Война Королев. Летопись Фредегонды - 1

***

Часть первая. Урд (Прошлое)

      Миновало три дня после трагедии на ристалище. За это время замок Дурокортер научился, плохо или хорошо, жить в новых обстоятельствах. Молодая королева, по совету Ираиды Моравской, в первый же вечер нанесла визит графине Кенабумской с целью выразить сочувствие. Но Альпаида, измученная переживаниями о судьбе мужа, слушала ее очень невнимательно. Ее тоже испугал бой часов, так похожий на набат, кроме того, следом за Кримхильдой, ее навестила с той же целью и королева-мать. Когда же, вскоре после того, лекарь сообщил утешительные вести, Альпаида ринулась в покои Карломана, хотя тот пока и не приходил в сознание.       В следующие дни королева Кримхильда почти не покидала своих покоев, сказавшись больной, и бывала лишь в Святилище, чтобы молиться о здоровье графа Кенабумского и о спокойствии своего венценосного супруга.       Король тоже предавался молитве, вместе со своей матерью каждый день посещая храмы богов. Он приносил жертвы и посвящал богатые дары святилищам, в надежде, что боги очистят его от вины за пролитую кровь родственника. По приказу короля, из долговых ям по всей Арвернии были освобождены должники, чья вина состояла лишь в том, что не могли вовремя расплатиться с заимодавцами. Всеми возможными мерами Хильдеберт IV старался искупить вину.       При дворе и в народе постепенно, как стихли первые слухи, предпочли поверить, что король ранил майордома в результате несчастного случая. Тем более, что лишь немногие знали все подробности.       Граф Рехимунд с выздоравливающим сыном уехали в Нибелунгию. Во главе нибелунгского посольства в Дурокортере остался Дитрих Молоторукий.       Между арвернами и собравшимися в городе «детьми богини Дану» изредка вспыхивали стычки, но, благодаря бдительности стражи, обходилось без убитых и тяжелораненых. А после того, как Женевьева Армориканская, собрав своих соплеменников на одной из городских площадей, убедила их соблюдать мир, и эти беспорядки прекратились.       В Арморике Риваллон Сто Воронов и Сигиберт Древний тоже пока сдерживали ее беспокойных обитателей, узнавших уже о ранении сына королевы. По крайней мере, наместнику удалось добиться, чтобы «дети богини Дану» не предпринимали ничего, пока сама королева Гвиневера не прибудет к ним.       Из Арморики в Дурокортер спешил Варох Синезубый, обернувшись волком. По лесным тропам он мог успеть гораздо быстрее, чем по дорогам верхом. Вороны Риваллона каждый день наблюдали за замком, исправно оповещая почтенных старцев в Чаор-на-Ри.       Принцесса Бертрада, чье свадебное платье едва не было залито кровью Карломана, немного успокоилась после трагедии, побеседовав несколько раз со своим женихом. Он убедил ее, что свадьба, пусть и без обещанных торжеств и развлечений, состоится в назначенный день, и Бертрада забыла о желании уехать домой. Теперь она, не зная, чем еще себя занять в такое время, тоже каждый день молилась за Карломана. Свита принцессы сопровождала ее.       А тем временем сам Карломан, от жизни или смерти которого столько зависело, лежал недвижно в своих покоях на широкой постели, застеленной простынями из тончайшего льна. За все время он ни разу не приходил в себя. Разрубленное плечо его было туго перевязано. Руки вытянуты вдоль тела. Глаза его провалились, под ними легли черные круги, исхудавшее бескровное лицо заострилось. Но грудь раненого, до половины прикрытая легким одеялом, равномерно поднималась и опускалась. Только дыхание указывало, что он еще жив. Вокруг него по-прежнему мерцали звездной сетью исцеляющие амулеты. Они согревали раненого и поддерживали в нем жизнь. По три раза в день его осторожно поили мясным бульоном, отварами трав, ключевой водой, так что питание он получал. Так продолжалось уже три дня. И, поскольку рана пока не воспалялась, лекари надеялись, что Карломан будет жить.       