Стань моим смыслом

— Теперь твоя очередь — Улыбнулся Красноволосый, всё так же глядя на удивлённого Трефа. На что паренёк лишь вздохнул, не очень-то ему хотелось оголять свои раны перед Цитатником, но Валет знает цену словам. Данте сдержал своё обещание, поделился, хоть воспоминание и вправду настолько постыдное, что даже и рассказывать о таком не особо охота. Подождав несколько минут и собравшись с мыслями, Шестой берётся за края кофты и задирает её до самых подмышек, вынырнув головой из горлышка одежды. Зонтик посмотрел на своего собеседника пустым взглядом, хоть в этих голубых глазах и не видать блеска жизни, они ещё живые и в этом взгляде была собрана вся его печаль. А безжизненные глаза, кажется вот вот заплачут от осадка скопившейся боли. Третий оцепенел, глаза, словно два больших блюдца, с суженными зрачками от полного шока, глядели ещё на юношескую спину, покрытую десятками тёмных синяков. Что были от малость розоватых, до самых фиолетовых и синих оттенков, они были один на одном. Да и тут ещё не всё, было много ранок, так же от маленьких размеров и до больших, многие из них давно покрылись коркой, но так и не зажили. Смотря на весь этот ужас, в голове Данте сидела лишь одна фраза: «Какого хуя?!» — Вижу, ты дар речи потерял.. — Грустно усмехнулся «Мальвина», начиная поправлять кофту обратно. ‧͙⁺˚*･༓☾☽༓･*˚⁺. Pov: ℨøਮτนᶄ. Это началось уже тогда, когда я понял, что для всех я невидим. А если быть точным, в середине прошлого месяца. Единственной надеждой стал для меня тогда Куромаку, он был один, кто по крайней мере заботился обо мне. Был добр, спрашивал, чувствую ли я себя плохо. Я старался не злоупотреблять его заботой, так как, найдя источник тепла, мне хотелось сразу им завладеть. И я рад, что не стал от него зависимым... Хотелось очень сильно общения, внимания. И какое-то время он мне это давал, но потом на его работе пошло что-то не так, может в грязь втоптали... Сам он пришёл в тот день совсем без настроения. Я хотел ему очень помочь, его просьбой было сделать ему кофе. Я охотно согласился и ушёл на несколько минут его варить, научился. Пришёл к Куро уже весь на готове, всё было хорошо, до тех пор, пока по своей неуклюжести, я случайно его не пролил на стол, где лежали какие-то бумаги. Я хорошо помню, как жгло на лице от боли, а сам я замер в шоке. Это был первый раз, когда на меня подняли руку, а самое интересное, что это был человек, от которого я совсем не ожидал подобного, а именно от Куромаку. Сначала, он стал извиняться, просить прощения, но потом, постепенно начал меняться... В хорошем расположении духа, заботился обо мне. А когда я допускал хотя бы малейшую ошибку, или раздражал его, то начинал бить. Видимо, для него я был не хуже дворовой скотины, захотел, погладил, захотел пнул. Было много криков, по типу: «Почему ты такой бесполезный!» или «Сколько можно сидеть на моей шее!». Его повышенный тон ещё можно было терпеть. А вот подщёчины, после них мог пихнуть, а как падал на пол, то моё тело сразу ощущало вкус тяжёлой подошвы. Бил между ног, было адски больно, кричал, грозился убить, если я посмею хоть кому-то об этом сказать. Приглушал свои болезненные крики, прятал боль за улыбкой, да вот...для кого старался? Меня всё равно не видели. Пинал по рёбрам, было ощущение, будто маленький каблучок впивался в кожу, мои кости буквально чувствовали, как он пытается там застрять, а может даже и сломать. Не стеснялся уродовать моё лицо. Попадал по глазам, распухали, видеть не мог. Чувствовал губами, как он пихал мне в рот ботинок, заставляя целовать его отвратительную подошву, от которой ещё не успел отлипнуть кусок засохшей грязи. После, поднимал, беря за волосы и бил головой об стену. Помню, как всё пульсировало, а по лицу медленно стекало что-то горячее. Стена разукрасилась в алый оттенок, ненавижу этот цвет... Так ему и сказал, хотя перед глазами уже