Могила среди пустоши: Перезапуск!

Удивительно, с какой скоростью выработалась глупая привязанность. Посещение кладбища стало привычкой и раз в пару месяцев, если не чаще, товарищи перекидывались парой слов, скрываясь в тени каменного монолита. Сырая земля могильника, заброшенная всеми долина из надгробий и неизвестных статуй выглядела так привычно, что Маркот порой задавался вопросом о своей вменяемости. При более близком знакомстве Ксеро оказался на удивление молчаливым и сообразительным. — Ты не пробовал перековать свой гвоздь? — костяшками пальцев он провел по кромке лезвия. — Еще чего! Ничего лучше дамасской стали с примесью бледной руды в этом болоте не найти. — Я с тобой не согласен. Маркот молча обернулся и уставился на призрака. — В свое время я работал подмастерьем у одного кузнеца в Столице. Работа эта тяжелая и почти безостановочная, но была в ней и своя радость. Тогда инфекция только набирала обороты и заказов на оружие поступало столько, что мы едва успевали менять воду в кузне! , — он весело хмыкнул. — Да, было время… Так вот, о чем я. Гвозди и булавки вроде твоего нам приходилось чинить едва-ли не каждый день, за это же самое время можно было изготовить три клинка и жару бы еще осталось. Я бы на твоем месте нашел хорошего мастера и заказал у него…обновление твоего арсенала. Только в этот раз лучше использовать углеродистую сталь: ее температура каления ниже, чем у той, из чего сделаны эти гвозди. — Ворота в Город Слез закрылись еще лет шесть назад. Попасть туда теперь не так просто, как раньше. Если вообще возможно. — Удивительно… Я никогда не думал, что они приведут протокол «карантин» в действие, — Ксеро растерянно поскреб нагрудную пластину. — Никто не думал. Они умолкли на некоторое время. За общение длиной в несколько лет они узнали друг друга достаточно хорошо, чтобы не чувствовать стеснения даже во время неловкой тишины. Говоря прямо — это стало любимым времяпровождением. Нет нужды заполнять чашу без дна, ровно как и кладбище пустыми звуками. Это — обитель мертвых и находясь здесь, стоит испытывать мимолетное уважение к тем, к кому Свет не обернулся мерцающим ликом. Когда темы разговора исчерпывали себя, а праздность надоедала, между ними происходило что-то совершенно необъяснимо глупое. Поток спонтанных движений, никак не вязавшихся с определением о дружбе или товариществе. Здесь, в забытой нише королевства, они прятались, коротая время рваными выдохами, царапинами когтей по панцирю и смазанными пятнами кричащих от неприемлемости лиц тумана. В мертвой долине некому было судить о правильности и традициях, только воды Озера были единственными зрителями, в ленивом равнодушии разбиваясь о камни. Сразу после таких встреч Маркот торопливо исчезал, когтями натягивая воротник повыше. В три своих исполинских шага он оказывался за поворотом, оставляя только взлохмаченные клубы пыли и примятые травы, за года вытоптанные в тропинку. Ксеро его и не останавливал, только давил слабую улыбку. Знал же, что друг его вернется. В воздухе еще долго потом витал запах розмарина и мяты, закрепляя за собой новые, приятные воспоминания. До чего стеснительным оказался могучий воин под два метра ростом. Здесь, в загробной жизни, память ускользает быстрее, чем ты успеваешь ее спохватиться. Она расплывается плавленным золотом вокруг — именно поэтому на кладбищах всегда так туманно — затекая под каждый камень, просачиваясь глубоко в трещины померзлой земли, пушистыми хлопьями расползается по всей округе, оставляя тебя совсем одного, с собственным именем в лапках и пустотой на сердце. Иногда, впрочем, тумана становится настолько много, что вспыхивают искры, чудными многогранниками взблескивая где-то под потолком. Так образуются сущности — самые яркие отголоски чужих мыслей и тайн. Говорят, что мотыльки могли собирать их используя как способ разорвать тонкую завесу между явью и