Ты не убийца

Я, конечно, не думаю, что в свой день рождения Грейнджер будет сидеть дома за семью замками в окружении книг и рыжего недоразумения, зовущегося Живоглотом. Я планирую подкараулить её вечером, когда она будет возвращаться от Поттеров с площади Гриммо (о чём мне, опять же, не преминула сообщить Нарцисса) и вручить этот несчастный веник фиолетовых ирисов с конфетами. Продавец в маггловском магазине обещал, что "это лучшие сладости во всём Лондоне, сэр!", так что я возлагаю на них определённые надежды, пока из Румынии не придёт тот старый фолиант о драконах, который изначально планировался подарком. Я вижу, как к дому подходят два силуэта и с удивлением обнаруиваю в одном из них Грейнджер. Её звонкий смех разносится в тишине спального района пригорода Лондона, а звон тонких каблуков перемежается с грузными широкими шагами её спутника. Я стою в тени фонарного столба так, чтобы меня не было видно, лихорадочно вспоминая какое-нибудь заклинание приближения. Наконец, память услужливо подкидывает мне правильные пассы палочкой и мне удаётся навести чёткость. Грейнджер уже подходит ко входной двери и поворачивается лицом к мужчине. Радостная и чуть смущенная улыбка озаряет её румяное лицо, а глаза светятся теплом, от которого даже у меня на сердце вдруг теплеет. Кажется, она собирается что-то ему сказать, но тот резко притягивает Грейнджер к себе и целует. Букет выпадает у меня из рук, конфеты следуют туда же. А парочка целующихся на крыльце наглецов даже не реагирует на подозрительный шум. "Постоянная бдительность!" — не этому ли тебя учил Грюм, а, Грейнджер? Наконец, этот гориллоподобный тип отрывается от неё и, не говоря ни слова, оставляя смущенную и сбитую с толку Грейнджер на крыльце, шагает к калитке. В неверном свете уличного фонаря я успеваю заметить знакомую седину на висках и почти-мать-его-римский-профиль моего друга. Друга, который распил со мной больше огневиски, чем было в погребе Малфой мэнора. Друга, который безоружным кинулся на защиту моей матери, когда я беспомощный висел под потолком собственного дома. Друга, который поцеловал мою любимую девушку. *** Я пропускаю следующую встречу. И ещё одну. И ещё. Я закрываю все камины, ставлю антиаппарационный барьер, колдую чары от её надоедливых сипух и забиваюсь в самый дальний угол поместья в надежде, что со временем мне станет лучше. Но лучше не становится, ни через неделю, ни через две. Я постоянно пью, практически не ем и не появляюсь в комнатах с картинами, где меня может выловить Нарцисса, потому что заранее знаю, что она попытается промыть мне мозги. А спустя три недели ко мне яввляется домовик с запиской. Надежда на то, что записка от Грейнджер, быстро гаснет — домовик сообщает, что записку передал Кикимер. Насколько мне известно, фамилию Поттер носит самая младшая из Уизли, а никак не мой колдомедик. "Не выйдешь на связь — скормлю Аврорату. Поттер" Первое желание — смять записку и кинуть в камин. Если он на самом деле хочет меня засадить — не будет писать записки. Но любопытство сильнее, поэтому я складываю листочек в карман и открываю камин. Через пару минут в пламени появляется знакомая вихрастая голова и, дождавшись молчаливого кивка, в кабинет входит сам Поттер. — Гермиона уже почти месяц не может с тобой связаться, — Старший Аврор, видимо, не привык тянуть резину. Всё в его облике говорит о решимости и готовности в любую секунду отразить атаку. — Её первый отчёт я получил в том месяце. Он умолкает. Я тоже молчу. Долго смотрит на всегда пустую раму портрета Снейпа, чуть сузив глаза. — Не появлялся? Я отрицательно мотаю головой. Скорее всего, и не появится, это же Снейп. — Ну и ладно, — Поттер машет рукой и чешет щетину на подбородке. — Моя благодарность ему всё равно не нужна. — Ему в принципе ничего не нужно, — я возвращаюсь за письменный стол и приглашаю Поттера сесть напротив. — Тем более