Война Королев. Летопись Фредегонды - 1

***

      Королеву Кримхильду, после того, как она увидела, к каким трагическим последствиям привело ее желание вызвать ревность у супруга, доставили в ее покои в полуобмороке. Однако она быстро пришла в себя настолько, чтобы осмыслить случившееся. Возможно, она и не подозревала этого, но Карломан, сосватав ее за короля Арвернии, разглядел в нибелунгской принцессе сильный характер и большие возможности, потому и выбрал именно ее. И в его крови сегодня закалилось, как сталь, мужество Кримхильды.       Она сидела в глубоком мягком кресле. За ее спиной полукругом выстроились фрейлины. Рядом стояла верная Ротруда, ожидая поручений королевы. Перед ней стояли Ида Моравская и Жартилин Смелый. Все присутствующие были бледны, с напряженными лицами. Кто больше, кто меньше, но все тревожились о судьбе раненого майордома. Невольно прислушивались: не пробьет ли колокол на главной башне в набат?..       Жартилин, кузен Карломана, Маршал Севера, был среди тех, кто нес его на носилках в замок. И сейчас на его одежде запеклась кровь, ибо он так спешил выполнить поручение, данное майордомом, что даже не успел переодеться. Но никому в эту минуту не было дела до нарушения придворных обычаев.       Поклонившись королеве, он сообщил: — Рыцарь Дикой Розы вне опасности, его раны незначительны. Нибелунгские рыцари охраняют его. Король сейчас в святилище, молится о спасении графа Кенабумского. Он в ужасе от того, что случилось, когда он не мог владеть собой. Коннетабль выставил усиленную стражу, чтобы не допустить беспорядков в замке и в городе. Виконт Ангерран принял обязанности майордома, и в эти минуты ведет Королевский Совет. Он послал меня к тебе, государыня, дабы ты выполнила свое обещание тому, кто слишком дорогой ценой спас короля от позора, а твоего друга детства — от гибели, — голос военачальника, помимо его воли, прозвучал резковато, но до этого никому не было дела. — А сам Карломан…       Он смолк, не зная, что сказать. Мысленно вновь увидел своего кузена лежащим без чувств, в луже собственной крови, с бледным как снег лицом, в окружении склонившихся над ним лекарей и жрецов. Добьются ли те чего? Он видел, сколько крови потерял Карломан. Если выживет, это будет чудом…       Жартилин встряхнул головой, отгоняя непрошенное видение. Продолжал, со злостью — не на королеву, а на Судьбу: — Его состояние пока никому не известно. Но возле него хлопочут самые лучшие врачи и жрецы-целители. А до тех пор, пока все не решится, виконт Ангерран возьмет тебя, государыня, под защиту от нападок королевы-матери. Так его просил Карломан.       Маршал Севера умолк, и в покоях воцарилась мертвая тишина, точно в королевском склепе.       Выслушав его, королева проговорила дрогнувшим голосом: — Передай мое сочувствие семье графа Кенабумского. И я тоже всем сердцем буду молиться о его спасении. Он очень много сделал как для Арвернии и королевской семьи, так и для меня лично. Ему удалось сохранить мир между нашими странами, висевший на волоске. Эта трагедия — худшее, что могло случиться при арвернском дворе.       Кримхильда не могла выразить вслух, до какой степени она теперь обязана Карломану! И без напоминаний исполнила бы любое обещание, данное ему. Лишь бы только просьба перед тем, как идти на ристалище, не оказалась последней в его жизни! Больнее всего было сознавать, что она виновата в судьбе доблестного майордома. Если бы она могла представить, что получится, никогда бы не стала дразнить короля, вызывать в нем ревность!       Эта мысль заставила ее подумать о Гизельхере. Она пошлет ему письмо через Мундерриха, хромого пажа, сына Ротруды. Попросит Рыцаря Дикой Розы уехать в Нибелунгию, как только заживут его раны. Но, по правде говоря, Кримхильда сомневалась, что Гизельхер согласится покинуть ее и больше никогда не видеть. Он может решить, что уехать сейчас было бы трусостью. А между тем, всем было бы лучше, преодолей ее друг детства свои напрасные мечтания. Кримхильда вовсе не принадлежала к числу тех женщин, что стремятся повергнуть к своим ногам целые толпы поклонников. Напротив — ее тяготила безнадежная любовь Гизельхера, и она всем сердцем желала ему лучшей судьбы. Пусть бы он встретил другую, полюбил ее и женился, и сохранил бы лишь светлую память о бывшей даме сердца! Но она сомневалась, что Гизельхер согласится уехать, даже если разлука и излечила бы его.       Кроме того, Кримхильде хотелось побеседовать с Теоделиндой — жрицей, сестрой короля. Быть может, она сумеет объяснить, что происходит с ее венценосным братом, и как теперь вести себя с ним ей, его супруге?!       Растерянность не могла вовсе отключить ее мысль, она продолжала рассуждать. Приступ ярости берсерка у короля — это объясняло, конечно, многое, но не все. Почему он с самого начала вызвал Гизельхера на поединок при заточенных мечах?..       Случившееся заставило ее многое осмыслить, и пока еще гордая дочь нибелунгов не знала, как ей быть. Не станет ли пролитая кровь Карломана вечной преградой между ней и ее супругом?..       Но сейчас ей некогда было предаваться терзаниям. Стоявший перед ней Жартилин, ростом и сложением напоминавший Карломана (почему тот нередко надевал на турнире доспехи своего кузена), сурово напомнил: — Государыня, виконт Ангерран просит тебя именем своего отца, чтобы ты написала своему деду, королю Торисмунду Нибелунгскому, письмо с просьбой стать нашим союзником против Междугорья и Тюрингии. Карломан доподлинно разузнал, что у короля Торисмунда не было союза с ними, как он хвалился. Сообщи своему деду: «Не умеешь притворяться — не притворяйся». Так же напиши королю Торисмунду о трагедии на ристалище, объясни, что граф Кенабумский пожертвовал собой ради мира между Арвернией и Нибелунгией. Твоя задача — убедить своего деда, что наш союз будет гораздо полезнее для его королевства. И передай виконту Ангеррану кольцо нибелунгов, что хотела отдать как награду победителю на поединке. Говорят, будто это кольцо чуть ли не волшебное, что тому, кто предъявит его, распахнутся все двери Нибелунгии. Майордом передаст это кольцо тому, кому оно сейчас нужнее. — Ты прав, — твердо, без колебаний, ответила Кримхильда. — Я выдана замуж на арвернского короля, чтобы примирить Арвернию с Нибелунгией. Я сумею убедить моего деда.       