Не человека ненавижу, а его пороки

      Дазай блядски привлекателен сверху. Не красив — именно влекущ своей ебучей развратностью, ожогами-кратерами и следом, как змея, на шее (доска под потолком оказалась совсем как хлюпающая гнилая ветка, и Дазай рухнул на пол, что ещё долго припоминал Фёдор).       Но Достоевский — голову на плаху — никогда не назовёт его красивым. Завесная полоса разделяет их секс-но-учти-без-обязательств на уместное и неуместное (уместное по большей части; из неуместного — стол Огая. О да, ему это ох как не понравилось бы, избежать бы долгой и мучительной).       Каждый толчок — даже не его — Осаму не даёт даже пошевелиться. А Дост и не сильно сопротивляется. Словно ебет он, не его. Дазай ведёт даже с членом в заднице. Ведёт, словно в танце. И Фёдор зачем-то хитро лыбится, как зубатка: если выгнуться вот так — будет нежнее, если приподняться вот здесь — выйдет резко и жестко. Настолько, что сам Дазай вспыхивает воем.       Фёдору не нравится быть по факту снизу, хотя нет, ему нравится. А ещё так почти привыклись искусанные до недоспевшей вишни губы, ухмылка с золотыми проблесками и пот, капающий со слегка вьющихся волос. Осаму — со всеми своими, блять, выёбами — тонкий, ломкий — сжимает челюсти и в итоге трескается льдом в задыхающийся цикл стонов.       Фёдор почти невинно хлопает глазами, но будто держит себя на расстоянии: не позволяет ухватить полную власть в свои руки. Держит за бедра, ощущая член внутри, и прижимает лишь по чистому собственному желанию. Словно два организма выполняют совершенно одинаковую функцию.       «Ты это делаешь, лишь потому что я позволяю» — «Правда?» — «А ты бы на моем месте солгал?» — «А смысл мне лгать?» — «О, эти дешёвые манипуляции оставь для официанток в кафе, я тоже умею говорить "какой смысл мне врать", когда вру» — «Ох, заткнись, и без тебя душно, Дост».       Фёдор цепляется в плечи и морщится — со стороны похоже на пытку. Но нет, ему хорошо, ему хорошо пиздец, потому что он прогибает позвонки в мостик и насаживается шлепками. Тянет руку к члену и отдергивает — ему мало. Ему рано. Ему е щ ё.       Дазай приподнимается на локте, а второй рукой обнимает Доста за спину — когда у тебя никого на свете такого больше не осталось, близость очень нужна. Даже такая — с тем, кто твой тёмный закоулок одиночества выстроил самолично. С человеком в лице зла или злом в лице человека.       — Талия узкая, — Осаму достаёт до губ и кусается, — как у девки.       — Тебе-то откуда знать, что там у девок? — Фёдор удивлённо и заинтересованно скидывает брови — хохочет глазами.       — Уж побольше твоего, — в носу начинает щипать яростью с отвращением к себе в соотношении близкому к равному.       Накатывающее нечто… Неуместное? Несвойственное? Накопленное. Наплаканное. Возмездие, через которое хочется. Через которое получается. И в котором Достоевский тонет, захлёбывается и едва не погибает. Нет, зло не погибает. Лишь сильно-сильно сжимается, так, что поневоле приходится скривиться. Как блядская актрисулька в одном из тех видео, которые смотришь в тёмной комнате без звука на разбитом смартфоне — сам себя так старательно растрахал на члене, а всё такой же узкий до боли.       — Осаму, черт, ты можешь глубже? — и Дазай наконец может толкнуться умело, ритмично: от этого буквально сразу же становится так близко к оргазму, что тянет целоваться вусмерть.       Дост — тот самый Дост со своей вечно самодовольной рожей — сейчас толкается языком в рот, а когда отрывается, смотрит так, будто сейчас полностью впитается в чужое переломанное-сотню-раз тело и останется в нём навсегда. Дазай касаниями к губам проговаривает я почти и чувствует, как запястье сжимают почти до невыносимого вывиха. Ах, ну конечно, Фёдор будет играть в главного даже снизу.       Ебучий Дазай Осаму кончает так громко, что, кажется, на секунду глохнет и слепнет, когда кончает Дост.       Он не говорит ни слова.       Безоговорочным победителем в молчанку липко одевается и широко шагает к выходу. Домой он идёт пешком и, встречая рассвет, мысленно молит восходящее солнце выжечь из его памяти путь обратно. Кто — он?