миром грёз. Одну такую сущность Маркот однажды принес. — Г-где ты взял это? — Она висела над воротами около лифта в Перепутье. — просто пожал плечами мотылек. — Кажется, это твое. Других призраков в округе нет. Мы можем посмотреть ее, если хочешь. Неуверенно, Ксеро протянул руку, выхватывая мерцающий шарик из мозолистых ладоней. Где-то глубоко под броней, под панцирем и призрачным хитином что-то заерзало, откликаясь на тепло воспоминания. Одним взмахом жук развернул светящийся узор в длинное полотно, мир вокруг приобрел теплые цвета. Пожалуй, впервые он кому-то показывает собственные закоулки сознания. Узоры перетекали один в другой, переплетаясь, то снова отскакивали, танцуя друг с другом под одним им слышимую музыку. Появлялись и исчезали образы. Вот маленький Ксеро сидит около лавки барахольщика вместе с другими жучатами, весело смеясь над глупыми мстекрылами, вот он уже постарше — неловко хватается за деревянный гвоздь, с детским восторгом наблюдая за воинами из Колизея. Маркот молча наблюдал за картинами, что проносятся перед глазами. Это воспоминание оказалось настолько сильным, что от него веяло забытым уютом родного дома, каждый запах и шорох словно происходил прямо сейчас, а не десятилетия назад. Но потом все резко оборвалось. Мягкое тепло в раз сменилось жалящим холодом, пронизывающим ветром и ледяными камнями. Жучонок наблюдал, как стража уводит его родителей. Они были одними из первых, кто засомневался в свете Черва. На этом моменте Ксеро зажмурился, мотая головой. Нет, он не хочет вспоминать о том, что стало с его семьей. Рассеянным движением он промотал события на двадцать лет вперед и почти сразу же об этом пожалел. Действия разворачивались в момент его собственной казни. Горечь поступила к горлу. Призрак уже хотел было схлопнуть это несчастное воспоминание, но мотыльковые пальцы аккуратно остановили его. Не сейчас, еще не время. Руки сами потянулись к горлу, кончиками коготков очерчивая шрам от когтей каролинга. Это сделали быстро, он даже почувствовать ничего толком не успел. Гораздо унизительней была подготовка к мероприятию. Предателя держали взаперти, без света, воды и еды несколько дней. Раз в день приходили рыцари Его Величества, с одним и тем же предложением. «Извинись перед Червом и он дарует тебе свое прощенье». Каждый раз ответ был один и тот же. «Катитесь к черту вместе со своим божком». Возможно, проглоти он тогда свою гордыню, признай неправоту, закончилась бы его жизнь по другому. Может, и правда помиловали бы, отпустили… А теперь уже все равно. Невидящим взглядом Ксеро досматривал, как ведут его на эшафот. Какая нынче разница. Сущность замерцала ярче, вбирая все то, окружало ее — золотой туман памяти, сырость замшелых камней и уныние принятия — и исчезла, оставляя только эфемерный след частиц. Стало как-то непривычно тихо. Порой, потеря прошлого идет на пользу — ты избавляешься от всей той боли, что несет в себе жизнь. Вместе с тем, забываешь и то единственное, что украшало бытие, делало его легче и радостней. Так что, палка в двух концах. Плечи призрака поникли, он сжал плащ пальцами. Не стоило им смотреть это. — Ты хочешь поговорить об этом? — вопрос Маркота раздался как гром среди ясного неба. — Что? — Ты слышал меня. — Нет, — ответ вырвался резко, царапая горло. — Не хочу. Пальцы, до этого бережно сжимавшие запястье, отпустили его. — Как знаешь. — мотылек равнодушно скользнул взглядом по лицу напротив. — Я собираюсь вернуться в Край Королевства. — Но ты ведь только что оттуда, — оторопело Ксеро оторвался от разглядывания земли под ногами. — По дороге сюда меня настигли слухи о том, что где-то на верхних скалах есть некое место, готовое принять каждого воина. Хочу проверить эти сплетни на правдивость. — И все? — А я должен перед тобой отчитываться? — Я просто спросил. На это воин ничего не ответил. Бросил угрюмый взор и ушел, не