Скрипичный мотив

Мечтая о ночлеге, ванне и плошке супа, Альфред не знал, какую заслужит роскошь. Продрогший и изнуренный, он и обитель зла посчитал избавлением — в замке, по крайней мере, ноги не вязли в снегу. И хотя дыхание Берты пробирало не хуже, чем вьюга, а пальцы легли на плечо будто изморозь, он был рад принять заботу без возражений. В конце концов, у него не осталось выбора — да и вряд ли он когда-либо им обладал. Путь к замку, с учетом изысканий профессора, был лишь вопросом времени, а побег юной дочки Шагала сдвинул все на пару-другую дней. Сара… Как могла она, хрупкая девушка, в затертой дубленке да сапожках на босу ногу, ринуться в это место? Резные ворота Альфред впотьмах едва не спутал с кладбищенскими; внутри царила гнетущая тишина — замок не спал, но прислушивался и присматривался. Чтобы уснуть в таком, нужно было иметь бесстрашие — или свинцовую, смыкающую веки усталость. Альфреду было не привыкать спать на полу или, свернувшись калачиком, в кресле: они экономили на гостиничных номерах, а в трактирах дела с комнатами обстояли неважно — единственная кровать доставалась, само собой, старику. Тогда мальчик сетовал на сквозняк, не говоря о затекших лопатках, — сейчас он и сам желал, чтобы их с наставником не разделяли. Он готов был уснуть, где стоял, озаботившись только, что спрятал крест под подушку; он и бровью бы не повел на храп профессора. По закону подлости хозяева оказались щедры, а слуга расторопен. Покои им выдали смежные, но вряд ли б их это спасло в случае внезапной угрозы — хоть одному из них, хоть двоим. У Альфреда мелькнула мысль напроситься в спальню к профессору — и стыдливо исчезла, не получив развития: на подходе к комнате его окликнула эрбграфиня фон Кролок. Берта. Само имя, емкое и благозвучное, говорило о том, сколь нареченная им великолепна. Она уже высвободилась из верхних одежд и явилась в домашнем платье — простого кроя, без кринолина и бантов, но богатом, точно сшитом на бал. Узор ткани был соткан из лунного света и лиловых соцветий; рюши волнились празднично на рукавах. Впечатление внушала фигура — Альфред не обманулся в догадке, что эрбграфине есть, чем сиять. Шелковистые пряди ниспадали на грудь и на спину, и блики свеч стекали по ним так плавно, что хотелось коснуться — и сразу отдернуть пальцы: не смел он тревожить ту, кто в своем облике имела стать божества. Ее шея была изящна, но не до хрупкости, и в линии плеч не таилась покатая вялость. Блеск каменьев вдоль бюста, массивные перстни, тонкость запястий — ослепленный и очарованный, мальчик задеревенел. Он боялся поднять лицо и встретиться взглядами, а роста хватало смотреть аккурат в декольте. Корсет, ужав плоть, подчеркнул ложбинку, пролегающую меж грудей. Альфред явно погорячился, когда воскликнул, что у Магды они огромны. Даже самая глухая шнуровка, даже слоеный, как торт, наряд не скрыли бы этот объем. — Забыла дать тебе сорочку, ami, — улыбнулась, прищурившись, Берта. — Отдыхай с удовольствием. Ее силуэт истаял в конце коридора, а мальчик еще с минуту изучал темноту. Небрежное совершенство, с коим Берта оправила волосы, и покачивание бедер в походке — все воплощало женственность. В Саре, чьи формы едва округлились, она лишь давала ростки; Шагал была нетерпеливой и резвой, бесхитростной. Увлечься сравнениями ему не позволил факт, что к комнате прилегала ванная. Куколь был любезен набрать воды — тело заныло от созерцания пара; по бортику, примыкающему к стене, пестрели флаконы и склянки. Слишком бдительный, чтобы не запереться, и слишком измаянный, чтобы сложить вещи, а не побросать, он со стоном блаженства плюхнулся в ванну. Мышцы свело, мурашки скопились вдоль туловища — крупные и колючие. Но вскоре Альфред согрелся, и их сменила расслабленность. Он отмокал, постеснявшись брать пену, соль или эфирное масло, обрадованный бруску мыла и губке. Всласть наплескавшись, замотался в громадное полотенце. Пожалуй, он испытал нечто близкое к счастью — и собирался приумножить эффект. Сорочка, одолженная Ее Милостью, легла в руки батистом, воздушным и дорогим, — мальчик поколебался, прежде чем в нее облачиться. После отметил: горловина украшена кружевом, подрез застегнут на десяток жемчужных пуговиц. А еще там были нагрудные вытачки. Отчего-то сделалось совестно, будто он за хозяйкой вещи подглядывал. И все же не смог не представить, как ткань облегает