Не человека ненавижу, а его пороки

      Осамовы бёдра горячие на грани температуры плавления. Это не пальцы впиваются в кожу — это он сам впивается в них; ёрзает на руках, дрожит, мечется. Пламенеет, материт, бесится. Каждый прикоснутый миллиметр тела на секунду касания (площадь) — задыхается, трётся. Быстрее, дольше, ещё, пожалуйста, о, господи, да. Осамовы бёдра — как жидкое золото: будто сожми чуть сильнее — и можно потоками пролить сквозь пальцы — обожгись и не жалуйся.       Кровать — блики от окна — размывающее безумие — пустое стекло бутылки от виски — спертое дыхание и ничего святого. Фёдор подобно стрелам пробивает коленями кровать, так стоит на них. Между ним и стеной (в иное помещение или иной мир?) зажат Дазай, и это колебание его тела отбрасывает в далёкое прошлое, где ещё не было сожалений об агентстве, портовой мафии и гильдии.       — Кажется, — собственный голос мерзко поскрипывает; Дазай упирается руками в плечи и отталкивается, — ты собирался меня убить? — отрицательным ответом вжимается пахом в услужливо приподнятое колено и мычит длинно и так сладко, что нет сил.       — А тебе так не терпится сдохнуть?        — Когда ты рядом, только об этом и мечтаю, — язвит Осаму, гнется, откидывая волосы со лба и смотрит отнюдь не поверженно.       — Тогда дай три секунды, возьму вон ту вазу со стола и размахнусь как следует, — Фёдор кивает в никуда, где и вазы никакой нет.       Убить Дазая вазой. Стоит этой мысли забиться в голове, сразу смеяться хочется. До слез, даже не произнося в вслух, но они так похожи, что Осаму перехватывает смех Фёдора, и выходит дуэт. Гребаные телепаты...       — Три секунды? О, ты спец в трёх секундах, — кивает Дазай; стеб явно обидный, для мужчины — так очень, но кто Дазай такой, чтоб судить о Фёдоре? Человек ли он вообще? В любом случае, Дост хватает за шею, сжимает тиски и лишает дыхания на три секунды ровно. Будильник, что ли, у него в голове? Да весь мир.       — Займусь этим чуть позже.       Дазай раздвигает губы языком и запихивает своё охххх в самое саднящее горло. Прогибается в спине, вжимается влажностью, пытается вылизать родинки на щеке, в дрожи промазывает-размазывает слюну по линии челюсти, сжимает бёдра на попыточно-сдержанную узость сжатых зубов, но срывается и стонет с диапазонной шириной мокрого желания принять.       Чёрными омутами играет в гляделки, проигрывает, запрокидывает голову (болтается как ненастоящий) и кричиткричиткричит.       — Уверен, — Фёдор потрясающе вгрызается пальцами в своё же горло, — что я не убиваю тебя прямо сейчас, Дазай?       Осаму пред(без)оргазменно сдыхает у него в руках так правильно, что это может стать аксиомой вселенского существования.       Шепчет сейчассейчассейчас и разрисовывает поток речи придыханием — таким тонким, будто пускает узоры по воде — почти растворяются, почти исчезают, да всё никак, будто каждая пятисекундная пауза — это ненавидеть гладкость воды и считать, что её — вот такой — попросту не существует.       — Давай же, ну, — впитывает его выдох освобождённый мелкими рывками через сомкнутые челюсти (Фёдор заметил, как сильно меняется лицо Дазая в этой точке мимического диапазона, он — даже под дулом слепая вера зрячего — но его плывущим глазам удивительно можно верить).       Его глаза — беззвездная ночь. потеряешься — не ищи дороги в иллюзорное назад. Будешь трахаться — так до смерти, чтобы головка члена стирала всё изнутри, чтобы зубы грызли, а руки душили, и потом не жалуйся, что капли крови летят будто от пяти ножевых.       Фёдор в Дазая врывается, как пальцами в гнилую могильную землю под какой-то братской, без имени, без идентификации. Он теперь — часть чего-то родняще-мёртвого, и каждый — ещё один очередной он.       Мысленно Дост уже в том сжирающем, сдирающем кожу многоугольном камнем постмоменте отсутствия осамова тела, фантомности интимной тяжести, святости необладания — отче покинул исповедальню и разливает церковный кагор по солнцестоятельной плоти очередной девы — прощай себя сам. Для него будущего — уже совсем скоро — в удавшемся, чёрт бы его, прыжке нет ничего, только стоны по памяти — стыдливое самоубеждение. Зло, окровавленное и черствое, фантомно вырастает из лопаток, месит тело с душой и жадно пьёт этот коктейль.       Как второе пришествие. Только без вина и смысла.       Фёдор уже почти, так глубоко, что у самого болят бедра, он бешено толкается в сумасшедший ритм, смешав сперму, смазку, пот и слюну, почти все и без разбора.       У Дазая стучат зубы — он горит снаружи, но покрывается своим же льдом изнутри; гнилая изморозь уже разрастается в нём самом, холодит наперёд — стукнешь молоточком и весь рассыпешься до крупиц, да и крупицы рассыпятся.       Осаму замирает в парализованной недвижимости — и не поймёшь, жив ли — кричит трижды в затухающей антиградации и падает на Доста обессиленной крупной дрожью. Ведёт языком по шее — широко, лениво, как придётся. Дазай одевается, снова сливаясь в чёрное пятно.       У двери невротичные руки сами швыряют его в стену. Вырывать вкус и запах Осаму последними жалкими кусками — болезненная неоправданная жестокость. Злу положено. Злу да под расписку. Жестокость оправданная и ожидаемая.       В комнате темно, сыро, аудиально-бесчувственно. Фёдор кончает за пару рваных движений и прокусывает пергаментную кожу на запястье насквозь без единого звука и не закрывая глаз.