попрощавшись. В смятении жук так и остался стоять, наблюдая, как скрывается в тумане его друг. А друг ли.? На размышления над этим вопросом времени было предостаточно. С каждым разом кладбище становилось все живее. Запахи, которые приносил за собой странник, оставались здесь, пряным облаком обволакивая надгробия. Из мертвой земли стали пробиваться новые, несвойственные этому краю растения — прежде ничего кроме папоротников и редких кустов здесь не было. Теперь же мягкий плющ обвивал подножие рогатого памятника, тянулся усиками к верху, к несуществующему солнцу. По истине сказать, с появлением постоянного гостя это место, всегда одинаковое и монотонное, менялось, и менялось к лучшему. Ему было совсем не обязательно чистить окрестности могилы от сорняка или ставить новую табличку. И не принуждал никто приносить диковинки с разных уголков Халлоунеста, будь то дивный кристалл с шахт наверху или потертая веками печать королевства прямиком из родного дома Ксеро. Земли Упокоения теряли свой разлитый по долине траур. Иногда они устраивали дружеские поединки, заполняя тишину лязгом металла и искрами грёз. За года воины выучили каждое движение друг друга, со стороны их битвы больше походили на танец. Ни трюк с четырьмя гвоздями, ни уловка с раскручиванием щита уже не считались непредвиденным маневром, только способом похвастаться. В такие моменты Ксеро был готов поклясться, что чувствовал окружающий его мир реальнее, чем даже при жизни: тело теряло зыбкость и неустойчивость, наливаясь скоростью и выносливостью, смертным не подвластной, а клинки становились настолько острыми, что могли нанести серьезный вред материальным вещам. Это приносило смешанные ощущения, упоение от сражения и страх за единственного приятеля. Маркота, впрочем, это только раззадоривало и он налетал с новой силой, словно и не боялся вовсе сгинуть тут, на окраине. Было ясно, что отголосок чужого сознания его совсем не пугает. И все же, возвращаясь к теме отношений… Призрак не был до конца уверен, кем мотылек ему приходится. Порой, они заходили дальше границ дружбы, что заставляло покрыться красными пятнами от постыдных воспоминаний. И где-то там, глубоко под эктоплазмой и железом, теплился маленький комочек, радостно вздрагивающий при звуке тяжелых шагов по каменной тропинке. А при виде помятого шлема и блеске ожерелья из кости древнего чудища этот комочек таял, разливаясь по венам и окрашивая предателя нежно-золотым. Конечно это всего лишь метафора, но, как было подмечено с опытом, эмоциональный фон действительно влияет на оттенок духов: чем хуже состояние, тем холоднее и тусклее тембр, может дойти даже до того, что призрак рискует исчезнуть, став слишком смутным. Предатель был не так далек от этого момента до встречи с Маркотом. Однако теперь все стало несколько по другому. В таких раздумьях Ксеро бродил по округе, думами уносясь в самые далекие части Халлоунеста. Трава, выросшая по пояс, щекотала локти. Интересно, как там мотылек? *** Прошло несколько месяцев, но путник так и не вернулся. Он и не должен был, порой путешествия занимали и больше, чем полгода. В конце концов он же воин, что может с ним стрястись? Беспокойство липким, мерзким ощущением поднималось по конечностям. Если даже ожившие мертвецы не пугали воина мотылькового племени, то и сборище ободранных бродяг, выдающее себя за турнир, его не устрашит. Так ведь? Этого призрак не знал. В периоды долгого отсутствия компании особенно остро кололо одиночество и оторванность от мира. Был даже еще один посетитель, с которым по привычке жук заговорил, но осекся, когда понял, что его не слышат. Иногда трудно принять за аксиому, что тебя больше нет. Туман, отступивший за эти годы, снова стал сгущаться. Что-то не так. *** Маркот не должен был странствовать так долго. Год протянулся скучным и невыносимым червем, не желая начинать и заканчиваться. Те травы, что мотылек