Монистовый звон

***

В этот момент Не Минцзюэ был готов уверовать в бессмертных небожителей Империи Сун, что восседают на царственных престолах, в праздности проводя свои бесчисленные годы. Ведь на его постели дремал один из них. В ворохе легких светлых покрывал, сбившихся где-то у ног, обнаженный небожитель видел сон. Его губы раз за разом трогала легкая полуулыбка, а ресницы едва подрагивали, что заставляло хана задерживать на мгновение руку на молочной коже бедра, дабы не разбудить дремлющее божество. С шеи устроившегося на боку мужчины свисали, поблескивая, золотые монеты. Монисто плохо скрывало проступающие на коже красноватые отметины. Минцзюэ чувствовал себя безумцем, разглядывая ничего не подозревающего любовника. Чувствовал себя вором, покусившимся на не принадлежащее ему сокровище. Без зазрения совести он присваивал себе каждый цунь кожи, запоминая каждую родинку на священном теле. В холодные ночи, вдали от места, что он зовет домом, принимая очередную дозу дурно пахнущего лекарства, Великий хан вспоминал Его. На поле, где вместо травы и цветов выросли горы трупов, а в воздухе ощущался тяжелый смрад. Где крики воронов заглушали стоны раненых, а окропившая одежду кровь засыхала бесформенными пятнами, и там одержавший очередную победу правитель вспоминал Его. Долгожданная встреча и долгожданные объятия. Минцзюэ и не надеялся, что небожитель снизойдет до него. Но кому ведомо, что творится в головах просветленных? — Почему так смотришь? Хан встречается с заспанными глазами прекраснейшего из людей. И он не знает, что ответить на внезапный вопрос. — Красиво, - глупо выдает он. И хочется ударить себя по лбу, когда еще не до конца пришедший в себя от долгого сна Сичэнь начинает смеяться. Минцзюэ не читал тех книг, что приобретал Хуайсан из Империи Сун. В них мужчины, увлекая молодых барышень в свои надушенные благовониями покои, произносили лестные слова, описывая красоту соблазняемых ими непорочных дев. Младший брат не раз использовал полученный из этих непристойных книг опыт, дабы искусно смутить какую-нибудь танцовщицу или дочь советника. Вот только сладкие слова застывали на языке, как что-то неуместное, стоило Минцзюэ лишь подумать применить их по отношению к заплутавшему на земле небожителю. Ему оставалось глупо молчать, расплываясь в улыбке, в то время как тайцзы все продолжал отчего-то смеяться. — Не подумай…- наконец проговорил он, потирая глаза, — Я еще не сошел с ума. — Я и не… — Мне просто очень хорошо, - вдохновенно произнёс Сичэнь и, придвинувшись к хану, поцеловал его.