Кто-нибудь из ученых лекарей постоянно находился при нем, ибо их помощь могла потребоваться в любой миг. Днем и ночью у его дверей стояли, сменяясь, опытные телохранители. И все время кто-нибудь из родных сидел у постели раненого. Они разговаривали с ним, как будто он мог слышать, напоминали о разных случаях из жизни, предпочитая самые светлые воспоминания, пели ему песни. Считалось, что присутствие близких помогает человеку, находящемуся на грани жизни и смерти, вернуться, если он слышит, что люди зовут его и ждут.       В тот день возле Карломана была его мать, постаревшая и поседевшая в эти дни на сто лет. По крайней мере, сейчас она действительно выглядела старухой. Напряженными, почти не смыкавшимися за эти дни глазами она смотрела на своего сына, напевая без слов «Волчью песню», колыбельную оборотней, что пела ему, когда он был ребенком.       Все эти дни она почти не отходила от сына, даже засыпала украдкой возле него, а в соседней комнате не могла сомкнуть глаз: все боялась, что заснет, а в это время… Лишь по утрам посещала святилище, где молила богов, своих и арвернских, о помощи ее сыну, истовее, чем когда-либо. Да еще вчера выехала на колеснице к собранию «детей богини Дану», где просила их сохранять мир с арвернами. Жизнью своего раненого сына она поклялась, что пролитие крови сейчас ничем не поможет, и им следует не за оружие браться, а молить богов, чтобы спасли Карломана, защитника их народа. Заверила их, что сама она, пока ее сын жив, будет желать мира между народами, ибо так хотел Карломан.       А завтра на рассвете Женевьева собралась уехать в Арморику. Она была благодарна своему старшему внуку Ангеррану уже и за то, что он позволил ей побыть возле сына эти три дня. Но больше государственные заботы не могли ждать.       Признаться, когда муж сообщил ей волю нового майордома, Женевьева на какой-то миг забыла, что является королевой «детей богини Дану» и повела себя как обычная мать, дрожащая за своего последнего сына. Дело дошло даже до слез, с которыми она не в силах была совладать. И тогда Теодеберт крепко обнял ее и держал так, уткнувшуюся в его плечо, а сам рассеянно поглаживал ее плечи, пока она не пришла в себя и не взглянула на него. — Я понимаю, иначе нельзя, если Ангерран велит нам, — вздохнула она. — Но, боги, как же это тяжело — покинуть сына сейчас!       И все-таки она собралась с силами и готовилась к отъезду, хотя сердце было полно тревоги. Да, лекари выражали надежды на лучший исход, и сама она тайным волчьим чутьем узнала, что раны ее сына начинают понемногу заживать, но слишком много крови он потерял, и все могло еще случиться… Как же трудно было ей в эту минуту оставаться королевой! Но Гвиневера Армориканская хорошо знала свой народ. Убедить беспокойных воинов из кланов будет еще трудней, чем здешних соплеменников. Быть королевой — значит управлять чужими судьбами, как норна, но и собственную судьбу отдать ради блага множества людей.       Она ласково, но крепко держала похолодевшую руку сына. — Мальчик мой, возвращайся к нам скорее, восстанавливай свои силы! — проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Негоже, чтобы дети восходили на погребальный костер раньше своих родителей! Я горжусь тобой, ты совершил подвиг, не позволив нам скатиться в пучину войн и смут! Все барды и филиды поют о тебе. Но мне приходится уехать, прости меня, сын! Я сделаю все, чтобы сохранить мир, как и ты.       Всю материнскую любовь, все древнее волшебство оборотней, все дарования своего загадочного племени Гвиневера вложила в свое обращение, что должно было охранять Карломана надежней всех оберегов. Ни одна мать, ни одна королева не могла сделать для своего сына еще больше.       Ничего не ответил Карломан, лежащий без чувств. Но его матери все же показалось, что его рука в ее ладонях чуть потеплела, словно оживая. Он, в свою очередь, пытался ее утешить оттуда, где пребывала его душа. Женевьева всмотрелась в рисунок светящихся лучей над его головой, и ясно разглядела силуэт черного волка с блестящими зелеными глазами, совсем человеческими.       