Скрипичный мотив

Когда пола плаща взметнулась над ним, словно крыло гигантской летучей мыши, Альфред на мгновение замер. Сиреневый бархат, от коего слепило глаза, объял его, завернул в вихрь искр и складок, и на плече умостилась обтянутая перчаткой рука. Ледяная даже сквозь ткань, с пугающе длинными пальцами, она ощущалась совсем не так, как кисть Сары: ее изящество было холеным и цепким, уверенным в противовес живой нежности. Отчего-то Альфред знал: дернись он — и ладонь сожмется до синяков. Берта фон Кролок — более энергичная, чем граф-отец, и не менее статная — повела его к сводам замка. За десяток шагов Альфред понял, сколь маленький и беспомощный рядом с ней. Она была невероятно высокой и, он полагал, фигуристой. Под парчой очертания скрадывались, однако он чувствовал силу, накрывшую вместе с плащом. В Саре этого не было — Альфред помнил хрупкость плеч под ладонями, помнил румяную щеку в дюйме от собственных губ. Чтоб оценить алебастр щек Ее Милости, ему бы пришлось встать на цыпочки. Он был ниже на целую голову. Помогая эрбграфине раздеться, Альфред догадывался, что больше мешает, но она встретила его неуклюжесть ласковым снисхождением. Справедливости ради, плащ был всяко легче профессора, так что мальчик не пошатнулся, когда вещь осела у него на руках. И прежде чем они разошлись, он был награжден поцелуем — губы наметили прикасание прямо по центру лба, притом его обдало чем-то тлеюще-сладким — с пожеланием сбыточных сновидений.

***

Сара, плескавшаяся в графской ванной, не скрыла неудовольствия. Обнятая пеной, будто россыпью жемчуга, и ароматом экзотичных цветов, она явно ждала другого — своего благодетеля; руки, которых Альфреду не довелось согреть поцелуями, сжимали новую губку. Но сведенные брови и сморщенный носик делали ее лицо невозможно хорошеньким, и он не сознавал ничего, кроме стремления уберечь ее ото зла, коим жил, казалось, весь замок. И, если честно, бессильной досады, потому как упрямства ей было не занимать. Он потерял расположение Сары, не успев насладиться, а теперь бедняжка, одурманенная вампирскими чарами, вещала о бале и хвастала платьем — багряным, как еще не пролитая кровь, и расшитым блестящими черепами. Не услышав ни мольб, ни доводов, она выставила мальчика вон — конечно, он не посмел ни на чем настаивать. И хотя ее смех звенел мелодичными переливами, а вид голых плеч был более чем привлекателен, Альфред не нашел себя взбудораженным, как вечер назад, в трактире. Надежда трепыхалась где-то у горла, спешка не давала завыть от отчаяния, но он, изнуренный, был к тому близок. Поэтому, не дозвавшись профессора, с таким прилежанием взялся за первый попавшийся томик: любовная лирика должна была приободрить. Давно не державший книг, отличных от монографий по мистике и фольклору, Альфред зачитался. Бормоча вслух наивные многостишья, повторяя строку за строкой, он верил все крепче: это о них с Сарой. Перекатывал рифмы на языке, вдумываясь в метафоры: за свое счастье, зыбкое и невесомое, как светлый ангел, стоило побороться. И ангел с ореолом медных кудрей непременно бы его принял — тысячу слов заменил бы один поцелуй. Полустертые вензеля на пожелтевших страницах сулили чувство, сравнимое со скрипичным мотивом. Словно по волшебству из ванной раздалось пение. Высокая чистая нота, прекрасная в своей незатейливости, от которой у мальчика сжалось сердце. Так пела его любовь. Он зашел в комнату — и обомлел. Возле ванны, опираясь о раму помутневшего зеркала, стояла Берта фон Кролок. Об улыбку ее можно было порезаться: зубы смотрелись остро, ровные и фарфорово-белые, и обещание боли мерещилось в нормальной длине клыков. Объяснялся цвет губ помадой или чем-то иным — тем же, что утончало нос и углубляло тени под веками, а глотку терзало жаждой, — Альфред предпочел не знать. По крайней мере, она не гневилась. Облаченная в атласный халат, Берта, верно, готовилась