11.2 Ослеплённый Гневом
6 октября 2022 г., 23:19
***
После беседы с графом Кенабумским, трое нибелунгов - Гизельхер с отцом и Дитрих Молоторукий, - возвратились на свое место и стали ждать в тяжком молчании. По их напряженному виду и каменным лицам наблюдавшие зрители поняли, что положение более чем серьезно. Все это время королева-мать следила за ними недобрым взором темных глаз. Затем с ненавистью уставилась на Кримхильду, едва не шипя сквозь стиснутые зубы. Подумать только, во всем виновата эта нибелунгская девчонка!.. Бересвинда Адуатукийская не могла спокойно видеть, что ее милый мальчик будет рисковать своей жизнью. И во всем винила одну лишь Кримхильду. Хотя Бересвинде ли было не знать, насколько вспыльчив и неистово упрям бывает ее царственный сын? Но она же видела, как Кримхильда нарочно разжигала в нем ревность, чтобы, может быть, нарочно подставить короля Арвернии под удары нибелунгских мечей?! И королева-мать пообещала себе рано или поздно поквитаться с невесткой. В это время к ней и державшемуся рядом герцогу Хродебергу вернулся его отец, Дагоберт Старый Лис. После прощания с Карломаном он был мрачен, глядел так пронзительно, что Бересвинда, желавшая его расспросить, осеклась на полуслове, на устах у нее замер незаданный вопрос. Хродеберг почтительно поддерживал королеву под руку, но сам тоже не сводил с отца тревожного взора. Старый Лис пронзительным голосом обратился к Паучихе: - Молись, государыня, чтобы действия твоего венценосного сына не привели нас всех к погибели! Бересвинда Адуатукийская побледнела и бросила еще один ненавидящий взгляд в сторону своей невестки. - Если бы она не проводила время в обществе Рыцаря Дикой Розы, ничего бы не было! Дагоберт нахмурился еще сильнее. - Причем здесь Ее Величество Кримхильда?! Она лишь ответила на твои, государыня, бесконечные нападки! Бересвинда поджала губы; не время было ссориться со Старым Лисом. Между тем, Хродеберг гладил ее руку, ласково, но осторожно стараясь успокоить взволнованную и разгневанную женщину. А коннетабль продолжал еще язвительней, желая сейчас же выместить обуревавшие его чувства на той, кто был виноват: - Разве не этого ты добивалась? Тебе же самой хотелось, чтобы бедная девочка проявила характер и доказала, что майордом Арвернии не ошибся в ней! Дагоберт не хотел показывать, насколько его волнует исход поединка и судьба зятя. Сейчас ему как никогда требовалось самообладание, ибо он догадывался, что задумал Карломан, и чем это может обернуться. Король Хильдеберт в гневе бывал просто бешен, в нем просыпалась ярость берсерка, и сдерживать его было тогда смертельно опасно. Если случится самое худшее... Нет, Дагоберт не смел даже думать об этом. Как отец Альпаиды, он тревожился о судьбе своего зятя и о дочери, которой не пойдет траур. Но как коннетабль - понимал, что в случае гибели Карломана Арвернию ждет неминуемая война. Самая худшая из войн: междоусобная. В том, что Женевьева Армориканская, доведись ей потерять уже второго сына, захочет отомстить, не усомнился бы никто. И ее муж, дорогой кузен Теодеберт, поддержит супругу. А за ними - кланы "детей богини Дану", только наполовину усмиренные, что охотно поднимутся против Арвернии. Хродеберг сжал руку Бересвинды, почувствовав неладное в интонациях отца. Тот всегда любил Карломана чуть ли не больше, чем его, родного сына, и вдруг назвал не по имени, а майордомом... Значит, и вправду ситуация крайне опасна! - Что ж, сейчас ты увидишь плоды своих интриг, государыня! - Дагоберт вовсе не намерен сейчас был щадить королеву-мать. Ему было прекрасно ведомо, что Паучиха с некоторых пор все свое влияние на царствующего сына употребляет, чтобы настроить его против жены, якобы слишком тесно общавшейся с виконтом Гизельхером. Хродеберг растерянно стоял между отцом и своей невенчанной супругой, не пытаясь вмешаться. Настолько тревожным он видел своего отца последний раз больше двух лет назад, когда правители Арвернии и Нибелунгии уже вели переговоры о мире, а тем временем на границе еще кипели сражения. Тем же сумрачным тоном Дагоберт продолжал: - И боюсь я, что все это аукнется нам... - Чем же, дорогой кузен? - переспросил совсем рядом холодный язвительный голос. Дагоберт прервался на полуслове, глядя на незаметно подошедшего герцога Теодеберта. Сама королева-мать, казалось, онемела при этом внезапном появлении и молча взирала на подошедшего. Сам же он, словно не замечая их, стал глядеть на ристалище, где вот-вот должен был начаться бой. Королева-мать и Дагоберт с сыном обернулись в ту же сторону, в мрачном молчании. И они увидели, как Жоффруа де Геклен, держа в руках два обнаженных клинка, ступил на ристалище и вонзил их в землю. Мечи, выкованные из самой лучшей синеватой стали, сверкали на солнце. Издалека