И вновь тихонько, словно укачивала ребенка, затянула мотив «Волчьей песни».       Вновь всматриваясь в своего бессильно распростертого сына, Женевьева вспоминала все шрамы на его теле. Она-то знала их все наперечет! Одни были получены в сражениях, другие на турнирах, и при покушениях тоже… Карломан не старался сберечь свою жизнь любой ценой. Но таких жестоких ран, как эта, чтобы оказаться из-за нее между жизнью и смертью, все-таки было в его жизни мало.       В покоях находился и супруг Женевьевы, Теодеберт Миротворец. Он не вмешивался в ее «беседу» с сыном, глубоко уважая чувства своей жены. Ему тоже было жаль, что ей приходится покинуть Карломана, и он видел, с каким трудом ей далось это решение. И сам Теодеберт жалел пасынка, которого любил как родного сына, хотя что его чувства знали рядом с материнским горем! Но, как государственный муж, он понимал, что иначе нельзя.       Повернувшись к окну, он разглядывал возвышавшийся прямо напротив могучий дуб. Это дерево росло на холме Дурокортер еще во времена вейл, и было так величаво и роскошно, что его оставили расти и люди. Сейчас на одной из ветвей дуба сидел большой ворон, очень знакомый на вид. Теодеберт сперва улыбнулся про себя: есть на свете вещи, которые не меняются, и не нужно, чтобы менялись! Но тут же с тревогой подумал о своем престарелом отце и о Риваллоне Сто Воронов, о брате Хлодомере и о виконте Морветене. Надо полагать, они, как только обо всем узнали, приняли возможные меры. Но, несомненно, для них была тяжким ударом весть о трагедии с Карломаном…       Он вспомнил, как отец не хотел отпускать его от себя в последнюю поездку. Одному лишь Карломану и удалось переупрямить Сигиберта Древнего; прежде тот не послушал даже коннетабля, Дагоберта Лиса. Но вот, — они с Женевьевой благополучно вернулись из своей поездки, отец, можно надеяться, еще проживет столько, сколько отмерят ему боги, а Карломан оказался при смерти… Жизнь поистине непредсказуема!       Наблюдая за сидящим на ветке вороном, Теодеберт заметил, как мимо того пролетела ласточка, совсем не боясь большой птицы. Он вспомнил птичку, что на роковом ристалище метнулась в лицо обезумевшему королю, помешав нанести удар точнее. Почему-то Теодеберт не усомнился, что это та самая ласточка. Ну да, до него доходили слухи, что она всюду летает за некоей девушкой из свиты принцессы Бертрады. И как это ей удалось приручить птицу?       Внезапно сквозь раскрытое окно до его слуха донеслись приглушенные голоса. Из-за поворота дорожки вышли несколько человек. Впереди были принц Хильперик со своей невестой — принцессой Бертрадой. В нескольких шагах позади сопровождали принцессу ее статс-дама и три молодых девушки. — Я надеюсь, Хильперик, что больше ничего не помешает нашей свадьбе? — с тревогой спросила принцесса, опираясь на руку жениха. — Это было такое страшное происшествие, я вся дрожу, вспоминая его… — Успокойся, любимая, теперь нам больше ничто не помешает! — заверил Хильперик, целуя девушке руку. — Ты так истово молилась за моего дядю, что его раны просто обязаны зажить быстро! Не вспоминай о том несчастном случае… Пусть наша свадьба будет скромнее, чем ожидалось, но она все-таки состоится. А веселья нам, надеюсь, хватит и потом. — Я пожертвовала святилищу нити жемчуга в пять локтей длиной — за спасение графа Кенабумского, — звенел колокольчиком голос принцессы. — И еще мои золотые браслеты — ради нашего с тобой будущего. — Я тебе благодарен за то, что ты так близко к сердцу принимаешь судьбу моих родных, и не жалеешь ради них ничего, — растроганно произнес Хильперик, вновь поцеловав руки Бертраде. — Как только мы поженимся, я подарю тебе еще лучшие. Но уж их, смотри, береги!       