Монистовый звон

***

И хорошему, и плохому трудно избежать людской молвы. Слухи о том, что сам Император выдвинулся в путь в Иньчуань — бывшую столицу Тангутского царства, передавались из уст в уста среди жителей Поднебесной. И каждый удивлялся, строил свои теории и догадки. Что за переговоры будут вестись между монгольским ханом и сунским императором на захваченной территории? Придворные чиновники все пытались отговорить молодого правителя от принятия, на их взгляд, столь опрометчивого и опасного решения. Однако Цзеу-цзюнь не стал менять планы и в последние дни весны отправился на земли павшей под натиском его войск еще в зимние месяцы Западной Ся. Поговаривали, что покончить с варварскими набегами и захватить государство тангутов было вовсе не решением императора, а новоявленного тэцзиня — ближайшего советника. Сплетни мигом разлетались по дворцу, а после и по всей столице, что тэцзинь этот — подосланный лазутчик. А уж кого… То было дело второстепенное. Кто бы что не говорил, но победу праздновали все, чествуя Императора. Тогда небо озаряли огни янхуа еще долго после Нового года. Когда войско, возглавляемое генералом Цзян Ваньинем, вошло в разрушенный Иньчуань, бывшая тангутская знать пыталась бежать, но для них было уже слишком поздно. Кровавая резня кончилась лишь на следующий день — генерал приказал взять в плен выживших аристократов, а простых людей отпустить. Но даже сгоревшие дома люди не спешили покидать. Правду говорят: «дома и тысячу дней прожить легко, выйдешь из дому – и час трудно». А в столице империи в это же время старый не по годам Лань Цижэнь ушел на покой. Чиновничья свора разделилась. Кто-то злорадствовал, претендуя наконец занять выгодное место под солнцем, а кто-то печалился, со страхом гадая, к чему же это все приведет. Циньван не сказал даже царствующему племяннику куда отправится и чем будет заниматься. Но этого и не требовалось. Цзеу-цзюнь знал, что в любой нужный момент найдет дядю в одном из павильонов Облачных глубин — живописной императорской резиденции в горах. А какие только домыслы и слухи не окружали образ нового императора? В особенности те, что касались дел любовных. Вот, например, кто-то утверждал, что поредевший за время правления Цинхэн-цзюня гарем переполнился молодыми красавицами. Говорили, что две или даже три из них уже ждут появления на свет маленьких наследников. А среди незамужних девушек и замужних женщин Баньляня ходила прекрасная легенда о том, что Император полюбил некую деву, которую встретил в Холодном дворце, — Минсинь. И сделал ее своей женой, преклонив колени в Храме Предков. Вымысел или нет — судить некому.

***

Не Минцзюэ прибывает на три дня раньше. Цзунхуэй, гнавший лошадь без надобности, сердится, но не высказывает собственное негодование вслух. Он уже давно перестал раздумывать над тем, что же творится в голове Великого хана. Только Вэй Усянь, видно, догадывается о чем-то. Вертится вокруг и улыбается своей всезнающей улыбкой. А рядом с ним белый призрак. И, Цзунхуэй может ошибаться, но, кажется, это бледное создание тоже испытывает то, что обычные смертные зовут «радостью». Полуразрушенный дворец убитого тангутского правителя встречает их копотью на стенах и высокомерным видом бывшего телохранителя тайцзы. Спустя трое суток у ворот, переставших выполнять свое назначение после разрушения части крепостных стен, показался отряд сунских войск. Об этом Минцзюэ доложил темник. — Цзеу-цзюнь вошел в Иньчуань. Великий хан на мгновение оцепенел, нерешительно взглянув на подчиненного. Да, он не видел Сичэня, теперь прозванного Цзеу-цзюнем, около года. И теперь почему-то казалось странным вновь встретиться. Встретиться в совершенно другом статусе и обстановке. Теперь Лань Сичэнь не плененный тайцзы, а Император. Теперь вокруг не дворцовый комплекс Каракорума, а захваченная сунскими войсками столица тангутов. — Великий хан? - Вэй Усянь удивленно склонил голову. — Его встретит тот Цзян Ваньинь, - коротко сказал Минцзюэ. Про себя ему захотелось рассмеяться. Помнится, именно тайцзы, прерывая ласки, рассуждал о невыгодности похода на Западную Ся. Перенаправлял взгляд хана с Иньчуаня на северо-запад. «Тангуты остаются данниками вашей империи, Великий хан, они не взбунтуются. Полное их подчинение можно отложить. Куда важнее…» - так говорил Лань Сичэнь, водя по раскинутой карте своими длинными и изящными пальцами, которые хотелось поцеловать, облизать, сделать все те вещи, что оставались их маленькой тайной, которую они даже не думали скрывать. Скорее, не думал сам Минцзюэ. А что до тайцзы, то он так и остался непостижим. — Какое решение вы примете? - спросил все еще стоящий напротив темник. — Для начала требуются переговоры. Сичэ… сунский император не просто так просил о них, - на деле, все, что касалось Его, вводило в замешательство хана. Ему было необходимо обдумать сложившуюся ситуацию и дальнейшую перспективу, но мысль об этом небожителе не давала покоя. Он обещал себе, что они не останутся в зале одни. Иначе дипломатические отношения перейдут в иную ипостась, где кто-то из них окажется разложенным на этом длинном каменном столе. — Вэй Ин. Лань Ванцзи, вошедший в помещение, должно быть, уже знал о прибытии брата. Ланьский наследник, несмотря на безукоризненные манеры, не соблюдал субординацию в присутствии Великого хана. Казалось, он в принципе игнорировал существование кого-либо в Каракоруме, кроме темника и Вэнь Цин. Понять этого юношу Минцзюэ даже не пытался. — Лань Чжань, ты пойдешь к брату? - повернулся к нему Вэй Усянь, обрадовавшись появлению пленника, ставшего близким другом. Или любовником. Минцзюэ для себя решил, что скорее второе. Тот кивнул. — Великий хан, - темник поклонился и вышел из комнаты вместе с тайцзы.