благодарность. Он странно на меня косится, но занимает предложенное кресло. Наверное, выгляжу я ужасно, потому что Поттер рассматривает меня с каким-то болезненным интересом, как рассматривают умирающее животное. Или труп на вскрытии. Грейнджер как-то рассказывала мне о том, как магглы раскрывают преступления. Вообще, она начала вещать издалека — о системе правосудия, о том, что есть обвинители и авокады (или автакады, я не помню уже точно), что есть презумпция невиновности и прочее, прочее, прочее. Как-то само получилось, что спустя пару часов я уже слушал о посмертной секции и каких-то бигопсиях (или она сказала бисопсиях?), медленно погружаясь в сон на старом диване в штабе Ордена. — Ну так что, Малфой, составляем рапорт? — Поттер перестаёт меня разглядывать и теперь слишком заинтересованно изучает резьбу на крышке моего стола. — Или ты соизволишь явиться на следующий сеанс? Видеть её не хочу. Каждый раз, стоит мне закрыть глаза, я виджу, как Грег хватает её своими лапищами и, притягивая к себе, целует. Иногда мне снится, что я выбегаю из тени и затеваю с ним драку. Иногда мне снится, что, вместо него, её целую я. — Малфой, это не шутки. Она обратилась ко мне, ты понимаешь? Ко мне, чтобы связаться с тобой. Это более чем странный расклад. Поттер ёрзает на своём месте, что ж. Добро пожаловать в клуб "Вечно не в своей тарелке", Старший Аврор, возьмите значок на каминной полке. — Гермиона много сделала для твоего освобождения и здоровья. — Благотворительность, — не вижу смысла вообще апеллировать к подобному. Внезапно, неприятно оскалившись, Поттер встаёт со своего места, и мне чудится, будто он сейчас пустит в меня Круцио. Но ничего не происходит — он вальяжной, насколько это возможно, походкой проходится по кабинету и, смотря куда-то мне за спину, произносит: — В Хогвартсе тот, кто просит помощи, всегда её получает, — я знаю эту фразу наизусть. Дамблдор любил её повторять. — Я её об этом не просил. — Так и мы не в школе. Уже через секунду зелёное пламя поглощает его высокую фигуру, а я в растерянности оборачиваюсь. С портрета на меня взирает мой бывший декан. *** Я решил, что убрал все портреты в доме, кроме Нарциссы и деда, но ошибся. Вечно пустующий портрет Снейпа никак не давал о себе знать, а в кабинете я не был очень давно, так что попросту забыл о нём. И вот. Теперь он здесь. — Ваша мать, мистер Малфой, просила передать, что если вы немедленно не явитесь в малую гостиную, то оставшиеся дни в этом доме будете куковать в одиночку, — голос Снейпа такой же сухой и предостерегающий, как в школе, и мне невольно хочется вжаться поглубже в кожаную спинку кресла. Северус ещё пару секунд смотрит на меня и, презрительно хмыкнув, снова куда-то исчезает. Интересно, надолго ли? *** Нарциссу я застаю за рисованием. Точнее, за бессмысленным черканием по бумаге грифельным карандашом. Она сидит прямо, чуть склонившись над столом, и ожесточённо водит по пергаменту куском угля. — Даже разговаривать с тобой не хочу, — фыркает Нарцисса, когда я с видом побитой собаки бочком протискиваюсь в малую гостиную. — Крайняя степень невоспитанности — игнорировать собственную мать, — продолжает она. — Неужели я настолько плохо справлялась с твоим воспитанием? Я молчу борясь с желанием огрызнуться или направиться в ближайший угол. С воспитанием она справлялась отлично. Не ее вина, что у нее сын — идиот. "...у неё". Не у неё, у той Нарциссы. У прекрасной утончённой женщины с бледными руками, иссечёнными прожилками синих вен. У красивой и доброй матери, никогда не повышающей голос, всегда ласково целующей перед сном. У молчаливой и покорной жены, тактичной и внимательной хозяйки с сапфировыми кольцами под цвет глаз. Нет, эта молодая девчонка мне не мать, и что-то острое и колючее тугим комом собирается в груди, рискуя разорвать меня на части. Гнев, копившийся во мне все эти бесконечно одинокие дни; боль, своими длинными щупальцами, прорастающая, прошивающая, пронизывающая меня насквозь — всё жаждет освобождения. — Надеюсь, ты не забыла, Нарцисса, — говорю я, склонив голову на бок, опасно прищурив глаза, — что ты мне не мать... Она замирает, стоя ко мне спиной. Я вижу, как напряжены её плечи, и напоминаю себе, что она ненастоящая. Что это просто оживлённые мазки краски на холсте. —...