Они быстро прошли под окнами покоев майордома, направляясь через сад к главной двери. За ними, в том же порядке — статс-дама и две молодых фрейлины. Но третья, самая юная, темноволосая, чуть отстала и замедлила шаг, глядя прямо в окно башни, где находились покои майордома, откуда глядел Теодеберт. Взор ее был так пристален, словно она надеялась увидеть, что происходит внутри. Встретилась глазами с Теодебертом, стоявшим в просвете распахнутого окна. Над головой ее стала виться ласточка. Черный ворон на ветке склонил голову, словно приглядываясь к девушке.       Теодеберт Миротворец, в свою очередь, внимательней взглянул на хозяйку ласточки. Фредегонда — вот как ее зовут, припомнил он. И она очень хороша, особенно для такого юного возраста. Вроде бы, она приходилась кузиной королеве Кримхильде и принцессе Бертраде. Сейчас, с большой высоты, Теодеберт не мог разглядеть лицо девушки, но с безошибочной точностью вспомнил ее черты. И ему пришло в голову, что она кого-то напоминает. Да уж не течет ли в ней кровь их рода, королевского дома Арвернии?! Он вспомнил ее высокий открытый лоб, широко расставленные глаза человека, готового охватить взглядом весь мир, довольно крупный и упрямый для нежного девичьего личика подрободок, говорящий о сильном характере. Припомнил тех из принцев и принцесс, в ком особенно сильно выражались фамильные черты… Кем же была эта девочка родом из Шварцвальда? Карломан что-то говорил о дочери Чаровницы Чертополох, которую будет полезно пригласить к арвернскому двору. Но, как обычно, намеком, ничего не уточняя прежде времени. А сейчас у него не спросишь…       Теодеберт обернулся назад в покои и вздохнул при виде распростертого Карломана и Женевьевы, что напевала ему без слов старинную колыбельную песню. Про себя подумал, что, когда вернутся из Арморики, следовало бы побольше выяснить об этой Фредегонде. Что-то было необычное в этой девушке, чья ласточка спасла Карломана. Возможно, она в руках какого-то бога? Или она сама воплощает волю судьбы на земле?       А внизу, под окном покоев графа Кенабумского, задержалась Фредегонда, продолжая глядеть наверх. Она очень обрадовалась, как и все, узнав, что майордом будет жить. Значит, она еще сможет стать его ученицей, с его помощью развить свои дарования! Каждый день девушка посылала свою ласточку к его окну, чтобы все узнать. Кроме того, она вспоминала все молитвы и заклинания, какие слышала от матери, и какие приходили ей в голову сами, или же их нашептывала наследнице вейл здешняя земля. Она молилась не так, как кузина Бертрада, предлагала Небесам не жемчуг и золото, но то, что значило для тайных сил гораздо больше — свою веру и горячее желание, чтобы Карломан жил. И сейчас не просто смотрела, но посылала ему свою молитву.       «Возвращайся, бисклавре — кем бы ты ни был! Конечно, ты меня едва знаешь, да и тебя призывают столько людей — твоя мать, жена, сыновья, родичи, герцогиня Окситанская, вся королевская семья, весь Дурокортер. Но только большинство из них не знают, как надо звать. А я, может быть, и знаю, но мало чему научилась еще. Но ты все равно меня услышишь, я знаю! Возвращайся, помоги мне развить мои природные способности, ведь я чувствую — ты знаешь и умеешь больше, чем я. Пока еще!»       Так в сердце своем молилась Фредегонда, глядя в окна спальни, где лежал раненый Карломан.       Между тем, в покоях дверь тихо приоткрылась, и вошла Альпаида, опираясь на руку младшего сына Аделарда. За эти дни Альпаида сильно осунулась и похудела. Как и Женевьева, она целые дни проводила у скорбного ложа супруга, держа похолодевшую руку, или в святилище — молила богов о его спасении. Как и ее свекровь, почти не спала, а если засыпала, видела в кошмарах Карломана — израненного, окровавленного. Но, даже изможденная, с провалившимися глазами, Альпаида, в простом темном платье, выглядела как подобает урожденной принцессе крови: держалась идеально прямо, волосы тщательно уложены. Свой страх и боль за мужа она тщательно спрятала внутри, и лицо ее выглядело почти бесстрастным, хоть и напряженным.       