***

«Редко пользоваться словами — значит следовать естественности.Поэтому резкий ветер не может длиться все утро, а проливной дождь не может хлестать весь день. Кто делает все это? Небо и Земля. Если даже Небо и Земля не могут сделать что-то вечным, так что же требовать от человека?!» Лань Ванцзи сидел над книгой, вчитываясь в знакомые с детства строки. Он сидел в надлежащей позе. Правильно. И читал он так, как полагается, как его учили. Правильно. Порядок, определенный строй. Именно он определяет его жизнь. И если кисть лежит чуть набок — немыслимо. Ее необходимо вернуть на исходное положение. Если сотый по счету прописанный иероглиф содержит лишнюю черту, поставленную случайно, весь лист надлежит сжечь и приступить к начертанию заново. Циньван продолжает сидеть, опустив взгляд, когда в душную от жары комнату заходит человек. Неправильный человек, как положение кисти. Лишний человек, как та черта в иероглифе. Заходит и по-хозяйски располагается за чайным столиком. Принюхивается к остывшему напитку, раскрывая ворот одежды. Жарко. Оглядывается, ища за что бы зацепиться взглядом. Лань Ванцзи ни в коем случае не смотрит на него. Он погружен в чтение, как и полагается. Как правильно. — Лань Чж… — Благородный муж ко всем относится одинаково, он не проявляет пристрастия; низкий человек… - он запинается. Вэй Усянь в непонимании смотрит на подскочившего на ноги пленника, пока тот лихорадочно вспоминает продолжение цитаты. Не вспоминает. Да и думать трудно. Все из-за полуденной жары. — Лань Чжань? - темник встает, подходя к часто дышащему, словно больной, юноше, — Ты в порядке? Ванцзи хочет оттолкнуть его. И так будет правильно. Голос дяди в голове продолжает твердить наставления, которые превратились в один сплошной гул. Пчелиный рой в голове и только. — Да что с тобой такое? - темник поддерживает циньвана, когда тот в бессилии опускается на пол. — Уйди…- тяжело выдыхает Ванцзи, но хватается за отдернутый ворот дэгэла монгольского воина. Почему он не может просто уйти? Юноша почти заваливается на так удачно оказавшееся рядом плечо. — Лань Чжань,- в этой интонации слышится какая-то смесь удивления и веселья. Циньван закрывает лицо руками, когда этот пьяница, этот Вэй Ин, трогает его затвердевшую плоть под тремя слоями одежды. Ванцзи хочет избавиться наконец от крепко перевязанного на талии пояса, избавиться от длинных, тяжелых рукавов верхнего ханьфу. Слишком жаркий день. — Ты не против? - слышит он, словно через толщу воды, голос. — Мгм… мгм,- бормочет он, сам не понимая, что имеет под этим ввиду. Темник осторожно, но быстро… и тогда вспоминаются слова из священного трактата…развязывает, раскрывает мешающую, намокшую от пота ткань. Ванцзи не хочет думать о том, что уже полностью лежит на груди мужчины. Он вообще не хочет думать. — Ты ведь когда-нибудь?… Это неправильно. Циньван не отвечает. В детстве брат раскрыл ему тайну. Когда играешь в прятки, мало закрыть глаза руками и ничего не видеть — обязательно нужно спрятаться самому. Чтобы не видели тебя. Но сейчас эта простая истина куда-то ускользает. И, возможно, он надеется, что в этот раз правило не сработает. Если он ничего не видит — ничего и не происходит. Никого рядом нет. Никто не спускает с него нижние штаны и не трогает чувствительные места, не обхватывает пальцами налившийся кровью член, водя по стволу так томно и медлительно, что впору начать самолично вдалбливаться в чужую руку. — Тебе хорошо? Тебе нравится? Может лучше так? Странные вопросы от темника сыплются градом в этот безоблачный день. Отвечать не хочется. Хочется заткнуть говорливого пьяницу. Очередной дурной вопрос не срывается с языка мужчины. Ванцзи подтягивается, второй раз за эту жизнь припадая к губам Вэй Ина. К каким-либо губам. И тот мычит что-то неразборчиво, но после перенимает инициативу у неопытного циньвана. Излившись в руку темника, измотанное тело Ванцзи сползает куда-то вниз, раскидываясь на полу. Он не спешит прикрываться и приводить одежду в порядок. — Ты как? - Вэй Усянь проводит по покрасневшей щеке ладонью. — Мгм, - отвечает он. И это значит «хорошо». Он уже не помнит, что есть «правильно».

