Война Королев. Летопись Фредегонды - 1

***

      Весть о вызове, что король Арвернии бросил нибелунгским рыцарям, мигом облетела весь Дурокортерский замок, вытеснив даже причудливые домыслы о внезапном преображении королевы Кримхильды. Отовсюду прибывал народ, как на настоящий турнир. Впечатление было, будто он уже начинается. Вскоре трибуны для гостей были заняты до отказа. Всюду пестрели гербы, развевались на ветру разноцветные знамена.       А из соседней рощи доносились трели птиц, которых не беспокоили тревоги людей. И лишь одинокая ласточка летала над ристалищем, усыпанным песком.       Король и майордом скрылись в шатре, где слуги помогали им облачаться в доспехи. А их будущие противники, Гизельхер и Дитрих, стояли поодаль, у самой кромки песка, и растерянно думали о новом повороте судьбы. Как им выйти из нового поединка с честью, при этом ни на волос не повредив арвернскому королю и его родичу? Иначе их родная земля снова утонет в крови!       О том же думал и граф Рехимунд, стоя рядом со своим сыном. Граф был опытным дипломатом и старался держать себя в руках, и только нервное движение рук, комкавших перчатки, выдавало его. Он с тоской глядел на сына — младшего и ныне единственного сына, — от которого так много зависело сейчас. Ему казалось, что еще никогда он не любил Гизельхера так сильно, хотя ничего не мог ему сейчас сказать. Не меньше тревожился граф и о королеве Кримхильде, которую, как урожденную нибелунгскую принцессу, почитал всей душой. Он понимал, что замысел Кримхильды, каков бы ни был, привел не к тем результатам, и теперь грозит обернуться трагедией. И граф был готов сделать все возможное, чтобы помочь молодой королеве выйти с честью из этой безумной игры. И, если это будет необходимо для сохранения мира между королевствами, он готов лишиться и последнего сына, хотя сердце его сжимается от боли. Ибо пусть лучше погибнет один, чем тысячи… Ах, если бы знать в точности, вправду ли заключен военный союз между Нибелунгией и Междугорьем? Если Кримхильд рассчитывала на их поддержку, арвернам придется с ней считаться. Если же она действовала в отчаянии, ей придется пенять на себя. Как иногда немного надо, чтобы повернуть жернова истории… впрочем, для этого они должны перед тем быть в готовности.       Дитрих Молоторукий, стоявший у кромки усыпанной песком земли, временами бросал красноречивые взгляды в сторону графа и его сына. Ему тоже было о чем подумать. Он ощущал чутьем опытного воина, как обстановка накаляется с каждой минутой. Рыцарь догадывался, что королева Кримхильд затеяла утреннее представление не без причины, и наверняка заручилась поддержкой всемогущего майордома и его жены.       И Дитриху вспомнился печальный день пять лет назад, когда он последний раз видел живыми родителей Кримхильд — принца Теодориха и Кунигунду Шварцвальдскую. Будто наяву увидел, как они прощались с детьми, как принцесса надела дубовый медальон на шею дочери. Отсылая с ним, Дитрихом, детей, принц Теодорих просил его быть защитником его дочери. И уехал с супругой на защиты своей земли и народа. Как потом рассказывали немногие из обитателей того замка, что пережили устроенную арвернами резню, принц и принцесса встретили смерть с гордо поднятой головой, отвергнув все предложения сдаться…       Тем временем Гизельхер видел, какая боль отражается на лице его отца, но не мог сейчас взглянуть на него. Только сейчас он вполне осознал, какой опасности подвергал себя и королеву, по нибелунгскому обычаю открыто преклоняясь перед ней. Ему придется биться с королем, что так ревнив и горяч!.. С запоздалым сожалением подумал, что лучше было ему уехать домой, как просил отец. Но он не мог покинуть Кримхильд, оставить ее в лапах Паучихи.       