высадил вокруг могилы, повяли, сухими ломтями осыпаясь вниз. Плющ сгнил от переизбытка влаги, грязными лохмотьями окутывая памятник. С сожалением призрак рассматривал свои руки — с каждым днем он становился все тусклее и его контуры едва выделялись на фоне пестрых камней. Комочек в груди жалобно ныл и скребся, предвещая беду. Молчаливыми стражами выныривали из тьмы другие монументы, будто зубы, пещера скалилась. Небытие вот-вот готовилось сомкнуть свои челюсти на его шее. Шрам на горле фантомной болью напоминал о себе. Проще было и правда отдаться тому забвению которое он ждал десятками лет и которое было на расстоянии вытянутой руки. Но страх держал его. Страх того, что тот, кто подарил ему крошку знания, стал окном в большой мир за холмом и кладбищем больше не вернется. А что еще хуже, вернется, но когда будет уже слишком поздно. Эта мысль эхом билась в пустой голове. Он продержится. Ради того, чтобы последний раз глянуть на излюбленные рога и вечно хмурые глаза. Тяжелым был момент осознания, что Ксеро таки действительно влюбился. Без головы (вот уж каламбур) и памяти. Но его ведь не за что винить, да? Он не сделал ничего плохого. За свое прошлое призрак расплатился жизнью, здесь же, по ту ее сторону, он был один так долго, что совсем отчаялся. Это вызывало горькую усмешку. То, что он не сошел с ума — просто чудо. Такое внезапное открытие произошло после длинного монолога в пустоту, который помог не только прояснить заплывшую тоской голову, но и собраться с силами. При каждой мысли о Маркоте тело само становилось ярче и четче, появлялось желание уцепиться покрепче за реальность и ждать. А ждать дух готов столько, сколько потребуется. У него есть целая вечность впереди. *** Добраться сюда оказалось гораздо сложнее, чем Маркот предполагал. И дело даже не в том, что нынче полупрозрачное и зыбкое тельце едва его слушалось. Точнее, не только в этом. Было трудно заставить себя идти по этой тропе на кладбище. Тогда, в их последний разговор, он огрызнулся, раздраженный сам на себя, на ту дурацкую сущность, которую он притащил, да на что угодно. Но на Ксеро злиться не мог. Не его ведь идея была посмотреть воспоминания. А в итоге все равно уколол и сразу же исчез на больше чем год. В любой другой ситуации мотылек бы и внимания не обратил, что задел чувства какой-то неженки, но здесь был особый случай. Прикованный к своему месту, одинокий, не знавший собеседников долгие годы павший воин привязался к нему, это невооруженным глазом видно. И странник был бы рад рассмеяться ему в лицо, попрекая в сентиментальности, как бы сам не страдал тем же. Это было настолько стыдно признавать, что первый раз на эти несмелые догадки он расхохотался, поражаясь своему великолепному юмору. Однако с каждым разом, что воин возвращался к этой загадке, все больше сомнений взрастало и смех утихал. В королевских стоках всегда было темно, хоть глаз выколи. Тоннели, протяженностью на сотни километров под землей, провожали путников вечной сыростью и хлюпаньем воды в каналах. Редкие всполохи из глубины вод позволяли более менее ориентироваться. Что-то беспрерывно капало, звоном проносился отголосок воды по катакомбам. Хоть это место и считалось безопасным ранее, со вторым пришествием чумы эти убеждения разбились вдребезги. Это Маркот ощутил на собственной шкуре. Где-то там, даже глубже Гнезда, поселилось мерзкое создание, плодящееся и заселяя канализацию своим безмозглым выводком. Эти твари были настолько живучие, что даже разрубленные пополам не унимались, с противным чавканьем и визгом слепо бросаясь вперед. Вот и сейчас они учуяли неладное, закопошились, открывая свои полные мелких зубцов пасти. По привычке мотылек выхватил гвоздь, пока не вспомнил, что теперь тремомоны его не достанут. В спешке он завернул за угол, оставляя после себя только шлейф грез и злобы. Что он скажет Ксеро? «Прости, что бросил тебя, я трус, который не сумел взглянуть правде в глаза»? «Тут так вышло, что я умер из-за собственной гордости, ну ты же не злишься?»