***

Лань Сичэнь не слепой. Он видит как его младший брат изменился и видит почему. Причина слишком явная. И слишком шумная. Но он, как и полагается порядочному старшему брату, не спрашивает прямо, не задает смущающие вопросы, а терпеливо ждет, когда Ванцзи сам поведает ему о своих чувствах. Кто он такой, чтоб винить брата в подобной привязанности? Это было бы весьма лицемерно с его стороны, ведь чуть поодаль, на тренировочном поле, Великий хан обнажается по пояс и достает из ножен саблю в ожидании своего противника. «Противник» подходит не спеша. Оглядывает мужчину, задерживая взгляд на уровне паха, дразнит. А после молниеносно бросается в бой, демонстрируя появившуюся из ниоткуда тонкую саблю. Лебин. Поединок длится долго, пока оба искусных воина не падают на землю. И каждый из них думает только об одном — поединок продолжится часом позже. Где-нибудь в покоях монгольского правителя. — Послание! Письмо из Баньляня! Громкий голос слуги заставляет Сичэня вздрогнуть. Оба мужчины поднимаются на ноги. Тайцзы, как бы спрашивая разрешения, смотрит на хана. И тот кивает, давая согласие. Он разворачивает свиток, ломая императорскую печать. Вчитывается в текст. Снова дядя. Дядя. Отец не писал никогда. И никогда не напишет. Лань Цижень с прискорбием сообщает о смерти Императора Поднебесной. Великий сунский император почил. Ни слова о его брате или об отце Сичэня и Ванцзи. Император. И тайцзы не знает, что должен плакать. Сухой текст письма адресован даже не ему, а Великому хану. Просьба отпустить из плена старшего сына почившего правителя, поскольку тому суждено занять место покойника. Лань Цижень не отправил личного письма. Только официальное, Не Минцзюэ. Сичэнь пошатывается, ощущая боль в ноге, повреждённой во время поединка. — Я рядом, - говорит голос рядом. Тайцзы в непонимании оборачивается, глядя на хана, удержавшего его от падения. «Я рядом»? Он не понимает к чему эти слова, почему хан сказал именно так. Ведь это официальное послание с сообщением о смерти Императора Сун. Умер слабый правитель, не сумевший противостоять ни врагам, ни собственному народу. Правитель, вечно находившийся меж двух огней, но так и не сумевший потушить ни один из очагов пламени. Император, старающийся изо всех сил уберечь свое государство от краха и идущий на уступки и компромиссы, желая угодить всем и сразу. «Я рядом». И Сичэнь роняет из трясущихся рук письмо, вжимаясь в тело напротив, чувствуя, как крепкие руки Минцзюэ обнимают, а уста произносят утешающие слова. — Он твой отец. Каким бы он ни был, ты вправе оплакивать его. Отец. Только хан вспоминает, кем был для него Цинхэн-цзюнь. Тогда тайцзы позволяет себе тихо задрожать в объятиях Минцзюэ, роняя на грудь того слезы.

***

Неловкий отказ Ванцзи покидать Каракорум удивил его, но не настолько, чтоб бежать к Вэнь Цин за помощью в восстановлении рассудка брата. Это обстоятельство даже пришлось весьма кстати, поскольку теперь не надо было, пользуясь благосклонностью, просить Великого хана об отмене договоренности. Хотя Сичэнь прекрасно знал, что тот пойдет на любые уступки, однако злоупотреблять доверием не хотелось. Вот только расставание с братом нисколько не радовало. И, если бы он был до конца честен с собой, не радовало ничего. В долгий путь до столицы Империи Сун новый император отправлялся на рассвете. В повозки загружают совсем скромные для монарха пожитки. Где-то, чуть поодаль, глупо смотря под ноги, Цзян Ваньинь прощается с лекаршей, наконец преподнося ей в подарок гребень. Ванцзи виновато смотрит на старшего брата, удерживая за плечи сонного, все желающего куда-нибудь да на что-нибудь улечься темника. — Береги себя, - с улыбкой обращается Сичэнь к циньвану, хотя, нет, к тайцзы — теперь он занял его прежнее место в этой иерархии. — Мгм, - кивает тот, не отрывая замутненного проступившими слезами взгляда. Не Хуайсан, этот такой умный, но ленивый юноша, с сожалением осознает, что единственный интересный человек во всем Каракоруме покидает его. Стоит и машет веером, как ни в чем не бывало. Вот только на рассвете прохладно. Лань Сичэнь оглядывается по сторонам. — Мы готовы выдвигаться, Ваше Величество, - сообщает Цзян Чэн. — Да, - немного растеряно отвечает тот. Еще не до конца Император садится верхом, как некогда въехал поздней ночью в ворота ханского дворца. Он снова оглядывается, но, не найдя взглядом кого ищет, с толикой обиды дергает за поводья. — Стоять! Лань Сичэнь слышит грозный приказ, но не выполняет его — и не должен. Продолжает отдаляться со свитой от крепостных стен Каракорума. — Сичэнь! Император все же приказывает остановиться и оборачивается. На буром жеребце через холм скачет Великий хан. — Ты забыл. Минцзюэ, отдышавшись, протягивает блестящее на первых солнечных лучах монисто. И Сичэнь с гордостью надевает его поверх походного ханьфу. — Еще встретимся, - улыбнувшись, произносит он.