Взор молодого нибелунга был прикован к молодой королеве, что стояла сейчас рядом со своим креслом, застывшая и бледная, как заколдованная принцесса из песни, что любили петь менестрели при нибелунгском дворе. Ее небесные глаза потемнели от навалившегося ужаса, ярого гнева, и еще многих чувств, что разрывали ее душу на части. Сейчас она горько проклинала себя за безрассудную затею. Желая привлечь к себе внимание супруга, разожгла вражду между арвернами и нибелунгами! И ничего уже не изменить, не повернуть назад. Больнее всего — осознавать, что она сама виновата во всех бедствиях, что могут вскоре начаться. Она чувствовала, что стоит на краю обрыва. Один неверный шаг — и не только она, но и Арверния и Нибелунгия рухнут в пропасть. Тогда ее не сможет спасти даже Карломан Кенабумский, который и так сделал для нее очень много. И лишь жар, исходящий от деревянного медальона у нее на груди, согревал, посылал новые силы, обнадеживал, как теплое дыхание весны. Кримхильда взяла медальон в руки и заметила, как по вырезанным Вультраготой рунам пробегают жаркие янтарные огоньки. Они успокаивали. Молодая королева глубоко вздохнула. В голове у нее прояснялось. Она подумала, что с самого начала действовала неправильно. Надо было держаться по-другому, подобно герцогине Окситанской… Но Кримхильда не умела и не хотела хорошо притворяться, это означало бы предать саму себя. Но зато теперь не случилось бы никаких несчастий по ее вине…       За спиной молодой королевы стояли женщины ее свиты, тоже растерянные и пораженные внезапным поворотом. Ираида Моравская осторожно поддерживала оцепеневшую королеву под руку, и та чувствовала на себе ее тревожный взгляд. Порой Ида укоризненно бросала взор на Ротруду: почему не остановила королеву вовремя, потакала ей во всем? Как жена военачальника, герцогиня Земли Всадников знала, что на войне следует спешить медленно, а любая торопливость чревата крахом. А королева поспешила затеять это нелепое состязание — и что теперь делать?..       Ротруда молчала, опустив глаза. Она как никто разделяла чувства молодой королевы: ведь и сама была из Нибелунгии родом.       Затем Ида перевела взгляд на Альпаиду Кенабумскую: не скажет ли чего важного? Но дочь Старого Лиса превосходно умела владеть собой и держалась с таким достоинством, словно все идет по заранее приготовленному плану. Она учтиво беседовала с герцогиней Окситанской. К их разговору прислушивалась, не подавая виду, Фредегонда, не обращая внимания на любовное воркование Хильперика и Бертрады. Разговор обеих дам был гораздо интереснее. — Я не сомневаюсь, что Карломан уладит все наилучшим образом, — ответила супруга майордома. — А разве ты, дорогая Матильда, сомневаешься, как сложится поединок? — О, я, разумеется, не сомневаюсь, что король и майордом победят! Как же может быть иначе? Ведь они свежи и полны сил, а нибелунгские рыцари вымотались в недавнем состязании! — поспешила Матильда заверить собеседницу нарочито уверенным тоном.       И все же, от не по возрасту проницательной Фредегонды не укрылось, что герцогиня Окситанская переигрывает. Но почему? Так ведут себя, когда беспокоятся о близком человеке, а ей, вроде бы, не за кого. Или?.. Фредегонде припомнилось, какими взглядом Матильда провожала Карломана Кенабумского.       Девушка покосилась на стоявших возле королевы Иду и Ротруду, и обратно — на Альпаиду и Матильду… Было некое сходство в том, как держались между собой обе пары женщин. И, если первые делили между собой одного мужчину, то и вторые…       Замечать такого рода вещи внучке вейлы не приходилось учиться, тут у нее был врожденный дар, как у рыбы — плавать. Мысленно представила себе вместе Карломана и Матильду — умных, ироничных, тонко мыслящих и знающих жизнь людей… Что ж, они должны были просто притягивать друг друга! И жена майордома, и его возлюбленная были, по меньшей мере, незаурядными женщинами.       Ласточка, порхая над полем, щебетала так что Фредегонда отвлеклась от созерцания придворных дам и смотрела на свою птицу. Ласточка пела:       «Гневом король пылает! Пламя любви его сжигает! Клинки сойдутся в песне звонкой! Бисклавре, берегись! Иначе жаркую кровь король прольет!»       