Аделард за эти дни изменился не меньше, чем его мать и бабушка. Он сделался суровее и гораздо старше, не только лицом, но и душой. Сейчас, подведя мать к постели, он рассеянно водил взглядом по сторонам, никак не в силах заставить себя поглядеть на своего отца. Ему казалось, это он виноват в том, что король ранил его отца. На самом деле прямой вины не было, но Аделард неотступно думал о том, что мог оказаться на месте Рыцаря Дикой Розы, ибо так же как и он, любил королеву Кримхильду. И тогда отцу пришлось бы защищать от разгневанного короля его, собственного сына. И, может быть, страх за него помешал бы уклониться от рокового клинка еще раньше…       Молодой человек пообещал себе впредь не приближаться к молодой королеве иначе как с обычным для подданного почтением. Рыцарский обычай поклоняться прекрасной даме красив, но бывает опасным, если эта дама — королева, а ее муж настолько ревнив, как Хильдеберт IV.       И Аделарду припомнилось, как пять лет назад, в Черный Год, унесший столько жизней, в том числе и в королевской семье, его отец показывал тогда еще принцу Хильдеберту Удар Гнева. При точном взмахе клинка, можно было рассечь им противника пополам. И отец сам поставил Хильдеберту удар, которым тот едва не насмерть сразил его. Какая злая ирония судьбы! Впрочем, в то время никто не мог предполагать, чем обернется дело. Нынешний король всегда был вспыльчив, но в последние годы вспышки гнева у него все усиливались, и сама королева-мать не в силах была совладать с ними. И вот к чему все привело! Если бы не ласточка, что помешала королю ударить точно…       Приблизившись к неподвижно сидевшей в кресле свекрови, Альпаида сделала реверанс. — Матушка… — тихо позвала она.       Женевьева прерывисто вздохнула, глядя на невестку и внука. Настало их время сидеть возле неподвижного Карломана, держать его за руку, говорить с ним, поить его целебными отварами, молиться за его жизнь… А ей надлежит уехать! Что и говорить, тяжек долг государей! Если бы не он, сейчас бы она отдала все на свете за возможность быть рядом со своим единственным сыном.       Она нехотя поднялась с кресла, уступая его Альпаиде, и та заняла точно ту же позу, что и ее свекровь, так же бережно взяв руку мужа, едва согретую теплым дыханием жизни. А Женевьева, подойдя к изголовью, погладила сына по черным волосам, потерявшим свой блеск. Затем, наклонившись, одними губами шепнула что-то ему на ухо. Никто, кроме Карломана, не мог услышать ее слов. Но и Теодоберт, и Альпаида, и Аделард догадались, что она еще раз передала свои материнские благословения и просила прощения, что приходится его покинуть. Затем поцеловала сына в бледную провалившуюся щеку.       Взяв названую дочь за руки, она проговорила дрогнувшим голосом: — Береги его! И не забывай петь колыбельную песню. Она помогает исцелению. — Да, матушка… — обещала Альпаида. За ее креслом, положив ладони на плечи матери, стоял Аделард. Про себя оба они удивлялись: откуда Женевьева берет такие силы, чтобы оставить своего раненого сына ради государственных нужд. Альпаида, дочь Дагоберта Старого Лиса, не могла поручиться, что у нее хватило бы сил поступить так.       Между тем, Женевьева подошла к своему супругу, стоявшему возле окна. — Все будет хорошо, — постарался заверить Теодеберт Миротворец, обняв жену за плечи. Он показал ей на ласточку, порхающую за окном, поблизости от черного ворона. — Гляди! Ласточка, спасшая нашего храброго мальчика, снова здесь. Я уверен, что это добрый знак.       Женевьева тоже увидела ласточку и протянула к ней руку. Та прилетела и бесстрашно села на подоконник человеческого жилья. Теодеберт не удивился этому. Он никогда не подавал виду при жене, но, как и его отец, давно догадывался, кем были Женевьева и Карломан. Хотя после времени Хильдеберта Строителя им и приходилось скрывать свои способности. — Благодарю тебя, маленькая сестрица, что спасла моего сына от разящего клинка! — искренне обратилась Женевьева к ласточке. — Прошу тебя: пока я буду в отъезде, оберегай его, как ты оберегаешь свою спасительницу. — Случится только то, что судили норны! — ответила ласточка, кивнув крохотным клювом.       