Стань моим смыслом

Маленький, голубой комочек печали, продолжал источать солёные до горечи слёзы боли, уткнувшись маленьким розоватым носиком в чужую мужскую грудь. Только теперь уже негромко вздыхая, при этом продолжая издавать тихие всхлипы. Посмотрев со стороны, никто не видит в его состоянии чего-то серьёзного. Обычные люди могут свалить это на своего рода капризы или же хандру. И лишь проницательный сможет разглядеть в этой кучке странного поведения глубину. Глубину, что столь огромна и подобна размерам земного шара, что темна и мрачна, как дно морей и океанов. То что Данте обладал этой чертой, нельзя было точно сказать, но и то, что он не обладал проницательностью можно было поспорить. Скорее, он ей пользовался ради собственных интересов, если что-то, или кто-то привлекал его внимание, парень сразу цеплялся за него взглядом и наблюдал, наблюдал до тех пор, пока не надоест. И то, что он всеми силами сейчас цеплялся за Зонтика, тоже был его своеобразный интерес. Ему хотелось разгадать все тайны Трефового Валета, для самого себя выяснить так ли не серьёзны изменения «Мальвины». Итог просто пробил насквозь свинцовой пулей, то, что казалось таким не серьёзным, оказалось ещё той лужей из густой грязи в перемешку с навозом. А самое интересное в этой каше, была хрупкая стойкость Шестого, что буквально поддерживала его руки и держалась на старых грязных нитках, готовых порваться в любой момент. Его, хоть и потрёпанной, но смелости можно было только удивляться, ведь если об этом раструбить всему миру, люди только посмеются и скажут, что такие как он, больше способны избавить себя от страданий путём суицида, нежели терпеть эту мучительную пытку. Красноволосый стал ещё больше погружаться в нелёгкую жизнь Младшего, ловя себя на мысли, что копаться в чужих муках ему нравится, ведь даже он не мог представить, через что пришлось пройти Зонтику и сколько понадобилось сил, чтобы хоть кому-то доверить свою даже и одну тайну. Но что-то ещё было в этом хрупком мальчишке, у Цитатника появилось ощущение, что Меланхолик одел ему на шею поводок с ошейником и теперь потихоньку, заставляет Бубнового двигаться за ним. Но это тоже ему нравилось, было весьма занимательно, впервые у него разжигал кто-то такой интерес, а ещё, появилось желание. Желание поменяться с ним местами, дабы самому тянуть за этот поводок, тем самым заставить Зонтика следовать за ним, подобно собачонке за хозяином. А ещё, снова пробудившись ото сна, в душе поселилось что-то тёплое, напоминая собой пламя. Оно не было горячим и не обжигало, а скорее наоборот, оно просто распространяло тепло и просто грело. Признаться, даже такого спокойного человека, как Данте, это слишком злило, потому что «Огонёк» совсем не понимал, что с ним происходит. И всё это происходило в присутствии Голубоглазого юноши, нигде и не с кем больше. Из бурного потока посетивших мыслей, Правителя Сухвати вывело тихое сопение Шестого, что по прежнему уткнувшись в грудь Третьего спал. На что Старший улыбнулся, как много в себе скрывает этот комочек грусти, любопытство просто зашкаливало. — Всё же, когда ты не огрызаешься, кажешься гораздо милее — Рука Правителя Сухвати подползла к Голубичке, а затем нырнула вниз, цепляя согнутым указательным пальцем подбородок Шестого, а затем приподнимая. Взору сразу предстают закрытые глазки, веки которых слегка подрагивали. Были очень красивые длинно голубые ресницы, всё такой же маленький розовый носик, который принял на себя такой цвет из-за жидкостей, что выделяли глазки и нос во время недавних мгновений. Слегка приоткрытый рот, показывающий красноватого оттенка пухлые покусаные уже в который раз губы. Милая картинка. — И в кого ты меня только превращаешь... Чувствую себя так, будто становлюсь одержимым тобой. В голову лезут столько неприличных фантазий на твой счёт... — Голова Тряпочки под взглядом Данте, склонилась на бок, подбородок мальчишки соскользнул с пальца и упал на прежнее место, только боком. На что Любитель Чая глухо посмеялся, а затем тоже решил прикрыть глаза.