Фредегонда, услышав ласточку, уже не сомневалась, что и всезнающий Карломан ее слышит. Ей очень хотелось знать, кто он на самом деле. Как обратилась к нему ласточка? «Бисклавре»? Что означает это слово? В нем и вправду ощущалась кровь иных существ, населявших землю до людей. Тех, кого потомки жителей Погибшей Земли собирательно звали альвами, а сварожские племена восхода — дивиями. Хотя мать учила Фредегонду, что между собой Другие Народы различаются не менее сильно, чем в сравнении с людьми. Но они от природы были наделены способностями, редкими среди людей. И, если майордом Арвернии, с его яркими изумрудными глазами, необычной быстротой движений, выглядевший значительно моложе своих лет — потомок кого-то из альвов, то многое становилось понятным. Не зря же он понимал речь ее ласточки! Фредегонда чувствовала в нем иную кровь, и знала, что он тоже узнает ее, внучку вейлы. Карломан и она были похожи. Вот бы поговорить с ним, убедить взять ее в ученицы! Девушка не сомневалась, что сможет многому научиться у этого человека.       Между тем, высшая знать Арвернии собралась около королевского двора, где на страже у входа стоял, как скала, командир паладинов, Жоффруа де Геклен. Он получил приказ никого не впускать. Самому паладину не очень-то нравилась королевская затея. Если что пойдет не так, Арверния рискует оказаться обезглавленной, лишившись и короля, и майордома. Но воля короля не подлежит обсуждению.       Решение короля выйти на поединок застало врасплох даже наиболее близких к нему людей. Сама королева-мать пыталась удержать сына перед входом шатер, отговорить его. — Сын мой, это опасно, ведь нибелунги озлоблены против нас! Зачем подставлять свою грудь под удар? Наконец, это уронит твое звание в глазах представителей сопредельных стран…       Но Хильдеберт, воодушевленный, с яростным блеском в глазах, не послушал даже мать. Осторожно высвободил руку. — Не беспокойся, матушка: я сумею с ним справиться ради моей милой Кримхильды! А что до урона званию — скорее уж перестанут уважать короля, который меняет свои решения, как весенняя погода.       И он ушел в шатер, где вот уже полчаса снаряжался к бою вместе с Карломаном. Так же и его отец когда-то уходил от нее на свой последний турнир…       И королева-мать, бледная, с горящими глазами, окинула яростным взором Гизельхера и Кримхильду. Они виноваты во всем, что случилось, и что может еще произойти!       Бересвинда Адуатукийская прошептала побелевшими губами: — Я не сумела удержать моего мальчика!..       Стоявший рядом Старый Лис выглядел невозмутимым, как обычно. Чувствуя непривычное, но все же до боли знакомое беспокойство королевы матери, он тихо произнес: — Карломан знает, что делает.       Но и сам Дагоберт не чувствовал такой уж уверенности, просто не подавал виду. Он все сильнее хмурился, и чувствовал, как сердце его порой пропускает удар. Недаром ему совершенно не нравилась выходка Кримхильды. Уже слепому ясно, на что она рассчитывала и чего добивалась, вот только все пошло не так! А расхлебывать заваренную ею и Хильдебертом кашу придется Карломану — и пусть Небеса помогут, чтобы ему это удалось!       Из размышлений его вырвало приближение старшего сына, Хродеберга, герцога Блезуа. Он подошел неслышно, кошачьей поступью, поклонился своему отцу, под началом которого служил, и мягко, почтительно поцеловал руки королеве-матери. Хродеберг был мужчиной средних лет, с длинными волосами и небольшой бородкой, очень похожим на своего отца. Уже давно он был почти мужем Бересвинды Адуатукийской, хотя король и не дал согласия на их брак. Теперь Хродеберг заметил, что королева нуждается в поддержке, но на людях был вынужден придерживаться церемонной учтивости. И все же, даже такое прикосновение сошло за ласку, и королева-мать немного расслабилась, вспомнив, что остается еще и женщиной.       