бюст и струится к точеным ногам. На тележке стоял остывший, но по-прежнему вкусный ужин. Особенно славной была похлебка без чеснока, от избытка которого Альфреда уже мутило. Кровать белела свежезастеленной простыней. Эрбграфиня пожелала ему сбыточных снов — он чаял провести ночь без них: опасался кошмаров. Уснул раньше, чем голова коснулась подушки. И хотя то был крепкий глубокий сон, часть его, неуемно мнительная, старалась поймать каждый шорох. Это его и спасло. На пороге выросла тень, имевшая женские очертания, — Альфред мимолетно подумал: Сара. Но Сара была невысокой, обладала кудрями и звонкостью; она заявила бы о себе со свойственным людям шумом — шагов ли, дыхания. И, напуганная осознанием, в чьих объятьях ей предстоит вальсировать на балу, ищущая защиты, она бы не источала умиротворенной прохладцы. Альфреду вмиг стало ясно, кто потревожил вожделенный покой, однако он растерялся — не нырнул рукой под подушку за колышком и распятием. Даже не дернулся, обезволенный, не умеющий сбросить сонное марево — и почему-то совсем того не боящийся. Его сердце затрепыхалось, но чувство было далеким от удушливой паники. Эрбграфиня сменила платье: теперь эталон изгибов подчеркивала органза — парящая, прозрачная до безбожного. Корсета на стане не было, и ткань, колышась, создавала эффект, будто грудь не бездвижна. Складки юбок, пышных, как розовое цветение, скрывали — в кокетливой, шутливой манере — наготу стройных ног. Одного взора хватило, чтобы понять: одежда была призвана не прятать, но оттенять все эти прелести. Альфред, не осмеливаясь ни рассмотреть, ни зажмуриться, ощутил вину и гордость за то, что́ ему дозволено видеть. Босые ступни едва опускались на мрамор — столь легок был ее шаг; ей не претил безжизненный холод камня. Альфред учуял затхлое дуновение, пробивавшееся сквозь гиацинтовый шлейф, и все-таки шевельнулся, освобождая место. Она порхнула к нему в постель: — Какая радость от вещих снов, коли они неприятны? — ладонь ее, точно покрытая наледью, гладкая, легла на щеку. — Вечером страх омрачал твое хорошенькое лицо. Так не пойдет. Пальцы остудили румянец и поднялись выше, зарылись в челку. Перебирая пряди, она смотрела Альфреду в глаза — он обмирал, плененный. Он не то что не мог воспротивиться — не хотел. Его неопытное, глупое тело реагировало крайне чутко на само присутствие женщины. Сорочка и одеяло не были препятствием для искушения. Ее близость, порочная и беспечная, покорила его всецело — в этом она отдавала себе отчет. Потому, верно, он и не изумился, когда кисть Берты пауком заползла в горловину. Только выдохнул шумно и отметил учащенное сердцебиение. Эрбграфиня гладила ему шею, ключицы, попутно расстегивая подрез, а он не находил в себе сил перехватить и расцеловать ее руки. Она склонялась над ним все ниже, лаская выступы ребер, контуры вен; рукав на левом плече приспустился. Альфреда обуял сладкий ужас пополам с предвкушением: спади ткань еще — откроется грудь. В болезненно жарком, сбирающемся внизу живота ожидании этого он бы себе не признался, но нечестивая мысль упрочалась, подогретая благосклонностью Берты. Оголившееся плечо ее ничуть не тревожило, как и просвечиваемость органзы, и ладонь под сорочкой Альфреда была деликатно-настойчива. Ее пальцы теряли стылость от контакта с человеческой кожей, однако мальчик дрожал, не обманываясь насчет силы и приданной ногтям остроты. Может, эрбграфиня не следила за модой, отрезанная от всего мира, заточенная в замке в румынской глуши, а, может, шла ей наперекор, мягкому овалу предпочтя форму стилета. Или вовсе не контролировала того, что досталось в посмертии… Солнечное сплетение, плотное и уязвимое, запульсировало под изучающей кистью — само средоточие жизни отзывалось вампирше в руку. Она могла бы вдавить ее в прогалину ребер, безжалостная, и вместе с дыханием выпить мучительный хрип — по счастью, сбывалось не все, о чем Альфред фантазировал. Она могла бы продолжить, хотя в том было мало удобства, — куда проще добраться до самого пылкого и беззащитного, задрав кружевной подол. Но Берта не торопилась уличить его в сластолюбии, и ему оставалось втянуть живот на тот случай, если кисть сдвинется. Там, где у многих юношей его лет рисовались мышцы и плоть натягивалась эластично на пики костей, под пупком и в области таза, он до сих пор избавлялся от детского жира. Это все же произошло. Она