Про себя она в очередной раз удивилась проницательности Карломана. Ведь ее дед распускал слухи о союзе с Междугорьем, желая придать себе влияния в глазах окрестных государств. Однако, как сообщил дед в своем письме, Междугорье поставило за военную помощь совершенно невыгодные нибелунгам условия, словно те были завоеванными пленниками. Она, Кримхильда, в письме к Альпаиде сообщила о якобы имеющемся союзе, желая заручиться поддержкой всемогущего Карломана. Каждый крутится при дворе как может; вот и она желала показать, будто за ее спиной стоит грозная сила, и есть смысл быть ее другом. А Карломан все равно разоблачил эту нехитрую ложь! Видно, у королевского рода Нибелунгии нет настоящего дара к интригам, за что и страдают… Правда, именно после того письма к его супруге майордом стал кое в чем помогать Кримхильде, издерганной нападками королевы-матери. Но вскоре он с головой ушел в международные дела, ни на что другое у него не оставалось времени, вот и упустил из виду отношения королевы с мужем. И сам не уберегся, не подозревая, где его поджидает опасность.       По знаку Ротруды, фрейлины подвинули королеве столик с письменными принадлежностями. Тем временем, королева сняла с пальца перстень с лазуритом, украшенный печатью в виде птицы, летящей над синими волнами, — то самое, которое считалось волшебным и должно было служить знаком при дворе Нибелунгии. Хотя ей пока еще трудно было понять, каким образом оно может послужить, но по просьбе Карломана отдала бы даже свою корону.       Видимо, на лице королевы все же заметно было недоумение, потому что Жартилин сказал ей: — Это кольцо необходимо, государыня, чтобы сплотить между собой окрестные страны в единый крепкий союз. Если мы этого не сделаем, междугорцы и тюрингенцы перейдут Белые Горы, займут, одну за другой, все обитаемые земли. Брат их нынешнего короля отнял у Венетийской Лиги Медиолану, не раз угрожал Шварцвальду, заставил и нас поступиться частью наших владений. А при нынешнем короле дела обстоят еще хуже. Ты сама говорила, какое наглое письмо он послал твоему деду. Только вместе мы сможем отразить натиск наших врагов. Вот почему, государыня, граф Кенабумский сегодня не пожалел своей жизни. Он спасал не одного лишь Рыцаря Дикой Розы, но мир между Арвернией и Нибелунгией. Если бы мы снова начали войну, выиграли бы от этого лишь междугорцы и их союзники. Суди сама, насколько дорогой ценой куплен союз государств! — Величайшей ценой! — судорожно сглотнула Кримхильда, дописывая письмо своему деду.       И тут же Ида Моравская напомнила молодой королеве: — Я поручила письмо из Междугорья, от моей старшей сестры Стефании, бывшей королевы. Она была женой Рехимунда Завоевателя, брата нынешнего короля. Междугорцы именовали ее Фрейей Суровой. Пока правил ее муж, сестре иногда удавалось повлиять на него. Она была посредницей между ним и Карломаном Кенабумским, которого знала, еще когда он был послом в Моравии и спас жизнь нашему брату Ростиславу. Я-то была в то время совсем мала, и не много запомнила, но после мне рассказывали, как сильно наш народ обязян Карломану! При покойном муже Стефании междугорцы еще успели вовремя остановиться. Но сейчас, при короле Видукинде, сестра не имеет никакого влияния. У нее, к сожалению, не родилось сыновей, одни дочери, вот престол и унаследовал брат мужа. Стефания мне пишет, что, по совету графа Кенабумского, собирается вернуться в Моравию, иначе Видукинд способен использовать ее как заложницу.       Кримхильда дописывала письмо. Ей и самой хотелось, чтобы Арверния с Нибелунгией были союзниками. Тогда и к ней отношение при дворе будет другое, и ей самой легче будет — не придется разрываться пополам.       Про себя она вновь тяжело вздохнула. Во главе Королевского Совета заменит Карломана его старший сын. Но кто и как теперь поможет ей вырваться из золотой клетки?..       Тихо скрипело перо, выводя легкие, словно летящие строки. Тихо потрескивала свеча, растапливая голубой воск. Горела так, словно сжигала в своем неярком пламени чьи-то жизни. Так и люди горят, себя не щадя, пока не растают до конца, как восковые свечи. Только один, сгорая, озарит ярким светом все вокруг, другой — хорошо если хотя бы одному поможет нащупать дорогу в темноте, а третий развеется черной копотью, словно и не было его… Много мыслей вызывает у человека пламя свечи.       Когда королева окончила письмо и чернила на нем высохли, Ротруда свернула пергамент и положила его в заранее приготовленный футляр. Затем Кримхильда поставила печать на горячем воске. Послание было готово. Тогда статс-дама передала его Жартилину. Затем по знаку королевы наклонилась к ней, и та шепнула на ухо: — Твой сын здесь? У меня для него важное поручение.       А перед глазами ее вновь появилось лицо ее мужа, исступленное, искаженное бешенством, как было в тот миг, когда он рубил своим клинком куда попало, не видя, кто перед ним.       Ледяная дрожь пронизала молодую королеву насквозь. Это заметили все. И всем стало понятно, чего она боится.       Жартилин попытался утешить ее, как мог: — Государыня, не нужно отчаиваться! Король сам потрясен случившимся, и собирается молиться до заката за спасение своего родича. В здравом уме он никогда бы не бросился с мечом на своего дядю, которого любил и почитал, как и вся Арверния. Но нынешний приступ ярости произошел не вдруг. Королева-мать долгие месяцы нашептывала королю нелепые слухи, все равно что вливала яд в уши. Даже Карломан не мог, наверное, предугадать, что его едва не погубит ярость короля! Никто этого не подозревал. — Увы, все когда-нибудь случается впервые! — горько усмехнулась королева. — Теперь я буду опасаться, что приступ ярости случится у короля в любую минуту, как только ему что-то не понравится… Я понимаю, что он невиновен в случившемся, это как проклятье. Если бы королева-мать знала, чего она добьется своими сплетнями! К тому же, видят Небеса, совершенно напрасными, ибо королю незачем было меня ревновать! Виконт Гизельхер пел мне нибелунгские песни, но в остальном был почтителен, как подобает рыцарю. А теперь… При виде своего супруга я все время буду думать: что еще может привести его в бешеную ярость?       