виднелись идущие от рукояти к лезвию желобки. Это были боевые клинки, не тренировочные, никак не уместные на показательном поединке! Меж тем, паладины окружили ристалище сплошной живой стеной. Королева-мать тихонько вскрикнула при виде этих зловещих приготовлений. Ее худший кошмар сбывался на глазах: сын, как некогда ее супруг, выходил на бой. Хродеберг, так и не отпустивший ее руки, поглядев на эмблемы соперников, удивленно переспросил: - Ирис и роза?.. Дагоберт сумрачно кивнул в ответ. Алый ирис был гербом арвернских королей, а виконт Гизельхер выбрал эмблемой дикую розу, в честь своей любви к королеве Кримхильде. Их тяжкое молчание прервал резким голосом герцог Теодеберт, пронзительно взглянув на кузена: - Так что случилось? В случае чего - мне придется сдерживать "детей богини Дану". Только что у него состоялся разговор с Карломаном, прежде чем тот вернулся в королевский шатер. Отчим наскоро рассказал майордому о результатах своей поездки. Карломан кивнул, словно получив подтверждение своим догадкам: - Так я и думал. Затем долгим взглядом окинул мать и вновь обернулся к отчиму, сурово произнес: - И ты, и я - родичи и вассалы короля Арвернии, не забывай! Наш долг - служить благу королевства! Такую волю следовало выполнять, хоть никто еще не знал, не станет ли она последней волей майордома... Дагоберт, глядя на королеву-мать не менее убийственным взором, чем она - на свою невестку, вкратце поведал о том, как король решил биться с Гизельхером боевыми клинками. Королева-мать, узнав обо всем, сильно побледнела. - Я его остановлю! - воскликнула она, готовая сейчас же броситься к сыну. - Боюсь, что ты его только больше раззадоришь, - возразил Хродеберг. Его отец мрачно кивнул, соглашаясь с сыном. Теодеберт промолчал, хотя ему многое хотелось высказать правителям Арвернии. Но он привык сдерживаться, как подобает опытному дипломату. Однако его взгляд был красноречивее слов. - Стоило только уехать на месяц-другой, - вздохнул он, качая головой. Ведь, когда Теодеберт уезжал, королева-мать и ее невестка хоть и не очень-то ладили, но не особенно мешали друг другу. Бересвинда тогда больше занималась подготовкой к приезду невесты Хильперика. И как быстро все переменилось! Между тем, взревели трубы, и толпа зашумела, приветствуя короля, который покинул шатер, облачившись для битвы. На нем был легкий доспех, все же способный сдержать стрелу на излете или скользящий удар меча. Король весь горел воодушевлением, яростью, вожделением, что, не находя выхода, кипело в нем, превращаясь в тот же гнев против ненавистного соперника. Глаза его сверкали. Он не шел, а летел, никого не замечая вокруг. Хильдеберт был готов расправиться с воздыхателем своей жены. Сколько раз матушка ему говорила, что Рыцарь Дикой Розы смеет бросать нежные взгляды на Кримхильду! Кипение нерастраченных чувств затмило разум Хильдеберта. Он не мог и не хотел совладать с собой. Как смеет другой мужчина смотреть на его жену, что так хороша, так похожа на небесную деву - валькирию?! Кримхильда принадлежит ему одному! За нее король готов был сражаться с целым светом. Все взоры были устремлены на короля. Он же миновал свою свиту и поравнялся с нибелунгами, стоявшими у песчаной кромки ристалища. В этом время Карломан, покинувший шатер вместе с королем, немного отстал и жестом подозвал к себе свою жену и старшего сына Ангеррана. Тот был сенешалем - правой рукой майордома, замещал его во время отсутствия в Совете (хотя фактическое первенство в этом случае переходило к коннетаблю.) Ангеррану был уже тридцать один год. Карломан и Альпаида породили его совсем молодыми, в первый же год своего брака. Если мать Карломана, Женевьева Армориканская, казалась рядом с ним не матерью, а сестрой, то и сам Карломан вблизи своего старшего сына выглядел его братом. Вообще же Ангерран был красивым мужчиной с длинными черными волосами, лицом очень походил на отца. Не хватало главного - блеска нечеловечески ярких изумрудно-зеленых глаз. У Ангеррана глаза были материнские, серо-голубые, со стальным отблеском. Если бы к нему вздумала приглядеться Фредегонда, так восхищавшаяся силой чудесной крови в Карломане, его первенцем была бы разочарована: обычный молодой вельможа, каких много при Дурокортерском дворе... Между тем, народ и знать наблюдали за появившимся королем. Лишь немногие, наиболее осведомленные, следили за Карломаном. В их числе был и Дагоберт Старый Лис, только что сообщивший распорядителям турнира, что предстоящие действа (турнир и бал) переносятся на три дня. Так же он передал приглашения на Совет людям, указанным Карломаном. И вот, теперь он внимательно следил за своим зятем и его семьей, хоть издалека и не мог разобрать ни слова. Но выражения их лиц, жесты, которые различали