к омовению: узел пояска был ослаблен — края разошлись, подчеркивая декольте. Ткань порхнула б к ее ногам, обнажив стройность кладбищенской статуи, гордую и бездыханную, лишенную теплоты. Гладь волос заструилась бы по спине, пряча бережно крылья-лопатки, стекла по абрису бюста — на нем оставило отпечаток кружево, и тем же узором были отмечены бедра, свободные от чулок и подвязок… — Прошу прощения, — опомнился мальчик, сбрасывая оцепенение. Был то гипноз, приписываемый вампирам в некоторых легендах, или зловещая красота, сказать он не мог. Одно понял точно: в самом жестоком и эротичном кошмаре ему не пригрезилось бы, как он вонзает эрбграфине кол меж грудей. — Постой, — велела она. Судя по тому, как дернулся уголок губ и вскинулась навстречу рука, Берта забеспокоилась сродни хищнику, чья жертва имела шанс ускользнуть. Увы, воспитание не дало Альфреду этим шансом воспользоваться — с плохо скрываемым страхом он повернулся лицом к эрбграфине. — Ты должен остаться. Ее тон был миролюбив, но стальные нотки пригвоздили мальчика к месту. И взгляд пронизывал так, что, имей он чуть меньше смелости, — у него бы подкосились колени. Зелень радужек была неестественно светлой, будто годы как выцвела, однако не помутневшей. И в целом для той, кого этим днем он навестил в древнем склепе, Берта вела себя до непристойного живо. На секунду весь мир померк: пред лицом взметнулись лавандовые рукава. Ткань прилипла к щеке, наэлектризованная, как паутина, и мальчик рефлекторно отпрянул. В голове возник образ летучих мышей или призраков, несметной их стаи. — Отчего ты так бледен? — вопросила она, дотрагиваясь до макушки своими жесткими, гибкими, костлявыми пальцами. Участие почти подкупало — Альфред бы в него поверил, если б не самодовольство в глазах. — Ты болен, chéri? — Вовсе н-нет, благодарю, Ваша Милость. — Однако отдых тебе бы не повредил. В моих покоях. Берта въявь смаковала момент, забавляясь его пародией на улыбку. Дань вежливости, оттягивая неизбежное, распаливала аппетит. — Я слышал, намечается бал? Он никогда не был хорош в поддержании разговоров, или переводе тем, или, на худой конец, умении сгладить неловкость. Эрбграфиня, впрочем, оценила его попытку. — О да! — с энтузиазмом подтвердила она, перемещая кисть с затылка на талию, а второй ловя потную от испуга ладонь. Альфред не мог не отметить, сколь Берта с ним деликатна: она не сомкнула хватку, лишь держа на своей и поглаживая большим пальцем. — Музыка, свечи, вино… ты кружишь со мною в вальсе. И она повела, прижимая теснее, едва не уткнув в вырез бюста. С первого па он прочувствовал феноменальную легкость и грацию. Совершенно растерянный, он не путался и не падал за счет того, что Берта его практически волочила, то покачивая в руках, то отталкивая — чтобы снова поймать. Открытое вниманье к себе, рельефность женского тела, запах парфюма, какой-то землистый, сопрелый, вынуждали пульс участиться — пуще, чем вечером ранее. По счастливой случайности застав в ванной дочку трактирщика, прелестную и обнаженную, от шока забывшую даже смутиться, мальчик опешил. Взор его обратился к ее лицу — глаз ярче и губ капризнее он не знавал — и локонам, потемневшим, тяжелым от влаги и восхитительно рыжим. Уже ночью, маясь без сна и возвращаясь мыслями к волнующему эпизоду, он обнаружил, что запечатлел много больше. У Сары была лебединая шея, плавный контур ключиц и округлые груди, которые бы наверняка уместились в его ладонях. Под кудрями, льнувшими к распаренной белизне, сосков видно не было, но фантазия подсказала, что они светло-розовые и набухшие. Роскошные формы Ее Милости, не утянутые в корсет, трепетали аккурат перед носом; халат не был запахнут туго — Альфред боялся, как бы они не вывалились. Ему стало жгуче стыдно за свое опасение сразу, как оно появилось: хватило же наглости об этом подумать, еще и вообразить… Пусть не приподнятые за