Ираида с глубоким сочувствием поглядела на молодую королеву. Она-то знала, сколько у той неприятностей, а если она еще и станет бояться своего мужа, ей будет гораздо труднее. — Государыня, я уверена, что отныне король сможет лучше владеть собой. И, вспомни: приступы ярости бывают у него в сражении или на ристалище, там где ему противостоит враг. Ведь ты никогда не испытывала на себе его гнев? — Нет, — созналась Кримхильда, вспомнив события минувшей ночи, когда король ласкал ее. Тогда он был чуток и заботлив к ней, старался, чтобы ей было приятно, а не только ему самому. Куда же делся тот человек? Вернется ли он когда-нибудь?..       Тем временем Ида осторожно проговорила: — Государыня, если ты пожелаешь выслушать небольшой совет… — Конечно, Ираида! До сих пор твои советы всегда были к добру. — Навести сейчас Альпаиду Кенабумскую, вырази ей лично сочувствие и поддержку, дай понять, как сильно тебя печалит судьба ее супруга. С графиней лучше сохранять мир. До сих пор она нарочно многого «не замечала», находясь с тобой рядом. Даже помогала кое в чем, как этим утром. Но, если она отвернется от тебя, нынешние неприятности от королевы-матери покажутся тебе детской игрой.       Кримхильда кивнула. — Благодарю тебя, Ида, за добрый совет! Так и моя совесть велит, потому что в трагедии с графом Кенабумским я чувствую свою вину. Если бы только я могла предвидеть будущее, ни за что бы не вела себя так глупо! — Судьба направляла тебя, как и короля, государыня! Одни лишь премудрые норны, да еще Всеотец Вотан знают, что будет наперед! — как могла, пыталась утешить ее Ида, сама нервно переглядываясь с Жартилином: слишком много времени ушло на эту беседу!       В это самое время шел Королевский Совет, и их помощь требовалась Ангеррану. Новый майордом нервничал, давая Жартилину поручение к королеве, хоть и старался этого не показывать. Но кузен Карломана и Маршал Севера хорошо понимал, сколь важные события решаются сейчас. Быть может, именно сегодня Ангерран создаст военный и политический союз, к которому так стремился его отец.       Ираида с Жартилином заметно беспокоились, задерживаясь в покоях королевы. Между тем фрейлины отодвинули письменный столик. Ротруда внимательно взглянула на Кримхильду, видя волнение гостей.       Та спохватилась: ведь гости не имеют права уйти, пока ей не вздумается отпустить их, ибо таков придворный обычай! — Дорогие господа, мне необходимо отдохнуть и придти в себя после всего, что случилось сегодня. Так что вы можете идти. Не смею вас задерживать!       Поклонившись королеве на прощание, Ида вместе с Жартилином пустились почти бегом по запутанным переходам Дурокортерского замка, чтобы успеть в Зал Советов, пока не станет слишком поздно.

***

      А между тем, в Зале Советов продолжалось собрание. Только двое замаскированных послов удалились, узнав, что им было надо. Внимание всех присутствующих было приковано к Ангеррану. Сегодня его руках были судьбы многих государств, и он сделался мудрым некоронованным владыкой, как его отец. Сколько раз, будучи сенешалем, он видел, как отец с блеском решал самые трудные задачи, продумывал все на десять шагов вперед, и в итоге, всегда добивался своих целей на пользу Арвернии. А теперь ему самому приходилось делать то же, и это оказалось неимоверно трудно!       «Ты отлично справляешься. Но потерпи немного. Партия еще не закончена», — вдруг явственно расслышал Ангерран голос своего отца. У молодого майордома не осталось сомнений. Его отец сейчас находился здесь, помогал своему первенцу. Пока его тело боролось со смертью, душа все видела и слышала.       Сглотнув (очень хотелось пить), Ангерран оглядел присутствующих. Что ж, он почти довел до победного завершения партию, подготовленную его отцом! Главное теперь — не ошибиться в последний момент, не расслабиться прежде времени…       И он вновь обратился к Альбрехту Бёрнлендскому: — Благородный граф, мы избавляем тебя от всех забот, и сами через своего посла сообщим королю Междугорья об оказанной тебе чести. И заодно передадим ряд других условий. Прежде Арверния шла на некоторые уступки Междугорью ради сохранения мира. Отныне мы будем строго охранять наши восточные границы! Нам не нужно чужой земли, но своей не отдадим ни пяди! А сейчас, я думаю, тебе следует отдохнуть. Прошу удалиться в гостевые покои!       Междугорский посол поклонился майордому Арвернии, скрывая в сердце гнев. Намеки были слишком ясны! Если все-таки исхитриться послать гонца…       Но Ангерран бил наверняка, нанеся уже разбитому противнику заключительный удар: — Кстати, наше гостеприимство защитит тебя и твою свиту от многих опасностей, каким вы могли подвергнуться, странствуя по дорогам! Хотя мой отец, граф Карломан Кенабумский, много сделал для безопасности проезжих путей, но все же попадаются разбойники. Да еще Ужас Кемперра, что устрашает не только Арвернию, но и сопредельные страны… Поверь: Дурокортер ныне — гораздо более безопасное место! — тон молодого майордома был ровным, без издевки, хотя смысл слов — именно такой.       Намек был очевиден. Ничего предпринять Альбрехту не позволят. Он постарался сдержать поднимающееся внутри негодование. Если боги позволят, вскоре он сможет отплатить арвернам за все, и не в тишине Зала Совета, а на поле боя. Он обвел присутствующих цепким взором змеиных глаз. Что ж, проигрывать тоже надо уметь!       Граф Бёрнлендский покинул зал. У входа его уже ждали камергер и двое слуг, чтобы проводить «почетного гостя» в золотую клетку.       