? Ох, конечно он рассердится. В который раз кислый привкус вины пришлось сглотнуть. Зачем он только дал знать, что видит усопших? Всего этого могло бы и не быть. Как и не могло бы быть и многочасовых разговоров, моментов смеха и откровения. Что сделано то сделано. Осталось только принять последствия собственных поступков. В племени всегда учили быть в ответе за тех, кого ты приручил, и сколько бы странник не плевался на свой родной дом, какими бы глупыми и наивными не считал своих родных, в этих словах был смысл, как и в прочих пословицах светлого народца. В задумчивом отстранении новоиспеченный призрак и не заметил, как стоки сменились Столицей, а затем и приглушенным мраком Перепутья. Касаясь темы смерти — да, он провалился, возомнил о себе больше, чем являлся. И тут же поквитался за это, в беспомощном ужасе наблюдая, как крючатся его крылья, гниют органы и вытекает пустота. Не от руки противника, или даже обычного бродяги он распрощался с жизнью, а от, будь они Светом прокляты, врат тьмы! Позор, позор да и только! Этого бы не случилось не будь он таким упрямым. Но, как говорил Ксеро… Жалеть уже поздно, да? В слабом свете трав Перепутья мотылек плыл дальше, через заброшенный трамвай. Совсем скоро они увидятся вновь. Ждет ли его обитатель одинокой могилы? Был только один способ узнать. *** Сегодня было особенно ветрено. Ледяным порывом шквал проносился под потолком пещеры, завывая и улюлюкая. Даже природа вокруг подначивала наконец отпустить это нестерпимо долгое ожидание и заснуть, в этот раз навсегда. Никакой загробной жизни. Никаких тревог и забот, только необъятное ничто, ласково простирающее руки для вечных объятий. И, признаться, сопротивляться сил почти не осталось. С каждым часом марево становилось все прозрачнее, руки дрожали, не то от слабости, не то от разрывавшей остатки души печали. Ксеро судорожно выдохнул и дал себе мысленную оплеуху. Да что же с ним такое последнюю неделю. Он стал похож на размокший кусок хлеба, ей богу. Увидь он себя сейчас, то непременно пришел бы в страшное негодование. Не подобает воину так себя вести! Немудрено, что он не смог положить конец жизни Бледного Короля, раз себя в кучу собрать не может. Стоило оторваться от жаления себя и размяться, остудить воспаленную от переживаний голову и понять, чего же он хочет на самом деле. Даже будучи зараженным чумой себя контролировать было легче. И это если не обращать внимания на то, что твое тело тебе больше не принадлежит. На негнущихся лапках красный фантом несколько раз обошел памятник, потупившись в землю. Почему он имитировал ходьбу? Да потому что это помогало сконцентрироваться на том, что есть сейчас, не уплывая далеко в прошлое. Как уже было сказано много раз, оно не имеет значения. Делать вид, что ты дышишь, ходишь, двигаешься, как живой, вселяло крохотную искру надежды, что это просто глупый сон и вот-вот ты проснешься, целый и с головой на месте. Невидящими глазами воин считал камушки. Что-то подсказывало, что этот день и ближайшие пару часов будут важными, нести в себе ответы и новые вопросы. И предатель не торопился. Бежать ему некуда, осталось лишь гадать, что ему уготовил этот длинный день, никогда не меняющийся и не заканчивающийся. От бессмысленных блужданий вокруг да около его отвлек непонятный шорох. Болезненно сжалось что-то внутри. Неужели дождался? Развернуться и посмотреть в глаза не хватало решительности. Вскипели обида и гнев. Ветер затих, оставляя после себя ничего, кроме пустоты и безмолвия. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, кто именно осторожными движениями приближается. Кто именно кладет руку ему на плечо и сжимает бережно. Ксеро глубоко вздыхает и заставляет себя развернуться. Глаза в прорези шлема сначала щурятся недоверчиво, но потом округляются, стекленеют. Не это он ожидал увидеть. Что угодно, но не такой же жалкий отголосок жизни, как и он сам. Плечи дрогнули. — Ты… — Ага. Маркот смотрит так спокойно и насмешливо, как при первом их знакомстве, сверху вниз в буквальном смысле. Он как будто и не заметил, что прекратил существовать. Мотылек рассмеялся, заставляя хозяина могилы путаться еще сильнее. Почему он так радуется? Рука с плеча скользнула по шлему вверх, на макушку, поглаживая. Это все так неправильно. В груди стало теплее, когда плечи Ксеро расслабились, он прикрыл глаза, позволяя прикасаться к себе. Насколько же замученным он казался: на фоне густой синевы пещеры силуэт едва блестел, грозясь растаять в любую секунду. По сердцу снова уколола вина. Стоило ли бросать все на поиски мифической арены? Алые ленты плаща, до этого ощетинившиеся шипами, разгладились, мягким полотном колыхаясь на воздухе. Нет, не стоило. Ни одно испытание мира не стоит печали одинокого духа. В полной тишине они так и стояли друг напротив друга, не решаясь ни прервать затишье, ни двинуться с места. Рука мотылька прошлась по разветвленным рогам, ласково очерчивая их. Прятаться от себя не было смысла, он и правда мечтал это сделать. Теперь у них было достаточно времени, чтобы наверстать упущенное, множество часов на разговоры о самых дальних пустошах за королевством и чудесах, покоящихся глубоко в пещерах мертвых царств. Силуэт фантома светлел, наливаясь неосязаемым теплом и робко придвинулся ближе. Ксеро долго сомневался, боролся с ядовитым желанием высказать всю ту желчь, что накопилась за месяца. Лучше от этого не станет. И заместо решился на самую непозволительную для кого-то вроде него роскошь — высказать привязанность. Неловко он сомкнул руки вокруг широкого Маркота, прижимаясь щекой к воротнику. За это его не просто поднимут на смех, а обольют кислотой с головы до пят .Гремучая смесь стыда и блаженства жгла все тело, лицо под шлемом полыхало. О Черв, до чего же он докатился. Но пусть лучше он исчезнет счастливым, чем растаявшим от отчаяния. Ощущения были настолько невероятными, что мысли спутались, не найдя подходящего слова. Это было и тепло грез, источаемое чужим духом, и мягкость шерсти, насквозь пропитанной пылью и пеплом. Навевало ностальгию и грусть о тех временах, которых при жизни не было, только темнота и вечный дождь Города Слёз. От неожиданности у мотылька перехватило дух, а он ведь даже дышать не может! С удивлением и смутой он разглядывал обнимавшего его предателя. Это…неслыханно. Да чтобы воин, и… Да кому он врет. Этот парень и так долго держался, почти распрощался с существованием в этом мире и теперь мерцал ярче, чем во время битв. В голове воцарилась паникующая пустота, червем хаотично копающаяся и скребущая стенки шлема с внутренней стороны. Что делать? Жизнь готовила его к многим ситуациям, включая длительную голодовку, многодневные пешие маршруты по тропам и скалам, умение торговаться за каждый гео и постоять за себя, чтобы выжить, однако никак не к этому! Оттолкнуть или грубо отругать рука не поднимется, а значит, остается только принять. Неумело Маркот сгреб Ксеро в охапку. Тот дернулся, но тут же снова расслабился. Несколько секунд ушло на осознание произошедшего. Два воителя-призрака стоят посреди кладбища в обнимку. Как хорошо, что их никто не видит. К своей неправоте стоило признать, что в этих сумбурных выражениях чувств было что-то приятное и непривычное, из-за чего совсем не хотелось прекращать. Непонятно, сколько они простояли в таком безмолвном сближении. Сам мир вокруг стал теплее и светлее. По памятникам, как зайчики, скакали отблески грез, не задерживаясь долго на одном месте. Туман рассеялся, выставляя крутой горб могильника. Больше это место не казалось удручающим и мрачным, особенно если смотреть с перспективы усопшего. Пусть так остается подольше.