дальнозоркие глаза старика, не оставляли сомнения в их смысле. И все-таки Дагоберт протестующе сжал кулаки, разглядев, как майордом, что-то сказав сыну на ухо, снял со своей шеи и отдал ему знак своей должности - золотой медальон с гравировкой из королевских ирисов. Сердце у Дагоберта тревожно сжалось. Значит, Карломан предусмотрел все - и то, что нынешний Совет пройдет без него. Стало быть, предводительствовать на Совете будет либо Ангерран, либо он, Дагоберт, выполняя волю Карломана. Лишь бы не последнюю его волю! Старый Лис старался не выдавать своего волнения. Все говорило о том, что Карломан готов пожертвовать жизнью, но не допустить новой войны или бесчестья короля. Стоявшая рядом с мужем и сыном Альпаида, графиня Кенабумская, слышала, как ее муж произнес на ухо сыну: - Слушай меня внимательно и запоминай... Чем больше Карломан давал указаний, тем лицо их первенца становилось бледнее и строже, словно он старался не выдать охватившую его растерянность. На прощание Карломан положил руку на плечо сыну и серьезно произнес: - Береги мать! Лицо Ангеррана окаменело, взгляд остекленел. Так отец говорил, лишь уходя на войну, когда мог и не вернуться... Затем виконт поклонился отцу и отступил, пропуская вперед мать. Он положил руку на эфес меча с гербом (коронованная волчья голова), готовый действовать как подобает сыну своего отца. А тем временем на ристалище Дитрих Молоторукий, как было согласовано с Карломаном, поклонился арвернскому королю: - Государь, к моему глубокому сожалению, я вынужден отказаться от поединка с майордомом Арвернии! В первый момент Хильдеберт вспылил, услышав слова нибелунга: - Вот как? Ты хочешь насмеяться надо мной и над своим противником, великим майордомом! Однако Дитрих твердо выдержал бешеный взор короля и продолжал, как было условлено: - Вовсе нет, государь! Просто некогда я был им взят в плен и отпущен, поклявшись на мече не сражаться с арвернами. Для нибелунгских рыцарей клятвы кое-что стоят. Но если ты, государь, пожелаешь, для меня будет большая честь присутствовать вместе с графом Кенабумским и Жоффруа де Гекленом при твоем поединке с виконтом Гизельхером, в качестве секундантов. Услышав о клятве, король Хильдеберт немного смягчился. Не мог же он, в самом деле, требовать клятвопреступления, пусть даже от чужеземца! - Но я знаю, что твоя клятва не мешала тебе биться на турнирах с "кузеном" майордома, - недоверчиво заметил он. - Так, государь; но ведь я не знал тогда, что сам великий майордом, взявший с меня клятву, противостоит мне! - Дитрих искусно изобразил наивность. - Ладно! - отмахнулся от него король. - Тогда следуй за мной! В сущности, ему мало дела было до этого рыцаря и до второго поединка. Лишь бы ему никто не мешал расправиться с этим красавчиком виконтом! Он бросил на Рыцаря Дикой Розы взгляд, не предвещавший тому ничего хорошего. "Матушка права. Жалкий искатель приключений, охотник до чужих жен!" - подумал Хильдеберт, жестом приглашая молодого нибелунга следовать за ним. Тот, наконец, сумел оторвать взгляд от королевы Кримхильды - за все время она и не шевельнулась ни разу, как неживая, - и решился поглядеть на своего отца, такого же омертвевшего, как и она. Поклонился ему. - Отец, я верю: замысел майордома сработает! Это удивительный человек, - шепнул Гизельхер. - Да хранят тебя Небеса! - так же тихо ответил граф Рехимунд. Гизельхер ушел следом за королем. А в это время Карломан и Альпаида прощались, держась за руки, точно новобрачные возле огня на алтаре Фрейи. Их сын прикрывал родителей от посторонних глаз. И лишь ласточка кружила над их головами. Уже почти все было сказано. Чуть склонившись к уху супруги, Карломан произнес последнее важное указание: - Предупреди молодую королеву, что бой будет на настоящих мечах. Король хочет дать урок всем воздыхателям своей жены. Надеюсь, что они хотя бы вправду чему-то научатся, особенно наш Аделард! Королева-мать настроила короля так. Я постараюсь уладить все. За это Кримхильда должна будет оказать услугу мне или уже нашему Ангеррану, какую от нее попросят. И передай ей: пусть хранит спокойствие. Хотя бы постарается не кричать, если ранят виконта Гизельхера. Без этого вряд ли обойдется. Услышав "или уже нашему Ангеррану", Альпаида прильнула к мужу. Но дочь Старого Лиса умела владеть собой. Больше ничем не выдала свою тревогу. Карломан обнял ее. Ласково гладил ее волосы. Ангерран вежливо отвернулся, чтобы не мешать минуте нежности родителей, хотя его самого трясло от волнения. Он молил Небеса, чтобы все обошлось. - Боюсь, что на сей раз удача может отвернуться от меня, - со вздохом произнес Карломан. А в следующий миг он отстранился от жены и быстрым шагом проследовал на ристалище. Там, возле воткнутых в землю мечей, его уже ждали.***