***

Сердце бешено заколотилось, как в те моменты, когда болезнь снова давала о себе знать. Тогда лекарша просила оставить все дела, удалиться в покои и принять приготовленный ею настой из целебных трав. Однако сейчас осуществить ставший привычным ритуал было невозможно. И, кажется, этого не требовалось, ведь поводом для учащенного сердцебиения стал не недуг, а вошедший в подготовленный зал для переговоров Лань Сичэнь. Как хорошо, что они были не одни. Или не очень хорошо. Минцзюэ не мог оторвать взгляд от такого знакомого, но в то же время забытого и отличающегося от прежнего образа. Цзеу-цзюнь — этот титул ему невероятно подходил — с вечной легкой улыбкой просветленного оказывался все ближе и ближе. Золотые парадные одеяния необычно смотрелись на том, кто прежде носил скромное для императорского сына белое или, реже, синее ханьфу. Необычно, но слишком прекрасно для того, чтобы задаваться вопросами надобности подобного церемониала. — Великий хан Монгольской империи, приветствуем вас на Наших землях, - в первой же фразе Лань Сичэнем были отмечены две важных детали: Империя Сун по-прежнему данница монголов, но тангутские территории делить он не намерен. — Цзеу-цзюнь, - Минцзюэ повторил короткий и сдержанный поклон. — Великий хан, - раздался за спиной сунского правителя голос. По правую руку от императора стоял невысокий мужчина в чиновничьем головном уборе. Хан прежде не обратил на него внимания, но, присмотревшись, с удивлением осознал, что перед ним никто иной, как Мэн Яо. Тот самый предатель отчего-то сбежавший, скрывшийся в степи, о котором он и не слышал после. — Мэн Яо? - Минцзюэ оглядывает того с головы до ног, не понимая, как вышло, что тот оказался чиновником при дворе Цзеу-цзюня. — Не украл ли я вашего помощника? - виновато спрашивает Лань Сичэнь с долей насмешки. Хан не отвечает. Он все еще не простил самовольно покинувшего его служащего. — Боюсь, возникло недоразумение, однако его следует прояснить, - примирительно начинает Цзеу-цзюнь, поглядывая на слегка стушевавшегося Мэн Яо, — Во время вашей болезни, Чифэн-цзюнь, Господин Мэн просил об отставке вашего брата и тот позволил ему покинуть Каракорум. Он сожалеет о том, что поступил подобным образом. Позже, в Баньляне, боги свели нас снова, когда Господин Мэн прошел последний этап экзаменов. Именно благодаря ему мы сейчас находимся здесь. Вклад Мэн Яо в победу над тангутами сложно преуменьшить, ведь стратегия наступления была разработана им. Совсем недавно Нами был присуждён титул тэцзиня вашему бывшему помощнику. Теперь Мэн Яо подчиненный Империи Сун. Наш подчиненный. Лань Сичэнь улыбается, но в этой улыбке выкованная за прошедший год сталь подавляет любое желание сказать что-то против. — Я никогда не сомневался в твоих способностях, - обращается Минцзюэ к тэцзиню. — Мэн Яо благодарен Великому хану за все, - мужчина низко склоняет голову. Переговоры длятся до второй ночной стражи. Империя Сун обязуется выплачивать установленный размер дани следующие шесть лет. Каракорум обязуется направить на границы зависимого государства часть войск для поддержания обороны на юго-западе и северо-востоке. Баньляню дается право монополии на проведение внутренней политики на всей территории государства, включая захваченные земли тангутов. Монгольская империя может предъявлять требования касательно подавления мятежей и ставки баскака. В начале третьей стражи Не Цзунхуэй и Вэй Усянь, более не заинтересованные в делах дипломатии, покидают зал. По приказу Цзеу-цзюня Мэн Яо удаляется, задавая прежде личный вопрос. — Ваш брат, Не Хуайсан, он.. Он в добром здравии? Минцзюэ отвечает, что да, «не считая его и так не пышущего силой и здоровьем тела».