Разумеется, Теодеберт не умел разбирать слов в птичьем чириканье, однако по кивку Женевьевы и ее торжественно-печальному выражению догадался о смысле ответа.       Норны… Женевьева горько усмехнулась. Оглянувшись на почти безжизненное тело сына. Государи и сильные мира сего — как норны: распоряжаются судьбами тысяч людей, держат в руках их жизнь и смерть, а над собственной судьбой не властны, ибо выше них стоит чувство долга и будущее народов, от которых они получают власть.       Так и Карломан, став под меч короля, защищал не только Рыцаря Дикой Розы, но и множество людей, что могли погибнуть в никому не нужных распрях, если бы Нибелунгия получила повод к войне, а там и Междугорье подоспело бы… И только самого себя Карломан не смог уберечь. Что это, как не горькая ирония судьбы?       Гладя ласточку, Женевьева почувствовала чей-то внимательный взгляд. Она поглядела вниз и встретилась взглядом с Фредегондой. Та все еще стояла под сенью высокого дуба, близ розового куста. Почему-то ей было жаль уйти прямо сейчас от окна покоев майордома, словно здесь и сейчас должно было произойти нечто важное. Хильперик и Бертрада со свитой ушли далеко вперед, их голосов уже не было слышно, но внучка вейлы знала, что они еще в саду, и не спешила их догнать.       Окно башни находилось высоко, но Женевьева и Фредегонда прекрасно разглядели друг друга, ибо у обеих зрение было гораздо острее обычного человеческого. Внучка вейлы сразу узнала мать Карломана, красивую пожилую женщину, с такими же зелеными глазами, как у ее сына. Еще раньше девушку восхитило исходящее от этой женщины ощущение мудрости и силы, и еще — необыкновенных дарований, как и у Карломана. Она не удивилась, что ее ласточка прилетела к этой женщине, ибо та, подобно своему сыну, была кем угодно, только не обычным человеком. Вот только за последние дни все еще красивая женщина превратилась в старуху. Но огонь, что горел в ее глазах, оставался собой и в этой изможденной оболочке. Фредегонда почувствовала, что мать Карломана вызывает у нее… почтение. Более точное значение своих чувств она затруднялась определить.       В свои четырнадцать лет Фредегонда еще не думала о возможной старости. Но сейчас ей пришло в голову: если она когда-нибудь постареет, пусть станет похожа на эту женщину, красивую, несмотря на годы и огорчения, исполненную воли и древней дочеловеческой мудрости, окруженную почетом и любовью близких.       А Женевьева, разглядев девушку, вздрогнула как от озноба, не веря своим глазам. Но нет — они, а еще больше — таинственное чутье оборотней, не подводили ее никогда, не обманули и сейчас. — Все возвращается на круги своя! — тихо, но вдохновенно проговорила она, словно старшая из сестер-судьбоносиц. — Что? — переспросил Теодеберт, подумав, что ослышался.       Но Женевьева уже не слышала его. Перед глазами разворачивались картины прошлого. Не такого уж, казалось бы, дальнего, — примерно на половину прожитой ей жизни.       «Лес, заповедный для всех, кроме тех, кому его хозяева пожелают открыть тайные тропы. Теплый летний вечер ласкал собравшихся солнечными ладонями-лучами. Был уже поздний час, но солнце не спешило покинуть землю, продолжая лить зелено-золотистый свет сквозь пышные кроны дубов, буков, каштанов. Потому что наступал самый долгий день в году, праздник Летнего Солнцестояния. В эту ночь будут праздновать и жечь костры до утра окрестные поселяне, но это большой праздник также и для Других Народов и тех, в ком течет их кровь.       Из-за кустов выбежал юный волк, весь черный, с блестящими, как изумруд, глазами. Он был ростом больше самой большой собаки, и только длинные, непомерно крупные лапы указывали, что ему еще долго расти. На спине у него сидела, весело улыбаясь, девочка лет четырнадцати, в воздушном белом одеянии.       