стоило нам оказаться слишком близко. Нет, я не настолько наивен, чтобы решить, будто её смущение было результатом симпатии ко мне. И не настолько глуп, чтобы считать те ночные бдения в Штабе чем-то особенным. Всё просто — ей нужна была компания, чтобы пережить очередную бессонную ночь,  а мне — умный собеседник, чтобы окончательно не свихнуться от бездействия. Всё  равно меня почти ни к чему не привлекали во время работы. И даже то, что она возилась со мной в Мунго — тоже объяснимо. Нас никто не хотел брать, а Грейнджер никогда не могла бросить чью-то жизнь на произвол судьбы. Просто Грейнджер хороший человек, а я надумал себе Мерлин-весть-чего. Внезапно Грег тяжело вздыхает, выводя меня из задумчивости. — Значит, ты тоже. Я поворачиваюсь  к нему, ещё не до конца придя в себя. —Ты о чём? — Тоже, — он  делает в воздухе пасс рукой и понимающе улыбается. — Того… — Чёрт, Грег, "того"?! Я не понимаю эльфийский язык! Он даже не  обижается на мой резкий выпад. Перекладывает трубку в другой уголок рта и, набрав побольше воздуха в грудь, произносит: — Влюбился, Драко. Ты тоже в неё влюбился. Я опять  думаю о том, почему в такие неловкие моменты звук окружающего мира словно заглушается? Почему вместо птичьего щебетания за окном, треска дров в камине, тиканья напольных часов — ты слышишь именно эти слова? Почему столько месяцев (лет?) живёшь и не подозреваешь, что это странное чувство давно проросло в тебе? Пустило корни, переплелось, сроднилось с тобой, что ты больше не в состоянии различить — где ты, а где оно. И что ты без него? — Я видел книгу, — Грег замечает моё замешательство. — Про драконов. Старая, я понял, что это ты подарил. — Это всего лишь книга. — Ей сколько лет? Не один век, да? — Чуть больше трёхсот. — Ну вот, — говорит он, делая затяжку. — Я, может быть, и не очень умный, Драко. Я понимающе хмыкаю. — Но я не дурак, — теперь хмыкает он, вторя каким-то своим мыслям. — Тогда, знаешь, на её пороге, когда я… В общем, мне показалось, я слышал какой-то звук. Это был ты, теперь я понял. Грег ещё много всего говорит — про их занятия, украденный поцелуй, про книгу и первые подозрения. Он говорит, а я никак не могу понять, что меня поражает больше: то, что он впервые за наше знакомство произносит такие длинные предложения, настолько откровенен, оказывается глубже, ярче, насыщенней того образа, что я с лёгкостью принимал на веру все эти годы,  или, что моё отношение к Грейнджер настолько очевидно. — Слушай, Драко, — Грег встаёт, протягивая мне ладонь. — Ты бы написал ей, что ли. Не моё дело, но... вы вроде как плохо расстались. Мне становится неловко. Мой друг, с которым мы влюблены в одну девушку, добровольно уступает. Чёрт, даже советует ей написать, потому что видит, что отношения у нас никак не наладятся.  Грег бросает на меня последний сочувствующий взгляд и грузно шагает к камину. — Спасибо. Мой голос  звучит сипло, и едва громче шёпота, но он слышит. — Не профукай только, Малфой, —   отвечает Грег, посылая  мне давно забытую широкую ухмылку, прямо как в Хогвартсе. Я улыбаюсь в ответ. На душе теплеет. *** Грейнджер стоит на пороге своего дома в одном тонком халате и розовых пушистых тапочках. Утреннее солнце нещадно светит мне в спину, отчего чёрный пиджак ужасно нагревается, а Грейнджер болезненно щурится, прикрывая глаза ладонью. — Малфой, я даже не буду спрашивать, откуда ты знаешь мой адрес, — она продолжает стоять в дверях,  плотнее запахивая халат. — Я сменила три секретарши, потому что все они были от тебя без ума. Это какая-то магия? Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. — Не скалься, — она сурово хмурит брови. — Это не комплимент. Я киваю, отвешивая шутовской поклон. — Чего тебе, Малфой? — кажется, терпение — не главная из добродетелей Грейнджер. — Нам нужно поговорить. Она страдальчески вздыхает, закатывая глаза. — У меня прямо какое-то дежавю. И правда, думаю я, снова воскресенье, тот же халат и те же розовые пушистые тапочки. Такое ощущение, что она сейчас поведёт плечом, и халат соскользнёт, обнажив смуглую кожу с небольшим родимым пятнышком возле ключицы. Только на этот раз я рискну поправить непослушную ткань. — Маллфой, серьёзно, выходной день, — Грейнджер сонно зевает, прикрывая рот ладонью. Я вспоминаю слова Грега о том, какие крошечные у неё руки и какие ледяные пальцы. Мне до ужаса хочется к ним прикоснуться. — Я ещё даже кофе не пила. — Отлично, я тоже, — я игриво улыбаюсь, делая шаг вперёд. Она отступает. — Так иди к себе домой и пей кофе там, а меня оставь в покое. Наши сеансы закончились, Малфой. — Я думаю, мне нужна ещё парочка. Она отрицательно качает головой. — Я не буду больше тратить время впустую. — Кто сказал "впустую"? — поднимаю брови в притворном изумлении. —  Да разрази меня… — Хватит! — повысив голос, сказала Грейнджер. — Хватит с меня этой клоунады, Малфой. Ты несносный мерзкий таракан — да, я повторяюсь, но что поделать, если до тебя иначе не доходит. Так вот, я не собираюсь больше ни минуты тратить на тебя и твоё представление. Я сыта этим по горло, с меня довольно. Если ты не хочешь принимать помощь — даже я не в силах это изменить. Она говорит всё это на одном дыхании, с плохо скрываемым гневом и обидой. — Я столько сил выбросила на ветер, убеждая Кингсли подписать амнистию, столько часов провела в библиотеке с маггловской медицинской литературой, выискивая хоть что-то похожее на твоё состояние, столько бесплотных попыток потратила на то, чтобы убедить тебя открыться, попробовать разобраться, докопаться до сути и, возможно, вылечить, что не тебе — слышишь меня? — не тебе появляться на моём пороге и строить из себя шута, словно ничего не случилось. Словно и не было этих ужасных месяцев глухого неприятия, игнорирования и бойкотирования меня! Наконец, Грейнджер переводит дух, гневно сверля меня глазами. Я молчу. Мне больно, обидно и стыдно одновременно. Я не знаю, чего сейчас во мне больше всего, но такое ощущение, будто из меня вынули все внутренности и пропустили через одну из тех штук, которыми эльфы делают фарш. — Я честно пыталась, — почти обречённо продолжает она, отступая в спасительную тень своего дома.— Я так старалась спасти хотя бы одну душу… Грейнджер замолкает, судорожно вдыхая. — Но ты не оставил мне выбора. И разворачивается, обдав меня сладким запахом ещё влажных волос. Словно в замедленной съёмке, я вижу, как она заходит в дом, и, обернувшись на пороге, берётся за ручку двери. — Я даже не видел, как она умерла. Слышу я, как будто со стороны, собственный голос. — Я отключился, — нервный смешок. — Просто потерял сознание, подвешенный заклинанием Эйвери. Грейнджер замирает. А я, словно в бреду, словно в каком-то странном оцепенении, продолжаю говорить. — Мы пили чай, мама вязала, Грег вообще появился в последний момент, — я резко поднимаю голову и виновато на неё смотрю. — Он не должен был быть там. Его не должно было там быть… никого из нас, понимаешь? Грейнджер согласно кивает головой, но даже я не сейчас не понимаю, о чём конкретно говорю — о Гойле в поместье, Крэббе в Адском пламени или обо всём сразу. — Мама кинулась к шкафу, что-то шептала о тайном проходе, — солнце уже нагрело меня до такой степени, что ещё минута, и я начну плавиться, стекая к её ногам