Однако Хродеберг явился не только за этим. Обменявшись приветствиями, он быстро проговорил: — Герцог Теодеберт вернулся из дальней дипломатической поездки! — Очень кстати! — встрепенулся коннетабль. — А с какими известиями? — Пока неизвестно, — со вздохом ответил Хродеберг.       Тогда Старый Лис сглотнул ком в горле и выразительно взглянул на Бересвинду. Если бы она не давила на свою невестку, ничего бы этого не было!       Герцог Теодеберт, прозванный Миротворцем за свое дипломатическое искусство, приходился кузеном Старому Лису, был одним из влиятельных принцев крови. Словно этого было мало — он еще приходился отчимом самому майордому Карломану, женившись на его матери, госпоже Женевьеве. Та была принцессой из древнего рода «детей богини Дану», — и кое-кем еще, но о последнем мало кто знал. Некогда Женевьева Армориканская блистала при дворе, была фавориткой короля Хлодеберта Жестокого. Старейшие из дворян и по сей день еще вздыхали, вспоминая ее в те годы. От короля она родила Карломана и его старшего брата, ныне погибшего. Расставшись с королем, стала женой его кузена Теодеберта, с коим и жила счастливо по сей день.       Все это были страницы истории, известные каждому при арвернском дворе. Неизвестно было пока лишь, с чем вернулись Теодеберт Миротворец и его супруга. И королева-мать, и Старый Лис ждали их с напряженным вниманием.       Паучиха растерянно взглянула на Хродеберга, ища поддержки. — Это ведь только показательный бой! — поспешила она заверить всех.       Появился герцог Теодеберт со своей супругой. Хотя ему уже перевалило за семьдесят лет, он был высок и прям и по-старчески красив. Удивляться этому не приходилось: в роду арвернских королей текла сильная кровь. Если царствующих особ рано подкашивало проклятье вейл, то незатронутые им принцы крови — дяди, кузены и деды разных степеней родства, доживали и до девяноста лет. Отец герцога Теодеберта был еще жив в то время.       О возрасте Женевьевы Армориканской, плавным шагом идущей под руку с супругом, и говорить было неучтиво. Она сохранилась просто великолепно. Даже когда рядом находился ее сын Карломан, который сам по меркам обычных людей был уже немолод, Женевьева казалась его сестрой, а не матерью. Она была в строгом пастельном платье, волосы с небольшой проседью заплетены в косу и уложены короной вокруг головы, которую украшал рунный венец.       Теодеберт и Женевьева уже знали обо всем, сомневаться не приходилось. Величественным шагом они прошли мимо королевы-матери и Старого Лиса, словно не замечая их. Своим видом они показывали: «Хоть мы и не числимся в вашем триумвирате, дорогие родственники, но без нас вы ничего не сделаете, не обойдетесь! Если же из-за допущенных вами глупостей с нашим сыном Карломаном что-то случится, мы поднимем против вас всю Арморику, объединим кланы «детей богини Дану» и сбросим власть Арвернии навсегда!»       Чета остановилась невдалеке от королевского шатра. Там их встретил герцог Гворемор Ярость Бури, и с ним — двое других вождей кланов, одетых в свои цвета. Гворемор поклонился госпоже Женевьеве и ее супругу, и остальные вожди последовали его примеру. Они почитали Женевьеву за свою законную королеву, хоть она и не была коронована. А герцог Теодеберт был потомком арвернских завоевателей, но, как ее супруг, имел право властвовать.       Они заговорили между собой на языке «детей богини Дану». Гворемор рассказал все, чему был свидетелем. — Мне очень не нравится, что все зашло слишком далеко. Только слепому не было видно, как король глядит на свою жену, и только глухой не слышал, как рыцарь Дикой Розы восхваляет молодую королеву! Прольется кровь. Но вот чья — пока никто не знает.       Никто и впрямь этого не знал. Но все, кто ждал начала поединка, замерли, ощущая страх, тревогу, напряжение.       А над ристалищем, где вот-вот должен был состояться бой, носилась ласточка и щебетала для тех, кто мог ее услышать.