и что уже никогда ей не будешь. Разворачиваюсь, не глядя на портрет, и выхожу из комнаты. Отвратительно мерзкое чувство вины заполняет моё нутро. *** Погода паршивая — вторую неделю дожди. Выходить из дому нет никакого желания, но Поттер снова пишет мне по поводу пропущенных сеансов, поэтому я вот уже двадцать минут стою перед зеркалом, выбирая мантию. Тяжёлый фолиант о драконах, заказанный специально по случаю дня рождения Грейнджер, наконец пришёл, и лежит на краю каминной полки, упакованный в простую пергаментную бумагу. Мишура и ленты попахивают дешевизной. Чем сложнее подарок — тем проще должна быть упаковка, это закон. Тёмно-зелёный галстук улетает на кровать, за ним отправляется изумрудная мантия с серебряными запонками. Слишком вычурно — не на приём к Министру, а просто отдать Грейнджер книгу. Ну и что, что такой книги она ещё в своей жизни не видела. И, скорее всего, не увидит — этому изданию больше трёх сотен лет. Всё равно я знаю о драконах больше, чем любой заводчик, этот талмуд ничего нового мне не сообщит. Верно?.. Грейнджер сидит за своим дубовым столом и заполняет очередные бумаги. — Итак, где ты был? Она смотрит на меня своим фирменным ты-провинился-взглядом, и я ощущаю неловкость. Это она должна передо мной оправдываться, какого чёрта? — Драко, где ты был? Ах, так я уже "Драко"? С каких это пор? С тех же, что Гойл, вполне возможно "Грег"? Или она зовёт его как-нибудь уменьшительно-отвратительно? — Ты совсем не хочешь себе помочь, да? Я пожимаю плечами, отводя взгляд. Я люблю говорить с ней об арифмантике и рунах. Мне нравится обсуждать политику или искусство. Ругаться по поводу несовпадения в нумерологии, спорить о рецептах зелий... Но я не веду задушевных бесед. Грейнджер раздражённо вздыхает и прикрывает на секунду глаза. Я отмечаю, что морщин у неё прибавилось, а цвет лица какой-то нездоровый. — После того случая в склепе, — она поворачивается ко мне спиной, глядя в иллюзорное окно, — приступы ещё были? Я отрицательно мотаю головой, вторя глухим "Нет". — Славно. Мы ещё несколько минут молчим, и я ловлю себя на мысли, что мне этого не хватает. Мерного тиканья её настенных часов, запаха молока и свежих булочек, тёплой кожи кресла под пальцами, шуршания документов, в которые Грейнджер зарылась, словно нюхлер в гору золота. Я думаю о том, что обстановка этого кабинета больше не вызывает во мне чувства отторжения. И что я рад сюда вернуться. Кажется… я скучаю? Эта мысль электрическим разрядом прошивает меня насквозь — от макушки до пят, заставив покачнуться. — Я не понимаю, в чём дело, — она откидывается на спинку своего стула и складывает руки на груди. — Мы вроде неплохо общались. Мне казалось… Мне тоже много чело казалось, Грейнджер. Например, что тебе со мной интересно, что мы хорошо ладим, нам интересно друг с другом. Мне казалось, что тебе не всё равно. — Твой подарок. Я перебиваю её, положив на стол тяжёлый свёрток. Специально меняю тему, потому что знаю: начни она говорить о том, как интересно и хорошо нам было на предыдущих сеансах, я немедленно пожалею о своём поведении. А я ещё не готов признавать поражение. — Что это? — Открой. Треск разорванной обёртки и тихое "Ах!". Я смотрю, как тонкие пальцы Грейнджер любовно оглаживают обложку старого фолианта, с внутренним трепетом перелистывают страницы, будто это самая ценная вещь в её жизни. — Драко, это… — Всего лишь книга. Она недоверчиво хмыкает, продолжая разглядывать подарок. Нет, я никогда не признаюсь, каких усилий стоило мне