Когда за ним мягко захлопнулась дверь, взоры присутствующих советников обратились к Ангеррану: послы — с удивлением, не ожидая встретить в молодом человеке такой твердости и остроты ума, арвернские мужи совета — с гордостью. Но сам он ощущал лишь усталость, как после тяжелой работы. Матильда же, глядя на него, вновь отметила, как он похож на отца, и вздохнула: знать бы, что с Карломаном сейчас!       Молодой майордом пристально взглянул на Иду и Жартилина. Затем перевел взор на двоих послов — графа Рехимунда и Лоренцо Висконти. У Нибелунгии с Венетийской Лигой были давние территориальные споры. И сейчас два посла не смотрели друг на друга, старались не сближаться.       Ангерран начал с нибелунга: — Благороднейший граф Рехимунд! Мне известно все о ваших былых распрях из-за спорных земель и торговых путей с Венетийской Лигой. Но то было давно, а угроза всем нам от Междугорья и Тюрингии существует сейчас. Порой ради общего блага приходится чем-то поступиться. Если и общие интересы не могут сразу искоренить вражду, то я, как майордом Арвернии, готов выступить посредником.       По его знаку, Жартилин Смелый передал Рехимунду футляр с посланием королевы Кримхильды.       Как только нибелунгский посол узнал печать, его глаза изумленно расширились. Неужели королева настолько сильна духом, что так быстро пришла в себя после ужасных событий? И ей хватает смелости вмешиваться в политику? Судя по жесту молодого майордома, Кримхильда просит короля Торисмунда о том же, к чему и Ангерран клонил весь день. — Королева Кримхильда, да благословят ее боги, не может остаться равнодушной, когда общий враг угрожает не только ее новой родине, но и праотечеству! — подтвердил Ангерран его догадку.       Теперь и арвернские советники удивились такому повороту, правда, не показывая виду. Матильда же подумала про себя: «Если так, то при хорошей поддержке наша молодая королева способна в будущем потеснить саму Паучиху!»       Выполнив свое поручение, Жартилин Смелый отошел в сторону, встав рядом с двумя другими маршалами — Хродебергом и Магнахаром.       Ираида Моравская, выступив вперед, передала Ангеррану кольцо королевы. Тот поднял его повыше, чтобы все видели птицу, взмахнувшую крыльями, проносясь над лазуритовыми волнами.       Граф Рехимунд мгновенно узнал кольцо, не веря своим глазам. Как громом пораженный, он глядел на молодого майордома, уже зная, что произойдет дальше. И в очередной раз поразился предусмотрительности Карломана: даже со смертного одра он умудрялся устроить, чтобы все происходило по его воле! Если ему удастся примирить старых врагов — это будет великий подвиг…       И граф Рехимунд проговорил: — Я узнаю это кольцо, одну из реликвий Нибелунгии! Вручая его своей внучке, король Торисмунд произнес: «Если у предъявителя этого кольца будет нужда, пусть придет ко мне или к родичам моим, и ему будет оказана помощь!»       Ангерран кивнул и сделал знак послу и эмиссару Венетийской Лиги — Лоренцо Висконти. Тот подошел ближе, усмехаясь одними уголками губ. Он тоже догадался, к чему клонит сын Карломана, а точнее — сам Карломан его устами.       Вместе с сеньором Висконти к майордому подошел и писец, на подносе у которого лежали еще два запечатанных футляра. Ангерран передал венетийцу кольцо нибелунгов. — Ныне оно нужнее тебе, чем мне!       Взяв кольцо, Лоренцо изящно поклонился Рехимунду. — Как чрезвычайный эмиссар Венетийской Лиги, я имею право решать вопросы государственной важности лично, на месте, не запрашивая Совет Лиги! От имени ее главы — дожа Квазимо Висконти, от имени герцога Розанции — Антенорио Луччини, и от имени королевы Артунги и Заморры — Беатриче Розалийской, я прошу могущественного короля Нибелунгии о союзе. В качестве платы за военную помощь Лига согласна уступить Нибелунгии спорные земли — остров Артунгу.       Услышав это, Ангерран не удивился, он знал почти наверняка, что так будет. Недаром королева Беатриче была его сестрой, дочерью Карломана и Лукреции Луччини. Словно дружеская рука родственницы дотянулась в помощь ему.       Между тем, сеньор Висконти продолжал, обращаясь к графу Рехимунду: — Венетийской Лиге нужна помощь, любезный представитель короля! Окажите нам ее!       Всем было ясно, чего стоит гордому венетийцу такая просьба. И Ангерран заверил его: — Арверния возместит Лиге ущерб от потери Артунги. Ибо в противном случае война против Междугорья и Тюрингии принесет нам всем гораздо больше бед, чем уступка одного спорного острова.       По его знаку, Лоренцо подошел к Рехимунду, и тот передал ему кольцо. Писец протянул графу один из футляров, ждавших своей очереди. На нем стояла печать Венетийской Лиги. — В нем также изложена наша просьба нибелунгам о помощи, — признал Лоренцо, беря с подноса второе послание, запечатанное гербом Арвернии. — Это написано моим отцом, к главе Лиги, с предложением возместить ущерб от потери острова Артунга, — пояснил Ангерран.       Оба посла поняли, что их дело решено. Но, прежде чем они успели попрощаться, молодой майордом обратился к графу Рехимунду: — Любезный граф, я полагаю, что твоему доблестному сыну лучше восстанавливаться после ран у себя на родине. Если здоровье виконта Гизельхера позволит путешествовать, я выделю для него сопровождение. — Благодарю тебя! — Рехимунд поклонился, радуясь про себя. Быть может, хотя бы воля майордома заставит Гизельхера уехать домой, если отцовские просьбы не имеют силы? Ведь сын обязан жизнью отцу виконта!       Тем временем Ангерран обратился к присутствующим послам: — Благодарю вас, любезные господа, за все, что вы сделали от имени своих государей для создания союза! Сегодня мы с вами обсудили все! До новых встреч!       Послы стали расходиться, и только Лоренцо задержался, серьезно взглянул в глаза сыну Карломана и проговорил тихо, чтобы слышал он один: — Позаботься об охране своего отца! У Карломана всегда были могущественные союзники, но он также никогда не боялся самых сильных врагов. Кое-кому было бы выгодно, если бы майордом умер от ран — не только Междугорью, но и Окситании, чей герцог, как я слышал, будет только рад, если в Арвернии вспыхнут междоусобицы.       