***

      Прошло еще некоторое время. На ристалище все было готово к двойному поединку. Ждали только появления арвернского короля и его майордома. Все люди вокруг не находили себе места, ощущая растущее в воздухе напряжение, будто перед грозой. Они задерживали дыхание, напрягали непроизвольно все мышцы, точно сами собирались драться сейчас.       И вот, наконец, из шатра появился Карломан. Его изумрудные глаза горели отнюдь не добрым огнем. Майордом излучал решимость. Черты красивого лица сделались жесткими, в них проступило нечто опасное.       Те, кто хорошо его знал, могли догадаться, что майордом готовится решить трудную и опасную задачу.       Но не это сильнее всего поразило всех собравшихся, так что некоторые даже не удержались от изумленных возгласов. На майордоме не было доспехов! Он был одет, как и прежде. А ведь поединок должен был вот-вот начаться!       Карломан двигался стремительно и, казалось, не замечал никого. Жоффруа де Геклен едва успел посторониться, пропуская его и последовал за ним, повинуясь знаку. Тысячи глаз сейчас следили за майордомом. Он же сделал еще несколько жестов, и люди, которых он подозвал, вместе с ним направились в сторону ристалища.       На какое-то время взгляд майордома сделался отрешенным, как будто он прислушивался не к другим, а к себе. Таким он бывал, наблюдая за чужими поединками, приглядываясь и выжидая. Только сейчас затевалась игра гораздо крупнее, и показательный бой, что затеял король — всего лишь один из ее ходов. Игра будет непростой. Но, если он правильно сделает ставку, то к свадьбе Хильперика и Бертрады Арверния заключит военный союз с несколькими странами против общей угрозы — Междугорья. И Арверния с Нибелунгией тогда станут соратниками. Сейчас такая возможность казалась почти невероятной. Куда проще представить новую кровопролитную войну между ними. Но ставка так высока, что для нее стоит постараться! Попутно он хотел слегка ослабить влияние королевы-матери (но не настолько, чтобы она встревожилась и стала искать виноватых), и дать Кримхильде возможность освободиться из золотой клетки…       Карломан чувствовал, как легкий ветерок ерошит ему волосы, поднимает их дыбом. Он улавливал сквозь запахи человеческих тел, кожи, металла и человеческого страха, — чистые, свежие запахи леса. Слыша, о чем предупреждает ласточка, он улыбнулся ей про себя.       Подойдя к краю песчаной арены, он заговорил вкрадчивым тихим голосом — но его услышали все, кто находился рядом. И как бы не невероятно звучали его слова, никто не усомнился, что сказана правда. — Прольется кровь. Мне не ведомо кто ее прольёт, и чьей она будет, но ведаю, что она прольется. И эта кровь потянет за собой целые реки. Также я знаю, что об этом дне и об этом самом роковом для двух народов часе еще будут писать летописцы свои хроники. И быть может, бродячие музыканты воспоют двух доблестных нибелунгов и их не менее достойных соперников… Господа мои, поздравляю вас: многие только мечтают о такой великой чести, как крутить самим жернова истории… И ныне именно от нас зависит, что ожидает наши страны в недалеком будущем… Вы все очень хорошо знаете, что такое война. Так вот: мы на ее пороге. Не пройдет и дня, как матери вновь будут оплакивать сыновей, а жены мужей. А два наших народа просто истребят друг друга… Я вас спрашиваю: вам это надо? Мне нет. Но все это будет, если ныне вы не поможете мне — майордому Арвернии, остановить то безумие, которое уготовил нам всем светлейший Хильдеберт — мой король и родич. Так что?..       Те, кто окружали Карломана — растерянные, тревожные, взволнованные, — закивали головами, поспешно соглашаясь. Никто из них не отводил от майордома глаз. Их даже не задело, что он назвал действия короля безумием. А сам Карломан продолжал, серьезно, как никогда прежде: — Полагаю, мне не надо объяснять, что результат плана королевы Кримхильды превзошел все ее ожидания?.. Ну, своего она в какой то мере добилась, раз сам король выйдет против ее Рыцаря Дикой Розы, что в свою очередь неустанно прославлял свою Даму Сердца везде, где только можно было и нельзя…       Карломан пронзительно посмотрел на Гизельхера, что стоял между Дитрихом и своим отцом. — Я имею