Разогнавшись, молодой волк хотел перескочить ручей, бежавший через поляну, и взвился в высоком прыжке. Но не рассчитал сил, и задними лапами угодил в воду, подняв шумный фонтан брызг. — Ой, бисклавре! Ну ты даешь! — девочка на его спине засмеялась, но весело, хоть ее и задело брызгами.       Достигнув входа в грот, увитого плетями куманики и дикой малины, волк остановился, и девочка спрыгнула с него.       Возле входа в грот стояли, в своих лучших праздничных одеждах, старшие, с загадочными улыбками наблюдая за их игрой. Сама она, Женевьева — тогда еще молодая, стройная как девушка, с целой короной светло-рыжих волос, заслуженно считавшаяся первой красавицей Арморики. Рядом с нею — Номиноэ Озерный. Ему тогда было шестьдесят лет, но он еще вовсе не выглядел стариком, и лишь глаза, бездонные как море, уже и тогда выдавали в нем мудрейшего из оборотней. Возле них — огромный и могучий герцог Шварцвальдский Теодоальд с сыном Гримоальдом — два оборотня-медведя, чьи густые бороды были заплетены в косы. Поскольку супругой герцога Теодоальда была родная сестра арвернского короля, он с семьей сейчас находились тут с дружеским визитом. Вот и летний праздник решили справить по-своему, среди местных потомков Других Народов. А возле грозных оборотней стояла королева вейл, казавшаяся рядом с ними еще более изящной, даже хрупкой. Тем не менее, она была хозяйкой этого леса и обладала большими возможностями.       Все взрослые с улыбкой наблюдали за веселой игрой детей. — Матушка! — певучим голосом приветствовала девочка королеву вейл, подбежав ближе. Та улыбнулась ей в ответ. — Как прогулка, Морганетта? — спросила Женевьева. — Все посмотрели, что хотели? — Да, тетушка! — ответила юная вейла, обращаясь к королеве Арморики, подруге своей матери.       Тем временем волчонок, перекувыркнувшись, обернулся красивым черноволосым мальчиком двенадцати лет, впрочем, довольно рослым для этого возраста. Одни лишь глаза, сверкающие как изумруды, остались те же. На мальчике был надет нарядный камзол, вот только красивые сапожки его промокли.       К нему подошел его кузен Гримоальд, которого после назовут Медведем. Он положил руку на плечо мальчику. — Что, опять ноги промочил? — спросил он веселым тоном. — Надо было пораньше брать разбег, да еще с Морганеттой на спине.       Карломан не смутился, как могли бы другие мальчики его лет — во всяком случае, не показал этого внешне. Гордо выпрямился, пожав плечами. — Подумаешь — промочить ноги! Для Морганетты можно и не такое стерпеть!       Гримоальд, что был уже женат, улыбнулся в ответ мальчишеской выходке кузена.       Теодоальд махнул огромной рукой сыну и племяннику, и те подошли к остальным. — Пойдемте в сидх, — пригласила королева вейл своих гостей. — Скоро наступит час праздника.       И они последовали за ней в обширный грот, освещенный, светящимися грибами, с коврами из густого бархатного мха. За круглым каменным столом гостям прислуживали изящные легконогие вейлы. Они разносили на резных деревянных блюдах лакомства из лучших плодов, ягод, орехов, грибов и прочих даров леса, какие могли и какие не могли расти в эту пору, но были вызваны для королевы вейл и ее гостей. Все было приготовлено так затейливо и разнообразно, что, право же, превосходило самые лучшие яства при королевском дворе. Вместо вина в деревянных чашах плескались ягодные соки и ключевая вода, чуть подслащенная медом, но гости пили их с удовольствием.       Они беседовали, смеялись, пели лесные песни, что сложили древнейшие обитатели еще до прихода людей из-за моря. И допоздна, пока не зашло солнце, пусть и всего на короткий час, — в кустах возле грота куковала одинокая кукушка. Зачем, для кого хотела навеять долгие годы жизни крылатая вещунья — неведомо. Жребий вещих норн все определил наверняка…»       Это был последний летний праздник до того, как люди поведут наступление на Другие Народы. Два года спустя повзрослевшая Морганетта соблазнит сына короля, Хильдеберта Потерянного Принца, и тем навлечет гибель на свой народ. Грот, где обитали вейлы, сделался их гробницей, и