Ангерран кивнул другу отца, сурово нахмурившись. Он и сам об этом думал, а предположениям хитроумного венетийца в таких случаях следовало верить. — Благодарю тебя! Я уже выставил надежную стражу возле его покоев, — ответил он, вспомнив, сколько раз просил отца брать с собой телохранителей. Впрочем, теперь думать об этом не имело смысла. Какая стража убережет Карломана от зова Вальхаллы?..       Послы покинули Зал Советов. Остались только арвернские вельможи.       Взявшись за спинку кресла, Ангерран вздохнул с облегчением. Самая главная часть Совета прошла успешно! Он достойно исполнил дело, что так долго готовил его отец.       Дагоберт, Теодеберт и Матильда глядели на него с гордостью. Хотя даже они еще не до конца осознали, насколько важное дело он только что завершил.       «Твой отец сейчас гордился бы тобой», — мысленно обратился Дагоберт к внуку, на месте которого вновь видел Карломана.       И Матильда вновь вздохнула, думая, как Ангерран похож на своего отца.       Майордом сделал знак, и писец с пустым подносом отошел в сторону. Еще один знак — и маршалы запада, востока и севера подошли и остановились за креслами советников.       Переглянувшись с Матильдой, Ангерран поднял глаза на своего дядю, маршала Хродеберга. Тот мог быть очень полезен, как фактический супруг королевы-матери, и давно заслуживал введения в Королевский Совет. Кроме того, существовала еще проблема Окситании, давно требующая решения. В виду большой важности проблемы, Ангерран думал направить в Окситанию канцлера, графа де Кампани. Как тесть герцога Реймбаута, он имел право призвать своего зятя к ответу за чинимые им преступления.       Никто покуда не проронил ни слова, но все ждали, что еще объявит им Ангерран. Совет утомил всех, и каждый ждал хоть каких-то известий. Тишина стояла тревожная, как перед бурей. Казалось, вот-вот, и затрещат, ломаясь, деревья…       Но Ангерран не успел ничего сообщить. Как только он хотел заговорить, хрустальную тишину вдребезги разбил душераздирающий звук колокола.       Мертвенно бледный Ангерран замер, словно оцепенел. Внутри у него мгновенно все заледенело, и сердце замерло. — Отец… — простонал он, не в силах поверить.       Все присутствующие, почти такие же бледные, обернулись к распахнутому настежь окну. Время для них исчезло. Его больше не было, осталось лишь эхо первого удара, повисшее в воздухе. Все были уверены, что слышат набат. Не было среди них человека, чье сердце не содрогалось бы от боли и отчаяния.       Ангерран глядел в распахнутое окно, однако ничего не видел. Он был так же бел, как его отец, получивший смертельную рану от меча короля. До боли сжал руками спинку кресла. Теперь уже оно принадлежало только ему?! Перед глазами его стояла рыдающая в отчаянии мать, безутешные братья, бабушка, дед… Траурные знамена по всей Арвернии… Ужас и боль, такая глубокая, что сознание отказывалось принять ее. И все это промчалось в его голове моментально, ибо мысль невероятно ускорилась. Эхо от звона не утихало. Ангеррану оно казалось невыносимым. Боль от невосполнимой потери затмевала его сознание. Он повернул голову и увидел, будто Зал Советов опустел…. Рядом с пустым креслом майордома стоял отец. Лицо его было белоснежным, губы посинели, черты лица заострились. Он был в залитом кровью одеянии, с зияющей раной, из которой больше не шла кровь. — Неужели…. это… всё?.. — не своим голосом спросил Ангерран, с болью глядя на отца. Карломан лишь молча кивнул. Сын видел, что тот уже собирается уходить. Вот он поправил откуда-то взявшиеся стопку бумаг на столе. Вот он одернул окровавленный камзол. Вот он сделал шаг, дабы выйти из-за стола. Словно готовился к дальней поездке… Все это движения были так привычны, и оттого стало больно вдвойне… — Отец… — в безумном душевном порыве Ангерран преградил ему путь. Карломан вновь положил ему на плечо руку и крепко сжал. От руки Карломана исходил леденящий мороз. Но сын все стерпел.Ведь это последнее, что он может получить от своего отца! — Ангерран… Мой милый Ангерран… Ангерран вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, заблудившемся в дремучем лесу и только храбрый отец может его спасти от чудовищ… — Мне искренне жаль, что тебе пришлось действовать при таких обстоятельствах. Но у меня не было выбора. Знал бы ты, как я тобой горжусь! Ты справился с этим. Значит справишься и с остальным. А теперь мне пора. Моя помощь тебе больше не нужна… Ангерран хотел что-то сказать, но слова застревали в горле…. — Не отчаивайся раньше времени, мой мальчик… Считай удары… — вдруг произнес Карломан, перед тем как вновь исчезнуть.       Ангерран вновь очутился в Зале Советом. Перед его взором были застывшие люди, пораженные ужасом и отчаянием не меньше него…. — Карломан… — зажмурившись, побелевшими губами хрипло прошептал Теодеберт Миротворец. — Женевьева…       Колокольный звон действовал для него подобно кинжалу, пронзающему сердце. Он по-отечески любил своего пасынка. И сейчас он явственно услышал истошный крик Женевьевы, что теперь, верно, в неистовстве трясет покойного сына, стараясь его пробудить от смертного сна… — О, Небеса… — сдавлено произнес Теодеберт, не смея отворить глаз….       Дагоберт Старый Лис оцепенел. Его лицо окаменело и ожесточилось. В отличие от кузена, он даже слова не мог вымолвить. Глаза почернели от расширившихся зрачков — только это и показывало, насколько его ужаснул звук набата… Что это набат — не было сомнений…. У Дагоберта в который раз за этот злосчастный день болезненно сжалось сердце, но о себе он в этот миг вовсе не думал. Неужели худшее все же случилось?! Нет больше для Карломана надежды?! И его доченька так страшно завопит над бездыханным телом мужа?!.. «Сыночек… Почему же я не уберег тебя…» — про себя проговорил Дагоберт.       