***

— В заложнике больше нет нужды. Ваш брат может вернуться в Баньлянь. — Думаю, он сам не захочет, - горько усмехается Лань Сичэнь, вспоминая недавний разговор с Ванцзи. Они молчат. И это странно. Только несколькими мгновениями ранее в зале было достаточно шумно. Переговоры выдались бурными. Теперь же, вымотанные и уставшие, оба правителя не знают с чего начать. Они остались наедине. Сичэнь понял это еще с младшим братом. Слова нужны не всегда. Действия значат куда больше. И он действует. Глупое, вычурное томление еще никогда не приводило ни к чему хорошему. Разве только с Мэн Яо. Недоговорить — не значит солгать. Да, с будущим тэцзинем они и правда встретились в Баньляне, но не по воле богов. «Яо-Яо» был схвачен и посажен в темницу в ожидании казни за убийство генерала Цзинь Гуаньшаня, но дело замяли, когда императорский двор вступился за «несправедливо обвиненного». А государственные экзамены тот все же сдал по собственной воле и занял пост в соответствии с законом. Нечего томить и ожидать чьей-то инициативы, как то делают многочисленные чиновники. Золотое парадное ханьфу снимается слоями. Неудобно. Хочется избавиться от императорского кокона. И Лань Сичэнь, отринув прежнее беспокойство, избавляется от верхнего, а после и нижнего одеяния. — Сичэнь… - Не Минцзюэ застывает, оперевшись на длинный каменный стол. Сунский император полностью обнажается, не теряя из виду пораженного взгляда монгола. — Я скучал, - как-то не так, слишком быстро и уверенно он произносит эти слова, словно… словно это правда. Сичэнь касается золотых монет на своей груди. Подарок хана, который всегда был на его теле. — Скучал, - глухим эхом отвечает Минцзюэ. Цзеу-цзюнь — он до сих пор не привык к титулу — медленно подходит к тому, о ком мечтал ночами, в одиночестве засыпая на широкой постели, к тому, кого представлял в те моменты, когда удовлетворял изголодавшее по ласке тело. Ни одна из наложниц не могла заменить императору того далекого монгольского хана. Лань Сичэнь берет чужую руку за кисть, направляя ее к себе. Чтобы почувствовать грубые пальцы и влажную кожу ладони. — Так покажи мне как, - вовсе не просит, а требует молодой император. И Минцзюэ подчиняется. То ли своему внутреннему желанию, то ли голосу небожителя — не важно. Важно, что теперь он сам расстегивает наручи и снимает дэгэл. Карта слетает со стола. Переговоры завершились.

***

— Говорят, Император полюбил девицу в Иньчуане. — Правда это! Мой троюродный дядюшка по отцу слышал об этом от своего приятеля, который служил у генерала Цзяна. — Да сплетни всё это! Все знают о Минсинь из Холодного дворца! Какая еще девица из Иньчуаня? — Наслушался россказней жены и поверил в глупую легенду. Говорю же, знаю я, как все на самом деле обстоит от приятеля троюродного дядюшки. — За работу беритесь! Нечего языками трепать! Торговые лавки в Баньляне полнились слухами да сплетнями. Каждый заявлял, что знает больше других об императорских тайнах. Только один человек оставался равнодушен к глупым спорам и продолжал молчаливо попивать вино. — Господин, господин, - подбежал к нему торговец, слушающий «россказни жены», — Вы выглядите как знатный человек, может быть вам что-то известно? Мужчина поставил на столик чарку с недопитым напитком и улыбнулся. — Известно…- протянул Лань Сичэнь загадочно, — Ничего мне не известно про прекрасную Минсинь и деву из Иньчуаня. Торговец махнул на него рукой и проговорил под нос: «А вот мы, простые люди, знаем побольше вашего».

КОНЕЦ