честь поздравить тебя с этим, о доблестный Рыцарь Дикой Розы! — с сарказмом, зло бросил Карломан, которому теперь все это приходилось расхлебывать. — Кроме шуток… Гизельхер, я не предлагаю тебе бежать — знаю, тебе не позволит честь. Так тогда будь же верен своему долгу, о доблестный нибелунг… Прими мой совет… если ты еще не простился с отцом — простись. Ибо сегодня либо ты отдашь свою жизнь во имя светлой любви к королеве Кримхильд, или же будешь через некоторое время казнен через четвертование за покушение на жизнь короля Хильдеберта…       Граф Рехимунд, подавляя свои чувства, грозящие захлестнуть с головой, стиснул стянутые с ладоней перчатки. Лицо его окаменело, а глаза потемнели от непомерно расширившихся зрачков. Он понял, в какую ловушку король заманил его дорогого мальчика. И теперь с отчаянной надеждой, на которую только способен отец, уже потерявший одного сына, глядел на Карломана. — Клинки будут не учебные, а боевые… — не спросил, а обреченно проговорил он.       Коннетабль и Жоффруа, что стояли с другой стороны от нибелунгов, переглянулись. — Верно, ты шутишь, Карломан… — неверяще произнес командир паладинов — Это же лишь показательный бой… — поддержал и Дагоберт. — Показательный, — с усмешкой, похожей на волчий оскал, прямо-таки выплюнул Карломан, нахмурившись. — Король хочет всем показать, как сильно он любит свою королеву, а заодно показать всем ее воздыхателям, что их ожидает, если они будут продолжать выбирать Кримхильду своей дамой.       Гизельхер, услышав, какая судьба его ждет, и что сам он натворил, навлекая гнев короля, судорожно сглотнул ком в горле. Он готов был провалиться сквозь землю. Не смел поднять глаза на своего отца. Что будет с ним теперь, после потери второго сына?       Рыцарю Дикой Розы сразу стало ясно, что майордом не угрожает, даже уже не предупреждает — предупреждать было слишком поздно. Просто сообщает, что будет с ним, Гизельхером. Либо сейчас его убьет охваченный ревностью король, либо — мучительная казнь за «покушение» против короля, если он решится выйти против него с боевым мечом. Что ж, уж лучше погибнуть как рыцарь, с мечом в руках, как погиб пять лет назад его старший брат. И, может быть, тогда, если он не удостоится Вальхаллы, то Хозяйка Ожерелья, сочувствующая влюбленным, примет его душу в свои светлые сады?       Виконт молча, на ощупь, взял руку своего отца, крепко сжал ее. А сам непроизвольно вновь поднял глаза на молодую королеву, свою Кримхильд — мертвенно-бледную, страдающую от разрывающей ее душу борьбы.       Ведь никогда, ни единого раза Гизельхер не пытался преступить границу почтительности между рыцарем и его дамой! Хотя он сознавал: позови она хоть раз — и он забыл бы в ее объятиях обо всем на свете. Но этого-то и не могло быть, потому что Кримхильд всегда держалась с ним дружески, и никогда он не мог стать для нее чем-то большим. Совсем не такими глазами она глядит на своего супруга, на это ревнивое чудовище! Если бы король и Паучиха знали Кримхильд, как знает он… Сказать об этом королю, поклясться, что Кримхильд чиста перед ним в своих помыслах? Быть может, тогда… Но уже слишком поздно! Король, верно, не станет его слушать, ослепленный гневом. Теперь остается лишь пожертвовать жизнью ради нее и ради мира между королевствами… Пусть Боги после помогут его отцу перенести гибель и второго сына!..       Между тем, Жоффруа де Геклен печально покачал головой, глядя на молодого нибелунга. Он отлично знал правила поединков. Против самого короля, с боевым клинком, Рыцарь Дикой Розы сможет лишь защищаться — первый же выпад обеспечит ему смерть, либо быструю, либо медленную и мучительную.       