Турольд, жрец-законоговоритель, чуть покачиваясь начал тихо произносить молитву. Но его шепот раздавался в замершем зале — не хуже набата.       Ида испуганно вскрикнула, и помрачневший Гворемор приобнял ее за плечи, думая о том, что теперь пламя войны поглотит их всех… И много достойных воинов последует за Карломаном теперь…       Громом поражённые писцы переглядывались между собой. И они тоже мигом представили возможные последствия. Многое они повидали за годы службы, но такого еще не бывало…       Граф де Кампани с трудом сглотнул. Смерть Карломана будет тяжкой потерей для Арвернии, даже при таком достойном преемнике, как Ангерран! Потом бросил горестный взгляд на дочь, зная, как она была привязана к майордому…       Трое маршалов почти одновременно в ужасе вздрогнули, чтобы в мгновение ока замереть подобно статуям, олицетворяющим молчаливое и всепоглощающее горе сильных людей.       Вскрикнувшая одновременно с Идой, Матильда, чуть наклонившись вперед, закрыла лицо руками, не желая, чтобы ее горестные слезы (так коварно выступившие) видели окружающие. Звон колокола больно отзывался у нее в голове, пронизывал все вокруг… Боль была такая, что кроме набата она ничего не слышала…       Ангерран невидящим взглядом обводил застывших людей в Зале. А тем временем Матильда, глотая слезы, ибо негоже ей проявлять чувства на людях, после первого удара услышала еще шесть… И лишь когда после седьмого, колокол скорбно замолк, она вдруг осознала, что это…что это не эхо набата дрожит в воздухе, это часы вновь отбивают время! Один, два удара… семь!       Осознав чудовищную ошибку, она резко вскинула голову и отняла руки от лица, по которому стекали блестящие ручейки. Горящим взором она взглянула на Ангеррана. — Он жив!!! Это мы жестоко ошиблись, приняв часовой бой за скорбный набат! — звонко воскликнула молодая женщина, вскинув голову, раскрасневшаяся и похорошевшая в своем воодушевлении. — Это не набат! Прозвучало семь ударов! Это часы! Они же отбивают время каждый час! Ничего страшного не случилось! Карломан жив!       И, словно ее голос развеял чары. Теперь и Ангерран осознал, что слышал бой часов, и другие — тоже. Их болезненное воображение, питаясь страхом за близкого человека, превратило давно знакомые звуки в то, что так ждали и боялись услышать. Но теперь каждому из них стало легче, они смогли дышать полной грудью.       Переведя дух, Ангерран с облегчением отер холодный пот со лба. Значит, самого страшного не случилось, значит, отец жив! Конечно же, это часы, теперь и он узнал их звон, отбивающий время. А ведь успел за считанные мгновения пережить невесть что. И не только он один: молодой майордом сочувственно глядел на побелевшее лицо своего деда, Дагоберта, на судорожно сжатые руки Теодеберта. Бедные: он-то хотя бы молод, а чего стоят такие потрясения людям более старшего возраста?..       Жизнь постепенно возвращалась к нему. Все еще на негнущихся, словно окостеневших ногах, Ангерран вернулся к креслу майордома. И, наконец, впервые за весь Совет, сел, а точнее — упал в него. Ему показалось, что ложный набат — это знак. Известие о смерти отца оказалось ложным, значит, он будет жить и дальше. А он, его наследник, теперь достоин сидеть в его кресле.       Приходя в себя, Ангерран оглядел собравшихся. Они тоже оживали постепенно, к их восковым лицам возвращался нормальный цвет. Потрясение было столь велико, что обрадоваться своей ошибке как следует не удавалось. Горестное известие обрушилось на них с такой силой, что не оставило и тени сомнений. А вот в радость надо было еще суметь поверить…       Усевшись в кресло, Ангерран поймал блестящий взгляд Матильды, на щеках которой высыхали светлые дорожки слез. Кивнул ей, одним взглядом выражая признательность, какую не высказать словами. Она одна своим чутким женским сердцем поняла правду!..       Ангеррану уже давно хотелось пить, а сейчас рот и горло совсем пересохли, так что он не мог говорить. По его знаку, один из писцов разлил в кубки воду из кувшина. Вода была ключевая, прохладная. Сын Карломана дрожащими руками взял свой кубок и осушил, как потрескавшаяся от засухи земля утоляет свою жажду драгоценной дождевой влагой. И, пока пил, внимательно разглядывал остальных, как они справляются с потрясением.       «Благодарение Небесам: Женевьева не оплачет своего сына, и «дети богини Дану» останутся верными вассалами!» — в руках Теодеберта кубок с водой едва не расплескался. — «Не приведи такого потрясения больше никому из нас: пожалуй, оно многим сократит жизнь.» «Пятнадцатилетним отроком, горячим и беспокойным, попал ко мне Карломан, и я воспитал его вместе со своими детьми, видел, как юноша превращается в отважного воина и дипломата, в великого государственного мужа. Я признал тот момент, когда он превзошел меня — а это удается не каждому из наставников. И было бы очень несправедливо, если бы довелось мне пережить его, увидеть великое горе своей дочери. Пусть такого никогда не произойдет! Пусть не зарыдает Альпаида над телом Карломана!» — словно заклятье, мысленно твердил Дагоберт Старый Лис, вцепившись белыми пальцами в кубок с водой.       Магнахар, Жартилин, Хродеберг, Гворемор, — все они словно почуяли дуновение свежего ветра, каждый по-своему радуясь избавлению от бед, что грозили в случае смерти Карломана. Трое маршалов, кроме того, думали еще и о своих близких, для которых потерять его было бы страшным ударом. Но набата нет — это значило, что остается надежда! Если Карломан переживет самые трудные первые часы, то останется жить. Все еще будет хорошо!       Старейший среди присутствующих — Турольд, жрец-законоговоритель, успокоился быстрее других. Отчасти он знал, кто такой Карломан, а кроме того, первым после Матильды понял, что набат был ложным. Но даже и его в первый миг настолько встревожил звук колоколов, что не разобрал знаков, говорящих другое. Сейчас Турольд сидел, задумчиво водя пальцем по узорам кубка, словно хотел их зарисовать. «Благодарю тебя, Всеотец Вотан, что ты не спешишь пока принимать графа Кенабумского в свои блистающие золотом чертоги! Разумеется, тебе лучше знать, какова судьба у каждого человека. Но Карломан Кенабумский слишком нужен здесь, на земле, и он достоин лучше участи, чем погибнуть от меча безумного короля, собственного племянника.»       