Королева имеет право на любой ход
29 июня 2022 г., 15:22
— Шах и мат, — фигура с четким звуком на столе, как молоточек судьи, и Королева уверенно повергает чужого Короля.
Дазай хмыкает. Дост подносит руку к виску Осаму и имитирует взрыв. Он выиграл, но поддавался ли Дазай? Да? Возможно. Нет? Точно. Хотя...
Королева убила, и, пожалуй, вертикальности медленно превращаются в наклонности. Знать бы — можно было предугадать. Знал ли Дазай? Тот же вопрос.
Шуршание одежды как треск костра, очаровательная (единственное, что очаровательно в Фёдоре) ушанка валится куда-то сквозь пол, прожигая дыру. Раздеваться они не планируют.
— Ты же специально тогда проигнорировал возможность хода конём? — интересуется Дост сквозь поцелуи, и теперь ведет он — сам уговор, священный, словно своей же кровью у дьявола подписывал.
— А ты специально убрал моего коня и обе ладьи? Знаешь, это так... В твоём стиле.
Дост криво улыбается.
— А рокировку для кого придумали? — голос Фёдора в контексте платиновых прядей, щекочущих лицо (хрипотцой волнообразно) в самое ухо, пульсирующими вспышками в груди, жаром в пах; из белого — в красное; из гладкого — в многослойное шершавое.
— Для слабаков. Зачем только начинать игру, если не уверен, что сможешь защитить короля? — Дазай низко хихикает.
Доска с шахматами плывёт. Плыла бы, не будь вечная подвековая темнота такой осязаемой на удовольствие.
Осаму обрисовывает стопой из-за спины Доста полукруг — будто мелом его наполовину наполненное мёртвыми душами естество. Пальцы ложатся на острый подбородок — цепко, требовательно. Он настолько не в себе, что постиронией мечется: то ли хочется к ладони просяще губами припасть, то ли ни за что на свете этого не делать.
В Дазае влажно, жарко и так хорошо, что костью в горле застревает тезис «как никогда прежде».
Осаму для Доста никто, да и ему не привыкать трахаться с кем попало, но подаваться в него бёдрами — не урчащее в тактильном голоде бегство от чего-то, он — определено бегство к чему-то, и где-то Фёдор это уже от самого себя слышал аутонаправленным цикличным переубеждением.
Одежда шуршит на грани подсознания, фигуры падают градом, когда Дазай резкой ладонью сносит доску со стола на пол. Он проиграл специально. И сомнений быть не может. В одежде — это как зашить рану без дезинфекции, как съесть сырое мясо. Забраться пальцами под ткань, холодить кожу, оттянуть резинку белья нарочно сильно.
— Защитить всегда есть шанс. Да только не столь важно защитить своего короля, как убить другими фигурами чужого.
«Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь», — Фёдор улыбается, и в этой улыбке сосредоточена каждая чёртова буква фразы.
— И что, ты выбрал королеву? — Дазай склоняет голову, будто бы с такого изогнутого ракурса видно лучше. У него вся жизнь в отдельном ракурсе.
— Королева имеет право на любой ход.
Дазай насаживается плавно и в спине прогибается уверенно и умело. Он ощущается медленной до бесконечности, и, если по закону подлости (единственный закон, которому Фёдору приходится подчиняться) эта бесконечность возымеет свойство закончиться, он пойдёт за второй. Все неупокоенные души исчезли где-то в дразнящем расстоянии между их губами, а в соприкосновении впитались в них обоих: Дазай — проводник в мир мёртвых, Достоевский — сама смерть.
Глаза Дазая режущей сталью выражают столько всего одномоментно, что теряют шансы на детерминирование совсем, ему наконец становится плевать.