счет шнуровки, они были выразительней, чем у Магды, колыхались упруго при всяком движении. И было в оттенке кожи нечто таинственное, пробуждающее интерес вперемежку с тревогой. Не сравнимый ни с лепестком пиона, ни с персиком, он отдавал в посмертную синеву — неприступную и вместе с тем чувственную. В ложбинке ютилась лиловая тень — такая же, как под скулами. Вероятно, соски, твердые под атласом, имели цвет безжизненный, загустелый, как кровь в жилах трупа, но не были безразличны к ласкам — на холод ведь они реагировали. Альфред остерегался поднять глаза: эрбграфиня фон Кролок все бы в них прочитала, оскорбилась или того хуже — посмеялась. Он не питал иллюзий насчет своей привлекательности — ему хотелось продлить момент любопытственной близости. Пожалуй, он был зачарован, раз его прекратила заботить статичность туманной угрозы, и мраморные ладони, и плотоядность в чертах. Ее волосы, благородный шелк, щекотали ему лицо, когда она склонялась над ним, замирая после резкого выпада. Тогда он все-таки отмечал заточенные углы, из каких состояли ее ключицы, и впалые дуги меж ребер — такого при столь мощной комплекции было быть не должно. Украдкой смотрел на довольно полные щеки — взамен румянца натыкался на сумрак. Зато смех ее серебрился и сверкали в улыбке зубы, пока она направляла себя обежать. Рука, обвивавшая талию, скользнула ниже — он едва сдержал писк изумления. Ногти Берты были словно клинки с грифоновым искривлением, пальцы же оказались чуткими и игривыми. Почему-то он не возмутился, даже встретив ее ухмылку. — Как ладно ты сложен, — промурлыкала эрбграфиня, не спеша убрать ладонь с ягодицы; невесомый шлепок последовал вскоре за сжатием. Альфред чуть не выронил книгу — за секунду до этого сборник был выхвачен властной рукой. — Ах, что здесь? Она отошла от него и, глянув через плечо в жесте естественного кокетства, принялась листать — в том крылось задорное нетерпение. Альфред наблюдал осанку, неколебимую и степенную, и волны белого золота, коим сияли пряди; не видя лица, он знал, что она веселится и глаза у нее горят, а зрачки расширены, как у дразнимой кошки. — С-стихи, — запнулся на единственном слове. Берта с чувством захлопнула книгу, утомившись шуршать страницами, и лишь ветхая их шершавость смягчила звук. Чтобы вздрогнуть, впрочем, Альфреду хватило и этого. Безмолвно он проследил, сколь текучи ее шаги, и вроде бы сам отклонился, подставляя ухо, — шепот тронул кромку незамедлительно: — Какой большой секрет: кто-то влюблен. Чье-то маленькое сердечко усиленно бьется. Почудилось на мгновенье — разумеется, только почудилось, — что губы коснулись мочки, но вздох, в коем томность смешалась с голодом, Альфред надумать не мог. Он ощутил себя кроликом в кольцах боа, не торопящихся сжаться, и — помилуй, Господь — отнюдь не страх его мучил. Точнее, то не был страх в неразбавленном виде: щеками и шеей он розовел, проклиная себя и втайне мечтая, что Берта найдет его скромность приятной, если не соблазнительной; ладони вспотели и челка прилипла ко лбу, а сердце и впрямь стучало как ошалелое. Она приникла к нему со спины, обхватила за плечи; пышный бюст вдавился в лопатки. Ни ударов сердца, ни имитации вдохов и выдохов он не осязал. — Полагаешь, Сара чахнет в объятьях отца? Ужели хочешь высвободиться из моих? Ее голос звучал интимно и вкрадчиво, ее тон обволакивал, и Альфред позволил себе усомниться, что нужен ей в качестве ужина. Она не высасывала из него тепло — грелась, устав от угрюмого склепа, и разрешала собой любоваться вопреки мерам приличия. Она была к нему милосердна, не набросившись, как вампиры из жутких сказаний. И пускай ее рот был непростительно близко к его беззащитному горлу, пускай губы темнели не чище остывшей крови, всей собой она внушала ему блаженство. Альфреда манили тоска и нежность, копившиеся веками. Поцелуй в прядь волос послужил самым верным ответом.