Граф де Кампани в несколько глотков осушил кубок, глядя на свою дочь Матильду, — а та вся светилась счастьем, поведав всем, что Карломан жив. Бедная, нужно ли столько лет убиваться по мужчине, который годится ей в отцы, и, к тому же, никогда не покинет свою жену, какие бы увлечения у него не случались?.. В свое время канцлер, а еще больше — его супруга, Кродоар, всерьез тревожились по поводу слухов о связи их дочери с майордомом. Но время показало, что Матильда, если и не обрела на этом пути личного счастья, взамен получила не меньше. Карломан развил ее ум и научил мыслить по-государственному. Родители бывшей королевы арвернской не могли его осуждать.       Именно к канцлеру обратился сейчас Ангерран, причем, неожиданно для себя — по имени, словно события и тревоги сегодняшнего дня сблизили участников Совета: — Гуго, распорядись, чтобы колокола отныне звонили только в полдень и в полночь!       Канцлер кивнул, понимая его желание.       Сам же молодой майордом заметил, что голос его все еще звучит сипло. Чувствуя, как медленно отпускает трясущая его ледяная дрожь, он подумал, что, если теперь встать перед зеркалом из венетийского стекла — пожалуй, обнаружишь, что виски поседели. И вновь с сочувствием подумал об участниках Совета, что были вдвое-втрое старше него: легко ли им переживать такие потрясения?..       И он по-новому осмыслил видение своего отца. Ведь тот же сказал: «Слушай удары». А сам Ангерран позволил отчаянию поглотить себя и не понял, что речь идет об ударах часов! А, сказав, что собирается уходить, отец имел в виду, что сын больше не нуждается в его помощи на Совете, что, справившись с послами, он легко уладит и все остальное. Хотя теперь Ангеррану было стыдно, что он растерялся, как дитя. Пожалуй, полагаться на его мудрость еще рано! Он не понял слова отца. Одна лишь умница Матильда догадалась сосчитать удары часов!       Она же сидела сейчас, привалившись к спинке кресла, как-то сразу ослабев после недавнего бурного перепада чувств, и с наслаждением дышала теплым, но не жарким летним воздухом, пахнущим садовыми цветами. Люди редко ценят жизнь. А между тем, даже один такой глоток воздуха, даже просто белый свет — уже сокровище превыше королевских корон. Но люди редко об этом задумываются, разве что пережив большие потрясения, когда в глазах меркнет свет и из легких уходит воздух. Зато потом — каким светлым и чудесным видится окружающий мир! И Карломан жив, он еще много раз увидит красоту летнего дня, вдохнет этот чистый воздух! Он вернется к жизни, к заботам Арвернии, ко всем, кто ждет его! Он вернется и уладит все государственные дела, что чуть было не пошатнулись. Ангерран блестяще провел свой первый Совет, он достоин быть майордомом, но это стоит ему великих трудов и большого напряжения. Такая должность — не подарок, а тяжкая ноша. Матильда не сомневалась, что он уступит своему отцу занятое с таким нежеланием кресло майордома, как только Карломан сможет приступить к своим обязанностям. Хотя это будет, вероятно, еще не скоро.       Между тем, Ангерран, дав время советникам и самому себе собраться с мыслями, стал вспоминать, о чем еще следует напомнить до окончания этого казавшегося неимоверно долгим Совета. Найдя взором Ираиду Моравскую, сидевшую рядом с супругом, обратился к ней: — Герцогиня! Позаботься, чтобы молодая королева держалась тихо, не давая никому почвы для пересудов. На правах старшей подруги, убереги ее от сильных противников.       Ираида кивнула, понимая, что речь идет о королеве-матери. Распри этих двух женщин действительно грозили обернуться худшими неприятностями, чем вражда между Арвернией и Нибелунгией или между «детьми богини Дану» и арвернами.       Как бы в подтверждение, Ангерран перевел взгляд на Хродеберга, невенчаного супруга Бересвинды Адуатукийской. — Наш любезный маршал запада: королева-мать только к тебе прислушивается иногда! Убеди ее, что ради счастья короля и Арвернии нужен мир при дворе. Если ты поможешь примирить ее с молодой королевой, может быть, Совет со временем убедит короля позволить вам сочетаться законным браком. Также я дам тебе должность хранителя печати. Но взамен — позаботься, чтобы королева-мать не слишком сильно вмешивалась в политику. Ведь второй раз мой отец вряд ли сможет спасти нас всех от краха, встав под клинок короля, которого она настроит несправедливо.       При этих жестоких, но справедливых словах все побледнели, а Хродеберг только качнул головой. Он любил королеву-мать, такую как она была, но видел ее недостатки.       И при этой мысли он невольно встревожился. Он оставил Бересвинду, молящейся о короле и о Карломане, но кто знает, что она могла устроить за это время, на свой лад заботясь о благе государства?..       Он не знал, конечно, что в эту минуту Бересвинда разговаривала с Женевьевой Армориканской у дверей раненого Карломана, и что они договорились сохранять мир…       Хродеберг перевел взгляд с Ангеррана на своего отца, Старого Лиса, который утвердительно кивнул. — Я обещаю употребить все мое влияние, чтобы между королевой-матерью и ее невесткой сохранялся мир, — произнес он.       После этого молодой майордом обратился к маршалу востока, Магнахару Сломи Копье: — Пошли приказы на границы с Междугорьем, чтобы укрепляли крепости, стягивали туда войска и держали их в полной готовности! Позже сам поедешь туда. А сейчас, в ближайшие дни, развлеки как-нибудь графа Бёрнлендского, чтобы у него не было времени ничего устроить нам.       Магнахар широко усмехнулся. — Это можно! Раз уж у нас не будет турнира, я вместо того вышибу Альбрехта из седла, как это сделал Карломан два года назад. — Тоже вариант, — кивнул майордом, которому сейчас было не до шуток.       