***

Утром Зонтик проснулся самым первым, за весь месяц он впервые смог поспать без того кошмара. Возможно вчерашний выплеск эмоций этому посодействовал, опомнившись, где он находится. Голубоволосый аккуратно встаёт и старается бесшумно слезть с кровати, дабы не разбудить товарища. Спустившись, на цыпочках под лёгкий шорох босых ног об ковёр, парень покидает чужую комнату, а затем не спеша идёт на кухню. Где сталкивается с самой "прекрасной" неожиданностью, а именно Куромаку. Тело Валета охватыват дрожь, а кожа покрывается мелкими крупицами гусиной кожи. Ноги предательски подкашиваются, начиная дрожать вместе со всем телом. — О, Зонтик. Тебя не было в комнате, ты так и не убрался у себя — На что Серый Кардинал, поварачивается к своему подопечному и расплывается в садистской улыбке. — Вот я влип... — По лицу от напряжения медленно стекает капелька пота, а Голубоглазый, мало по малу пошатываясь, делает неуверенный шаг назад. Кого он пытается обманывать? Сероволосый всё равно догонит, так ещё и изобьёт до потери сознания, чтобы не привлекал внимания. А если останется, то позволит ещё здраво помыслить. — Ладно... Давай только быстрее, тебе на работу нужно, а мне свалить побыстрее... Лежит в углу весь побитый и помятый, сжавшись в трясущийся от боли комок. И вправду, оставил в сознании. Только без какой либо помощи, половицы запачкались несколькими сгустками алой крови, извергаемые ртом Зонтика. Опять болит тело, кажется теперь на коже остались синяки напоминаемые собой каблучок обуви Коммуниста. Тихий кашель раздаётся по кухне, глаза снова на мокром месте, слезинки стекают медленно по щекам и увлажняют собой пол. Хриплые крики. Опять желание сдохнуть. И за что ему всё это? Зато опять умолчит... И перед глазами снова появляется этот надоедливый образ. Милая девочка с глазами цвета шоколада, а волосы длинные, тёмные как ночная мгла, волнистые, чем-то гафре напоминают. Украшеные на затылке двумя заколками в виде голубых бантиков. Её одежда составляет плащ, напоминающий цветом свитер Плаксы, что украшал шарф бардового цвета в чёрную клетку. — О чём печальна так душа?  Почему похоже на расстройство?  Когда за чувствами скрыта глубина,  А за глубиной большое беспокойство.  За беспокойством спрятан свет,  Но он застрял в оковах тьмы.  Пройдёт тогда немало лет,  Способен ли ещё выход найти?  За светом таится чистота,  А в чистоте простые чувства.  Но ими так легко управлять,  Что когда сломаешь, будет грустно.  Сломать чувства — сломать личность.  Пустым останется он навсегда,  На лице всегда будет играть безразличность И вернуть не получится уже никогда.  Никто не будет себя в чём-то винить,  Может скажет, что всё ерунда.  Да, приходилось ни раз его пилить,  Только то что молчал, уже не их беда… — Это стихотворение, он когда-то зачитывал этой девочке, что сейчас своим тоном высмеивала горе Меланхолика. Жаль, что эта лишь плод его воображения, ведь Шпилька, которую он знал была доброй и она никогда не стала бы издеваться, над своим названным старшим братиком. — Чёрта с два... Завались... — Раздражает, очень раздражает. Мерзкая, грубая мелочь, жалкая пародия, что никогда не сможет стать той самой девочкой, ведь её уже нет в живых. — Братец Зонтик, но не от дождя. Я же твоя сестрёнка, тебе не стыдно так говорить с 8-летней девочкой? — Голова так называемой "Шпильки" наклонилась в бок, на что она сразу улыбнулась. Бесит... Как же она его бесит... — Заткнись... Заткнись... ЗАТКНИСЬ! — Словно сорвавшись с цепи, «Мальвина» поднимается на ноги и кидается на девочку, надеясь рзвеять иллюзию. Но в итоге натыкается на стеклянный буфет с красивой посудой, который не может распознать. И просто начинает разбивать его руками, видя перед собой, только ту самую 8-летнюю малышку. Руки разбиваются в кровь, осколки стекла впиваются в костяшки пальцев. Кусочки посуды разлетаются в стороны, попадая на мальчишеское лицо и царапая щёки. Душа бьётся в истерике, с целью избавиться от этого полюбившегося ему образа. Эмоции превратились в ураган, смешавшись с ненавистью, печалью и осознанием, превратив их в неконтролируемую силу. Зонтик пришёл в себя, лишь после того, как полностью поколечил буфет. На лице было полное непонимание, руки тряслись, будто бес вселился, глаза были наполнены бешеным испугом. — О, нет... — Глядит на собственные руки, что покрылись кровью, а затем закрывает ими лицо, опять срыв. И теперь по комнате снова разносится крик, сильный, громкий и как-то всё равно, если услышат, им всё равно было пофиг и будет так же. Опять один, всегда один, в душе бесконечно один...