раздобыть это издание, и сколько сил я потратил на переговоры с коллекционером. О цене и ценности я вообще молу. — Это же первое издание! Это оригинал! Он же от руки написан! — Грейнджер вскакивает со своего места и подносит книгу к окну, чтобы лучше разглядеть надписи, вытисненные на драконьей коже. Её глаза светятся пуще Люмоса в кромешной тьме, руки слегка подрагивают, удерживая тяжеленный талмуд на весу, дыхание сбивается. До меня не сразу доходит, что Грейнджер в восторге. — Драко, — она поворачивается ко мне, и я замечаю подозрительно влажный блеск её глаз. — Это великолепно. Правда-правда. То, с каким чувством она это говорит, сбивает меня с привычной орбиты, поэтому то, что я говорю дальше, слетает с моих уст явно не по моей воле. — Что, даже лучше подарка от Гойла? Время замирает. Мир останавливается. Несколько секунд Грейнджер не понимает, что происходит, но потом… Её взгляд темнеет, черты лица ожесточаются, а пальцы белеют, сильнее сжимая книгу в руках. Уголки её рта скорбно опускаются вниз, и я отчётливо вижу разочарование в её взгляде. — Не понимаю о чём ты, Малфой. — О, так я снова "Малфой"? Я ничего не могу с собой поделать, картина их поцелуя так явственно стоит перед моими глазами, что меня передёргивает. Я бы понял, будь это Поттер, вот ей Мерлин, понял бы. Или, целуй её Блейз — у него, по крайней мере, с внешностью всё в порядке. Да будь на том месте хотя бы Крам — звезда мирового Квиддича — я бы пережил. Но Гойл?! Сутулый, косноязычный, неотёсанный Грегори Гойл, мой однокурсник, закончивший Хогвартс только потому что его пожалела комиссия? Что они тогда сказали ему? Ах да — "Что у него осталось? Пусть хоть аттестат будет. Может, клерком куда возьмут. Почту перебирать". Как сейчас помню обиду в его взгляде, когда на экзамене его даже не спрашивали, а влепили "Удовлетворительно", отпустив с миром. Я тогда никак не мог понять, с чего он так злится. Попробовал утешить, сказал, мол "Зато не опозорился на ответе" и хлопнул по плечу. Это был единственный раз, когда Грег сказал мне заткнуться. — Ты всегда был и остаёшься Малфоем, — с долей тоски говорит Грейнджер, вернувшись за стол и отодвинув от себя книгу. — Наверное, это какая-то генная мутация. — Генная что? — Мутация. — Поясни. Грейнджер смотрит на меня устало и обречённо, как тогда. Мне не нравится её взгляд. — Генная мутация — необратимое изменение в структуре… Ай, Малфой, это слишком сложно, ты не поймёшь, — она машет рукой. — Просто я надеялась, что ты можешь быть нормальным человеком. Я смотрю на неё исподлобья. — А ты всё тот же одиннадцатилетний мальчишка, не желающий признавать свою неправоту. Она замолкает и в кабинете резко падает температура. Или это только меня трясёт? — Приступов за время, что мы не виделись, не было? — Грейнджер возвращается к своему обычному деловому тону. — Нет, — нехотя отзываюсь я, всё ещё не понимая, при чём тут мои одиннадцать лет и генная мутация. — Кошмары? Бессонница? Провалы в памяти? — Нет. — Ничего из?.. — Ничего. Ход часов меня раздражает, в носу неприятно щиплет от приторного запаха сладостей, а искусственный закат порядком утомляет. Как он ещё не осточертел ей? Грейнджер переворачивает страницу отчёта и, поставив размашистую подпись, протягивает его мне. — Твой отчёт готов, можешь сам занести его в Аврорат. — Почему на этот раз я? — Потому что он последний, — как ни в чём ни бывало говорит она и разжимает пальцы. Пергаменты разлетаются по кабинету, словно листва с высохшего дерева, а я стою, не веря своим ушам. — И да, Малфой, — я моргаю, возвращаясь к реальности. — Я не ем сладкое, но спасибо за цветы. Жаль, они слегка примялись, пока лежали на асфальте. На этой ноте Грейнджер учтиво покашливает, приманив палочкой рассыпавшийся отчёт и, собрав всё воедино, снова вручает его мне. Секундой позже я уже стою за дверью её кабинета, испытывая острое ощущение дежавю.