С этим вопросом было решено, и Ангерран вздохнул про себя, прежде чем обратился к Теодеберту Миротворцу, сопереживая от души, но почти ненавидя за то, что приходилось поручить ему: — Дедушка, я прошу тебя вместе с бабушкой Женевьевой и дядей Жартилином выехать в Чаор-на-Ри! — несмотря на семейное обращение, он распоряжался, как подобало майордому. — Успокойте прадедушек. Пришли сюда барона Вароха, в помощь мне. Но самое главное — позаботьтесь, чтобы «дети богини Дану» оставались спокойны. Да не встревожит их случившееся с моим отцом, сыном их королевы! Здесь за тебя останется Гворемор.       Тот согласно кивнул буйной рыжей головой. Но Теодеберт побледнел и нахмурил седые брови, думая о супруге. — Разве Женевьева может уехать сейчас, когда Карломан лежит при смерти?! Я поеду с Жартилином, а ей дай время хотя бы побыть с сыном…       Но Ангерран печально покачал головой: — Так нельзя. Разве ты не знаешь, дедушка, что «дети богини Дану» послушают только королеву? Она одна удержит их от мятежа, если случится худшее. Объясни бабушке, что нужно делать, и, я уверен, она поймет.       Теодеберт мрачно склонил голову и остался сидеть так. Самое печальное — что Ангерран прав. Если нет другого выхода, Женевьева покинет раненого сына, хотя ее сердце будет истекать кровью. Ибо она — мать не только Карломану, но и своему народу, и ее долг — пока можно, уберечь его от войны. Вот только если бы до отъезда им хоть что-то узнать определенно, если бы оставить здесь выздоравливающего Карломана, а не умирающего…       Будто уловив мысли названого деда, Ангерран попробовал пошутить: — Я уверен, что вы будете обо всем оповещены не хуже нас! Ведь вороны прадедушки Риваллона все так же не покладают крыльев?       Теодеберт с усилием улыбнулся. Его и самого глодала тревога, как и всех, собравшихся на Совет. Разве известия от воронов заменят матери возможность заботиться о своем раненом сыне? Как может Женевьева оставить его в чужих руках? Ведь случись худшее — потом будет вечно винить себя! И все-таки, Теодеберт знал: Карломан, находясь он в сознании, тоже велел бы родителям ехать в Арморику, где их влияние необходимо.       Если бы только хоть какое-то утешение им перед отъездом!..       И, словно отвечая на самые сокровенные чаяния всех собравшихся, послышался стук шагов, и дверь отворилась. В дверях стоял один из лекарей, что оставались возле раненого Карломана. Лицо его было усталым и бледным, на одежде его запеклись следы крови. Было заметно, что он очень спешил, даже запыхался. У каждого из советников хоть на миг снова тревожно замерло сердце. И Ангерран первым произнес сиплым шепотом: — Что?..       Поклонившись высокому Совету, участники которого впились в него пронизывающими взглядами, лекарь ответил: — Слава Эйр-Исцелительнице, благородный виконт: граф Кенабумский жив и, мы все надеемся, будет жить! Мы сделали всё, что в наших силах, теперь осталось довериться милости богов и жизненной силе самого раненого, — а она у графа Кенабумского, как мне кажется, гораздо больше, чем у большинства людей. Руку графу удалось сохранить, но он потерял много крови, и пока очень слаб. До сих пор еще не приходил в сознание, но через несколько дней, если рана не воспалится, можно будет поручиться за его жизнь. Во всяком случае, надежда очень велика! Хотя, разумеется, надеясь всем сердцем на лучшее, нельзя забывать и о худшем, ибо все в руках Небес! Как ты приказал, великий майордом, я пришел сообщить тебе, как только стало известно нечто определенное.       В ответ ему раздался один громкий шумный вздох или всхлип, а может быть — тихий возглас. Ангерран так и не мог понять, кто издал его. Должно быть, все сразу. И он сам тоже. Словно гора упала с плеч, и все, что было в нем придавлено тяжким гнетом, расправило крылья и запело. Он стремительно переглянулся с Дагобертом, на глазах которого выступили слезы радости, с Теодебертом, молитвенно воздевшим руки, с Матильдой, которая от волнения вскочила на ноги. — Боги услышали наши самые горячие молитвы! Карломан будет жить! Не придется Женевьеве хоронить его, как Хлодиона. И уехать сможем, не страшась, — выдохнул Теодеберт. — Пусть боги уберегут графа Кенабумского, чья жизнь драгоценна для Арвернии и для его близких! — нараспев проговорил жрец.       Ничего не смог сразу же произнести Дагоберт, но на глазах его непрошено выступили слезы радости. Промолчала и Матильда, но сердце ее билось сильнее, говоря само за себя. И каждый из присутствующих, кто услышал эту новость, приободрился, радуясь, что Карломан останется жить. Да, они слышали, что пока еще опасность далеко не миновала, что все в руках богов. Но всем — от сына Карломана до последнего безвестного писца из канцелярии, — хотелось верить в лучшее. Они слишком много переживали сегодня, чтобы не порадоваться теперь. Карломан жив, он непременно выздоровеет, — были убеждены все.       Разумеется, после такого известия никому из присутствующих было уже не до Совета, да и почти все важные вопросы были уже решены. И Ангерран, как только смог говорить ровно, не задыхаясь от волнения, подвел итог: — Из проблем, что мы не решили на этом Совете, осталась лишь Окситания. Но этот вопрос может немного подождать, по крайней мере, когда мы узнаем состояние отца. Я надеюсь, присутствующая здесь герцогиня Окситанская соблаговолит немного подождать? — заметив поспешный кивок Матильды, Ангерран продолжал: — Если все будет хорошо, мы направим тебя, почтенный граф де Кампани, эмиссаром к герцогу Окситанскому, как того желал мой отец.       Канцлер сухо кивнул в ответ, так как знал, что планируется.       Майордом же продолжал: — Господа и дамы, уважаемые участники Королевского Совета! Возблагодарим богов, что сохраняют жизнь отцу моему, майордому Арвернии, графу Карломану Кенабумскому! А затем я благодарю вас всех за помощь на первом моем Совете! С вашей помощью, надеюсь, мне удалось решить многие задачи!       По его знаку, канцлер провозгласил, как и перед началом: — Объявляю заседание Королевского Совета оконченным!

***