О том же думал и Дагоберт Старый Лис, с видимым хладнокровием обдумывая возможности. Рыцарь Дикой Розы и так и так — покойник. Вопрос только в том, чья сторона первая прольет кровь после его гибели, либо казни…       С предчувствием большой беды коннетабль смотрел на Карломана, которого любил как родного сына. Если Небеса будут милостивы, то Почти Король сможет обернуть эту сложнейшую ситуацию в добрую сторону, а если повезет (что невероятно), то еще и пользу из нее извлечь… Теперь главное только ему быть опорой и положиться на его звериное чутье. Быть может через много лет все участники вспоминая эти события будут смеяться над всем этим… — Что от меня требуется?.. — спросил Дагоберт, глядя на такие родные черты Карломана и невольно вспоминая старшего брата и старшего племянника, что были королями Арвернии. Карломан чистая их копия — не считая глаз. — Объявить, что по известным причинам мы переносим начала турнира, и бал в честь него, что должен быть сегодня, накануне прежней даты — на третий день от сегодняшнего. Независимо от результата поединка — независимо кто прольет кровь или даже погибнет, обеспечить порядок и пресечь любую смуту. Любую, господин коннетабль, ты слышишь?!       «Даже» — резануло слух тех, кто обступил Карломана. Значит, он полагает, что все же обойдется без смертоубийства…       Дагоберт же кивнул — очень редко когда Карломан называл его по должности и так обращался к нему. Значит, ситуация крайне опасна… — И последнее… — Карломан непривычно помедлил.       Дагоберт, очень хорошо его знающий, уловил в его голосе какие то смутно знакомые нотки. Тогда он так и не понял, что его насторожило, а после поединка — понял… С такими же нотками говорили те воины, которым надлежало держать рубеж, и они, не зная, смогут ли продержаться установленный срок, практически заживо шли на смерть…       Также и Карломан отлично понимающий, что ему в самом худшем случае предстоит сделать — как бы… Не прощался, но… — И последнее: созовите Совет на тот час, в который сегодня должен быть бал, — Карломан передал записку своему дяде и тестю, — и в довесок к нему пригласите вот этих людей.       Беря записку из рук Карломана, Дагоберт прикоснулся к его руке. Отчего то она была холодна на ощупь — как рука… Совсем не к месту Дагоберт вспомнил своего племянника — покойного короля Хлодоберта, единокровного брата Карломана, каким тот был в день рокового турнира. Тогда он, Дагоберт, одним из первых бросился к упавшему с коня королю, увидел, что тот истекает кровью, и почувствовал, как холодеет в ладонях его рука, освобожденная от латной перчатки… Старик снова почувствовал, как сердце немного пощипало и отпустило. Нет, ему все-таки померещилось! Просто Карломан очень похож на своего отца, Хлодоберта Жестокого, и единокровного брата. Только глаза от матери, Женевьевы Армориканской — необыкновенно яркого изумрудного оттенка, каких почти не бывает у обычных людей.       Дагоберт взял записку и спрятал ее в свой пояс. Украдкой он взглянул на свою дочь, которая все чаще прерывала разговор с Матильдой и смотрела на супруга.       «Ей не пойдет черное траурное платье!» — мелькнула безумная мысль у Старого Лиса, и он вздрогнул от осознания этой страшной мысли (ведь она подразумевает, что…). Потом он уважительно поклонился майордому. — Да хранят тебя Небеса, — только и сказал Дагоберт.       Если графиня Альпаида чувствовала, какие мысли обуревают ее отца, то ничем, кроме тревожных взоров, этого не выдала. Она держалась с врожденным достоинством принцессы крови, понимая, что сейчас может помочь мужу лишь тем, что не станет его отвлекать воплями да слезами. А вот Аделард, младший сын ее и Карломана, переводил взор изумленно расширенных глаз то на отца, то в сторону королевского шатра, то на застывшую Кримхильду, то на Гизельхера. Как видно, молодому человеку казалось, что на месте Рыцаря Дикой Розы сейчас находится он сам.       Между тем, Карломан, попрощавшись со своим тестем, начал действовать. Он знал, что делать. Главное теперь чтобы другие участники предполагаемое были на его стороне. — Жоффруа, приготовь два клинка к бою! Больше не нужно. И скажи: готов ли ты, как велит твоя клятва, защищать короля… даже от него самого?       Паладин кивнул, лишь немного помедлив. В его уме забрезжили смутные догадки, что именно задумал майордом.       Обернувшись к Гизельхеру, граф Кенабумский серьезно произнес: — Если ты еще хочешь порадовать своего отца успехами — следуй в точности тому, что я сейчас скажу.       Граф Рехимунд, судорожно сглотнувший, первым уловил надежду на спасение и чуть заметно сжал плечо сына, приказывая слушаться. Он понимал, что майордом — единственный, кто еще может спасти их.       