мягким воском. Но жар  снаружи ничто в сравнении с тем, что уже так долго пылает у меня внутри, медленно, но неотвратимо выжигая, оставляя свои отметины. — Я думал, ничего сильнее боли от Метки быть не может, знаешь? — Вспоминаю о Круциатусе Беллы  и зачарованном кинжале, оставившем на предплечье Грейнджер то-самое-слово. — Конечно, знаешь. Она только выходит из тени, сосредоточенно хмуря брови. — Но когда я увидел, как этот…как он…как мама плакала… Как Эйвери…этот звук невидимого хлыста, рассекающего воздух, разрезающего плоть, словно горячий нож — масло. Я думал, что умру на месте, что задохнусь от этой боли, причиняемой не мне. Грейнджер смотрит на меня, сжав челюсти, игнорируя слёзы, скапливающиеся в уголках глаз. — Но погляди, — горько ухмыляюсь, разводя руки в стороны. — Вот он я, здесь. Стою на твоей веранде, Грейнджер, в попытке извиниться за то, что был полной свиньёй. Она моргает, и солёная влага скатывается по её щекам. Наспех утерев слёзы мягким рукавом халата, Грейнджер хочет что-то сказать, но я опережаю. — Жив, цел и относительно здоров, — руки, словно заколдованные, отказываются опускаться, поэтому я продолжаю говорить всё это, словно распятый.  — А мама мертва. И Крэбб тоже. Грейнджер не выдерживает и, в два шага преодолев разделяющее нас расстояние, заключает меня в объятия. — Я не заслуживаю быть здесь, — всё так же сипло говорю я. — Ты права,  я мерзкий, низкий, подлый таракан. Это они должны ходить по земле, а я — гнить в ней. Она утыкается лбом мне в грудь, не разжимая рук, и что-то говорит в область солнечного сплетения. Я медленно, преодолевая сопротивление, опускаю руки вдоль тела и чуть отстраняюсь от неё, в попытке услышать, что там бормочет Грейнджер. — Это шанс, Малфой, — говорит она, выпуская меня из объятий, и становится до обидного одиноко. — Я его не заслужил. — Это не тебе решать, — отрицательно кивает она и отступает на шаг. Я  устало вздыхаю, еле держась на ногах. Кажется, я вложил в этот монолог все силы, что у меня были. Между нами повисает неловкое молчание, только на этот раз  я слышу всё: пение птиц, крик почтальона, лай соседских собак. Я слышу даже её сбивчивое дыхание и стук собственного сердца. Я слышу, как громко она молчит. — Ладно, Малфой, — Грейнджер смотрит на меня сосредоточенным взглядом. Я обречённо киваю, прекрасно понимая намёк. Мне пора. Она и так потратила на меня слишком много времени. — Ладно, — ещё раз говорит она и потирает лоб ладонью. — Я об этом пожалею, конечно, но… Но?.. — …но что ты там говорил о кофе? Я бездумно пялюсь на Грейнджер, не понимая, что она говорит. — Кофе,  — словно душевнобольному поясняет она. — Ты говорил, что ещё не пил с утра кофе. — Да, — говорю я, подкрепляя ответ кивком. — Я тоже не успела, — слабая улыбка освещает её лицо. — Поздно встала, зачиталась книгой о драконах. Наконец, до меня начинает доходить смысл её слов. — Той, что я… — Да, — её улыбка становится шире. — Я рад. Она пожимает плечами и, оглянувшись назад, вглубь дома, разворачивается ко мне. — Зайдёшь? Я вопросительно поднимаю брови, сомневаясь, не послышалось ли мне. — Я не хочу прямо сейчас никуда идти, но если ты дашь мне десять минут для того, чтобы привести себя в порядок, то я могу сварить нам вполне сносный кофе. Кажется, у меня где-то ещё есть булочки. Кофе? Булочки? О чём она толкует? Меня только что пригласили в дом? Или я снова что-то не так понял? — Не стой столбом, Малфой, — уже из дальнего конца коридора выкрикивает Грейнджер. — Подожди меня в гостиной. Я глубоко вдыхаю, делая шаг вперёд. Спасительная прохлада коридора укутывает меня в свои объятия.