отстранилась, чтобы откинуть шелка волос: те, будто змеи, лизали Альфреду щеки и загораживали ей обзор. Вскинула руку — вслед за ней шелохнулись складки, качнулась грудь; мальчик гулко сглотнул, пронзенный тем, чему не дал бы названия и объяснения. И когда собралась вновь прильнуть к распахнутой горловине, рукав предательски соскользнул. Берта не изменилась в лице, очевидно, спокойная за свою неприступность, владеющая ситуацией и без пяти минут — жертвой. Вопреки тому, чтобы вернуть ткань на место, она повела плечами, обнажая их оба, за ними — грудь. То была грудь гранитного изваяния: идеально круглые полушария, полные и матово-белые. Альфред смотрел, разучившись моргать, обольщенный — и столь же напуганный. Этот страх был сродни экзальтации; он боялся не втянутых до поры клыков, не собственного оцепенения и не ладоней, заключивших в плен его руку. Он был так стыдно, так ярко взволнован, он понимал, что его настигает интимное потрясение — позорно короткий, незабываемый первый опыт. Ладонь, объятая льдом некрополя и им направляемая, оказалась под ключицами Берты. Чужой прихотью Альфред двинулся дальше — вдоль пергамента ее кожи, поперек прутьев грудной клетки. Эрбграфиня словно бы упивалась им, так и не вгрызшись в шею, смакуя его застенчивость и любопытство, его беспомощное восхищение. И мальчик в нем почти захлебнулся, когда кисть прогнулась, огибая левую грудь. Будто со стороны наблюдал, как раскрытые пальцы пытаются охватить ее всю, как приятно-тяжел ее вес и как мертвенно она голубеет. Посеребренная комолой луной, плоть мерцала скорее призрачно, чем обескровленно. Напряженный сосок ткнулся ровно в середину ладони. Разрешение — приказ — использовать и вторую руку эрбграфиня дала безмолвно. Он подчинился, робкий и благоговеющий, с промедлением; упругость, овеянная сыростью склепа, заставила дрогнуть не только ладонь. Его сердце, дотоле притихшее, застучало кощунственно резко, наверняка дразня безупречный слух Берты, и внизу все свело. Но об этом Альфред не думал — он думал о том, что ублажает скульптуру, коей до́лжно бы тлеть. Что груди, не умещающиеся в растопыренных пальцах, могли бы под ними просесть, склизкие, рыхлые, вскормившие могильных червей — не ребенка. Что соски, поймай он их поочередно губами, брызнули б сукровицей. Плоть в руках была тугой, бархатистой, и бисер пота не проступил на лилейном лице, тогда как сам Альфред взмок, извиваясь под ласками Берты. Она всем была хороша, возвышаясь и помыкая. Забавлялась, щекоча коготками сквозь батист и гипюр. Ее взгляд сверкал инфернально; ее нос, слегка ссохшийся, как у всякого мертвого, не имел воскового налета; наконец, ее алчные губы… — М-можно Вас… поцеловать? Голос подвел, испорченный неловкой запинкой. Вопрос повис между ними, застав обоих врасплох. Но вампирша не выглядела возмущенной — ее брови надломились растроганно, и, кивнув, она подалась вперед; рот приоткрылся. Альфред обвил ее шею, коря и хваля себя одновременно, что не сдержал порыва. Это было наивно и искренно, и, уповая на снисходительность, он накрыл ее губы. Она была талой на вкус. Талой, как снег по весне, умывающий мемориальные плиты. Капель, срываясь с крестов, оплакивала цветы — земля для них была слишком промерзлой, гиблой. Точно такой, как язык эрбграфини, вторгшийся мальчику в рот. Растравленная его неумелостью, чудовищно нежная, Берта душила его поцелуем — он послушно давился всхлипами и слюной. Он поил ее придыханием, с коим мог бы сознаться в чувствах, нужных ей всяко меньше, чем… кровь. О том намекнул укол, когда Альфред задел языком чужой клык, — и, пораженный, лишился их до свершения непоправимого. Его разбудили полуденные лучи, проникавшие сквозь портьеры. Альфред на пробу зевнул, потянулся — тело казалось ватным. Отчего-то накатывало измождение, хотя он не помнил, когда в последний раз высыпался. То, что в ванной пробудет дольше обычного, он заметил не сразу. Квелый и безучастный, практически не смутился. В жар его бросило мгновением позже: сон, повинный в таком состоянии, возник перед внутренним взором. Однако стоило поторапливаться, если он хотел спасти Сару, — рассуждать о другом было некогда. Альфред вскочил с постели с решимостью, которой не ощущал, но к которой стремился. Отодвинул подушку, чтобы забрать распятие, — и тут ему вконец поплохело. Вместо единственного оберега его ждали мертвые путы.