Все это время Дитрих Молоторукий стоял молча, не привлекая к себе внимания. Ведь у него, в отличие от Гизельхера, не было здесь родных, а кроме того, он понимал, чего стоит предстоящий бой с таким противником, как Карломан. Но здесь он встрепенулся и едва не вскрикнул, поняв, что майордом хочет спасти не только Рыцаря Дикой Розы, но и своего короля, вернее — его честь. На первый взгляд, предложенный майордомом выход казался совершенно невозможным, неосуществимым теперь, когда все зашло настолько далеко. Однако Дитрих был опытным воином, и знал Карломана не понаслышке. Ему доводилось видеть, как тот одерживает победу в самых неблагоприятных условиях. Так было несколько лет назад, во время арверно-нибелунгской войны. Победа тогда была уже совсем в руках нибелунгов, они не сомневались в ней, зажав как в клещи войско арвернов. Вперед стояли нибелунгские превосходящие силы, позади — глухие лесные чащобы, куда не заглядывали даже местные жители, где почти не светило солнце, где водилась нечисть и жуткие звери, каких больше не осталось нигде. Войску конных рыцарей туда соваться точно было незачем. А вот Карломан с отборными арвернскими войсками, точно в море, нырнул в лесную глушь и, неведомо как, сумел там перегруппировать свои силы, провел их лесными тропами, чтобы в решающий миг ударить на уже почти одержавших победу нибелунгов. Все переменилось в мгновение ока. Дитрих бился тогда среди тех, кто пытался сдержать неистовый натиск арвернов, но все было зря. Их опрокинули и смяли. Кстати, нибелунгский военачальник тогда сразился с «кузеном» майордома, все боевые повадки которого очень подозрительно кого-то напоминали. Но все было напрасно. Уцелевших нибелунгов, и его в том числе, взяли в плен. После Дитриха и его товарищей отпустили, когда они поклялись на мечах, что больше не станут сражаться против арвернов. Дитрих тогда решил, что майордом далеко не всякого счел бы способным выполнить такую клятву, не каждому поверил бы. И его доверие обязывало нибелунгского рыцаря не меньше, чем сама клятва.       Дитрих так и не смог узнать, каким образом Карломан провел войско через Лес Чудовищ. Но после окончания войны он не раз бывал в Арвернии, выполняя последнюю просьбу принца Теодориха — защищать его дочь, королеву Кримхильду. Там ему доводилось встречаться со всемогущим майордомом. На ристалище он безошибочно угадывал того, кто представился своим «кузеном». И, наблюдая за ним на рыцарских турнирах, Дитрих кое-чему научился для себя, ибо у такого человека не зазорно было кое-что перенять и врагам.       А Карломан обратился прямо к нему, пристально взглянув: — Дитрих Молоторукий! Мы с тобой знакомы не только по мирным временам, когда наши народы, наконец, благоденствуют, но и по годам кровавой рати. Я знаю — ты человек чести и искусный воин. Мне ли не знать этого? Сколько раз мы с тобой на турнирах ломали копья… правда тогда возможно ты знал меня совсем под другим именем.       Дитрих кивнул. Он не удивился этим словам, ибо был почти уверен и прежде, с кем доводилось ему иметь дело. — Я знаю, что я не вправе тебя просить, но… прошу тебя: откажись от такой чести, как поединок со мной. И причину не надо искать… Скажи, что ты во время войны дал клятву мне… а то что ты на турнирах вставал против меня — так ты не знал, кто такой «кузен» майордома….       Дитрих еще сомневался, что это сработает. Он попытался возразить: — Если я не оскорблю отказом от поединка тебя, то короля, что задумал показательный бой — наверняка.       Но Карломан уже все продумал: — Просись вместе со мной и паладином Жоффруа на ристалище в качестве секундантов. А когда я подам знак, оттащи Рыцаря Дикой Розы прочь от короля. И держитесь как можно дальше от нас. Что бы не было сомнения, что вы ни причем. Оба.       Поразмыслив немного, Дитрих кивнул, не произнося ни слова. В другой раз он бы с удовольствием провел поединок с Карломаном, пусть даже и на заточенных мечах. Такой противник — честь для любого рыцаря. Впрочем, они столько раз сражались и в настоящей войне. А теперь готовились сразиться как союзники за то, чтобы войны не было.       Карломан тоже кивнул, удовлетворившись полученным результатом. Резким жестом он отпустил всех и остался ждать своего часа.

***