jujutsu kaisen one-shots

Утро приходит, как прикосновение. Она просыпается от лёгкого веса руки на животе. Это Инумаки. Он дышит ровно, почти беззвучно. Щекой уткнулся в её плечо, будто проверяя — здесь ли она. За спиной — Юта. Тепло его тела, чуть неровное дыхание и пальцы, крепко обнимающие за талию. — Доброе, — шепчет он в её волосы. — Тунага, — тихо добавляет Инумаки, не открывая глаз. Она улыбается. Тишина между ними — не пустота. Это уют. Пространство, где всё сказано без слов. На кухне — ритуал заботы. Юта жарит яичницу, старательно и серьёзно, словно от этого зависит мир. Инумаки режет тосты, аккуратно, по диагонали — он всегда так делает. Она делает чай. Тёплый, с мёдом, с ромашкой. У каждого — своя чашка, своя привычка. — Ты сегодня спокойная, — замечает Юта, наливая ей чай. — А вы — как будто светитесь, — отвечает она, касаясь ладони Инумаки, когда передаёт ему хлеб. Он улыбается. Говорит: — Нори. Она кивает: — Да, у нас всё — как нори. Сложено, мягко и вкусно. Юта тихо смеётся. Но в начале всё не было так просто. Инумаки — не тот, кто говорит. Его ревность была молчалива. Он просто уходил пораньше, не смотрел в глаза, не трогал. Юта был прямолинейнее. — Ты уверен, что тебе это подходит? Что тебе... нормально видеть, как я её держу? Инумаки кивнул. — Сяке. — И что это значит? — Значит, я тоже хочу. Просто по-другому. Он обнимал её тише. Целовал мягче. Но в этих жестах было столько силы, что Юта понял — здесь есть место для всех троих. Просто нужно научиться слушать молчание. Первое признание пришло неожиданно. Она смотрела, как Юта бинтует Инумаки после тренировки. Его руки нежные, голос — чуть дрожит. — Ты волнуешься? — Всегда, — отвечает Юта. — Он не говорит, но он всё чувствует, — говорит она. — Я это слышу. Инумаки посмотрел на неё, улыбнулся. — Ментайко. — Это "я люблю тебя", да? — шепчет она. Он кивает. Юта берёт её за руку. — Тогда и я скажу. Я люблю тебя. И... люблю его тоже. Они втроём — не идеальны. Но искренни. В этом — сила. Постель — это тишина и прикосновения. Юта — бережный. Он изучает. Спрашивает взглядом, прежде чем коснуться. Инумаки — мягкий. Целует запястья, любит водить носом по её телу Она — между ними. Гибкая, отдающая, принимающая. После — тишина. Голова на плече одного, пальцы в волосах другого. В дыхании — единство. Вечером — они смотрят мультики. Инумаки выбирает. Ему нравятся старые, с ламповым рисованием. Юта варит какао, приносит тёплые носки. Она — под пледом, между ними. Смеётся, когда Инумаки показывает пальцем на экран и шепчет: — Окака. Юта обнимает их обоих и говорит: — Это мы. Смешные. Настоящие. Выходной день — как мягкий плед. Они идут втроём в парк. Юта кормит уток. Инумаки покупает всем тайяки. Она снимает их на плёнку, шепчет: — Вы мои. Навсегда. Юта смотрит в объектив и улыбается. Инумаки обнимает её сзади и кивает. — Тунага. А потом дома — ванна с пеной. Трое под одним одеялом. Юта читает книгу вслух. Инумаки гладит её по спине. Она держит их за руки. Ничего не нужно объяснять. Всё и так понятно. Любовь — не всегда крик. Иногда — это молчание на двоих. Или троих. Когда кто то из них болеет Юта почти не жалуется. Просто с утра стал тише обычного, нос покраснел, движения — вялые, а взгляд — как у уставшего котёнка. Он отмахивался, когда она попыталась потрогать лоб: — Нормально... просто устал. Инумаки, глядя на него, сразу достал термометр и не дал возразить. Через пару минут экран показал 38.4. — Вот и «просто устал», — мягко сказала она. — Караси... — добавил Инумаки, немного нахмурившись. Юта попытался встать, но тут же его мягко, но уверенно вдавили обратно в постель. — Никуда. Ты у нас один такой горячий. В обоих смыслах, — сказала она, улыбаясь. — Рисовая каша, — буркнул Инумаки, направляясь на кухню. — И ты тоже горячий, — усмехнулась она ему вслед. Когда болеет Юта — они вдвоём становятся его щитом. Инумаки заваривает травы, проверяет температуру, приносит тёплый компресс. Всё молча, но в каждом движении — забота. Он сидит у изголовья и гладит Юту по волосам, пока тот пытается заснуть. Она готовит рисовую кашу, чуть пересаливает — Инумаки морщит нос, но съедает ложку, чтобы проверить. Когда приносит миску Юте, тот смотрит на неё с таким взглядом, будто она — всё, что есть хорошего на свете. — Я вас обожаю, — сипло говорит он, принимая ложку. — И мы тебя. Теперь — ешь. — Тунага, — кивает Инумаки и аккуратно поправляет одеяло. Они дежурят рядом. По очереди. Она — гладит по руке, читает что-то тихим голосом. Инумаки — сидит, пока тот спит, а потом пишет записки: «Ты слишком добрый. Теперь дай нам тебя поберечь.» «Твоя температура — выше, чем мои оценки в школе.» Юта хрипло смеётся и шепчет: — Я счастливый. Даже с температурой. Ночью он просыпается от лихорадки. Пот слипает волосы, дыхание сбивается. Он зовёт: — Где вы?.. — Я здесь, — отвечает она, уже рядом, с прохладной тряпочкой. Инумаки сжимает его ладонь, гладит по щеке. Говорит: — Ментайко. Юта закрывает глаза. Он не слышит слов — он чувствует. Что его любят. Что он — не один. Что даже болезнь — это просто повод для того, чтобы стать ещё ближе. Через два дня он идёт на поправку. Смущённо смотрит, как они суетятся: — Я... не привык, что обо мне вот так... — Ну, теперь придётся, — отвечает она. — Ты наш. И мы будем рядом всегда. — Окака, — добавляет Инумаки, мягко касаясь его плеча. Юта тянет обеих к себе. Целует в макушку одного. Обнимает другую. — Я вас обожаю. Особенно в пижамах. — Тогда заболевай почаще, — смеётся она. — Шпината на обед, — угрожающе говорит Инумаки. Все трое смеются.