плыло, как с зрением - 6. Последний удар, в носу что-то хрустнуло, потекла кровь. Я сплюнул, болело очень тело, а затем провалился в темноту. Проснулся в своей комнате, голова трещала так, будто не раз огрели её сковородой, хотя то, что было, гораздо хуже. Он запер меня в моей комнате, лишив ключей. Я был в изоляции, кажется, будто больше месяца. Он приносил мне еду, хотя иногда переворачивал и усмехался, когда я хватался за ничтожные куски, подбирая с пола и глотая их, толком не жуя. Говорил, что я пал на дно, готовый отказаться от гордости, ради кусочка еды. Кроме Куро, я никого не видел. Он словно помешаный, опять заботился обо мне, временами протягивая руки к моей шее и душил. И когда дело доходило до потери сознания, отпускал. А я так жалел, что всё таки не сдох. В изоляции я сходил с ума, стены сужались, давили меня, я был бы рад, если бы они меня расплющили. Но это был плод моей фантазии. Лампочки в комнате перегорали, а он даже не соизволил их поменять. Стал бояться темноты, больше чем смерти, она меня пугала, играла с моим воображением, заставляя тихо кричать и срываться. Рвал обои, сносил мебель, кулаками разбивал зеркала, всё, что когда-то было создано мной, я уничтожал. Это был мой первый срыв. Куромаку опять бил, как паршивого глупого котёнка, в итоге, начал исписывать маркером обои. Находясь на грани, я впервые приставил канцелярский нож к венам, дальше дело не сдвинулось. Ведь я был настолько слаб, что даже нормально не мог покончить с жизнью, боли боялся. Омерзительно, что даже в момент, находясь на грани сумасшествия, ты остаёшься тряпкой, не в силах помочь самому себе избавиться от мучений. Конец pov ℨøਮτนᶄ ‧͙⁺˚*･༓☾☽༓･*˚⁺. Меланхолик закрыл глаза ладошками, полосатые рукава оголили тонкие запястья, на которых красовались разной длины полосы шрамов, были ещё даже свежие. Любителя Чая охватил ступор, он ничего не мог сказать и просто смотрел на улыбающееся лицо, с котрого бурным потоком стекали горячие слёзы боли. Он почти сломался, грань треснута и даже самый прочный клей, не поможет ей вернуться в былое состояние. Ангел не сможет лететь с поломанными крыльями, он больше не сможет летать и будет только смотреть на полёт других. В любой ситуации, всегда есть тот, кто поможет. Как только состояние оципенения прошло, Данте сразу заключил в объятия Зонтика, прижимая Грустинку к себе всё крепче. Данте готов помочь ему, готов поднять ангела, что не сможет больше лететь. Готов поднять его на руки и использовав свои крылья, взлететь вместе с ним в небеса, а если, Голубоволосый будет считать, что он проблемный и не захочет принимать помощь своего друга. Бубновый Король исколечит себя до тех пор, пока не станет таким же, как и его товарищ и они просто будут смотреть вместе, как птицы улетают в тёплые края. А сами, оба побитые, оба лишённые крыльев, будут просто наблюдать... — Ты не слабый, Зонтик и ты не тряпка. Ты сильный, раз ещё держишь на себе подобный груз и ещё жив... — Тихо произносит Красноволосый, кажется, что он настолько прочувствовал боль Шестого, что и сам вот вот заплачет. — Может быть, но у меня теперь нет никакого желания жить.. — Теперь вместе с слёзками, начали выбиваться некие вои Трефа. Сейчас происходит то, чего он не позволял себе раньше, плачет, разрешая голосу производить всхлипы и крики. Сколько обиды и печали в нём накопилось, сколько колотых ран на душе и теле, сколько не зашивай, они всё равно будут кровоточить. И ничего нельзя сделать, кроме того, как утешить его тёплыми объятиями. Третий, всё так же обнимая Трефового Валета, ложится на кровать, начиная аккуратно гладить большими пальцами голубые локоны Меланхолика. Он ничего не говорит, а просто позволяет пареньку выплакаться, дабы облегчить душу. Один секрет Цитатник уже знает, а значит, он близок к тому, что «Мальвина» начинает ему доверять. Интересно, какие ещё осколки тайн он хранит...