на том их история прекратилась…       Или не прекратилась?! Древнее чутье оборотней указывало Женевьеве на признаки давно погибшего рода. Она не отводила глаз от стоявшей внизу девушки. Не в лице, но в жестах и во всей легкой, как будто летящей фигурке Фредегонды виделось сходство с Морганеттой — не столь очевидное, сколько глубинное, внутреннее. Сейчас девушке было столько же лет, сколько ее… бабушке по материнской линии, надо полагать? Женевьева не знала, что у Морганетты был ребенок, но, если так, то вполне понятно, почему его воспитывали в Шварцвальде, при дворе давних союзников и потомков альвов.       Теперь все становилось понятно — и приручение ласточки, и невероятная красота Фредегонды, в которой еще девичья хрупкость смешивалась с невероятным женским обаянием. Правда, она была темноволосой и темноглазой, в то время как вейлы обычно были светловолосыми, всех оттенков от облачно-белых до оттенка утренней зари, как у Морганетты. Но зато короли Арвернии были, как правило, темноволосыми, видимо, девушка унаследовала эту масть.       «Кто же ты такая, Фредегонда? Знаешь ли сама, кем были твои предки? И с чем ты пришла в Дурокортер?» — мысленно спросила Женевьева, глядя на стоявшую внизу девушку.       Королева «детей богини Дану» вздохнула, вспомнив о том последнем празднике и о печальной судьбе вейл. Что и говорить: жестокую участь уготовил им жребий норн. И никому было его не переменить.       Услышав ее вздох, Теодеберт понял по-своему. Приобняв жену за плечи, проговорил отрывисто, словно хотел убедить прежде всего себя: — Карломан обязательно выкарабкается. Должен выкарабкаться! — его тоже терзала тревога, но он старался не подавать виду.       Женевьева обернулась к сыну с таким взором, как будто хотела на всю жизнь запечатлеть в своих глазах его образ и унести с собой. Но тут же поспешно кивнула при виде Альпаиды и Аделарда. Как она могла, собираясь уехать, усомниться в них? — Я верю, что жребий норн еще не пробил для Карломана! — произнесла она, возвысив голос. — А сейчас я думала о другом. Просто старое вспомнила. Много набирается историй, когда проживешь, сколько я!       Однако же, говорить о вейлах не стала: нет смысла пока, и ничего еще не известно об этой девочке, Фредегонде, кроме того, что она, по-видимому, унаследовала вместе с кровью и дар. Так что приглядеться к ней в будущем, определенно, стоило!       Женевьева еще раз погладила ласточку и отпустила ее лететь к своей хозяйке. Кивнув своим мыслям, отстранилась от окна. Теодеберт тут же подхватил ее под руку.       В это время Альпаида, держа мужа за руку, говорила с ним: — Не беда, что твоя матушка и названый отец Теодеберт должны уехать на время. Все равно за тобой будет самый лучший уход и наши самые горячие пожелания, чтобы ты выздоравливал поскорее! Только возвращайся к нам скорее, мой храбрый витязь, мой милый господин!       Слыша ее ласковое воркование, Женевьева на миг замерла, чувствуя пронзительную боль, от какой потемнело в глазах. Карломан еще так слаб, и лекари не ручаются пока вполне за его выздоровление. Разве может мать покинуть своего единственного сына в таком состоянии?! Но долг перед «детьми богини Дану» должен быть сильнее материнских уз, и он призывает ее в Чаор-на-Ри, даже если ей придется с болью и кровью оторваться от ложа своего сына.       И она поняла, что надо уйти сейчас же, пока в ней борются королева с обезумевшей матерью. Еще немного — и она вовсе не сможет уехать, останется здесь до того, как ее милый сын откроет глаза, или же… Нет, нет, она не могла об этом даже помыслить, иначе готова была сойти с ума. — Выйдем в сад… Мне тут… Душно… — проговорила она Теодеберту, пытаясь собраться с силами.       Ничему не удивляясь, супруг повел ее по переходу, ведущему к лестнице, что спускалась в сад. По дороге Женевьева подумала, что, если уж они идут в сад, было бы хорошо застать там хозяйку ласточки, перемолвиться с ней словом и попытаться понять ее.

***