Natural Intelligence

      Солнечный зайчик скользнул по морде Альберта сквозь приоткрытую штору, чиркнув по шерсти золотистой полосой. Волк приоткрыл глаза, лениво соображая: раз будильник ещё не прозвонил, то и вставать не время. Но вот ведь незадача – будильник никто не заводил, и эта некстати пришедшая мысль заставила его, тяжело вздохнув, всё же сесть на кровати.       Прямо на Сибиряна смотрел надменный взгляд Эльзас. Всё-таки её облик на картине въедался в глаза сильнее любого укора, хоть вишнёвая лисица и была на ней всего лишь второстепенным персонажем, брошенным художником на задний план ради композиции. А теперь она смотрела на Альберта – голого, со слипшейся шерстью, едва понимающего, какой сегодня день и где он вообще находится. Взгляд, вымалеванный маслом, неприятно впивался в кожу, заставляя чувствовать себя разоблачённым. Альберт поспешил встать, торопливо отводя глаза от холста, и принялся одеваться.       Сон был приятным, безоблачным – Альберт давно не высыпался так хорошо. Сейчас его не тревожили липкие отголоски ночных сновидений, ибо не было таковых, а было лишь умиротворение, ласкающий утренний свет, льющийся из-за шторы, и сильная, почти осязаемая духота. Осознание последнего пришло к Сибиряну в последний момент, одновременно с тем фактом, как сильно он вспотел, укрытый вдобавок пуховым одеялом. Как Вайт вообще живёт в таком зное? И где, собственно, сама Вайт? В комнате её не оказалось, снизу тоже не доносилось ни звука. Абсолютное безмолвие пугало, наводя неприятную, вязкую тоску. На улице не было слышно даже машин – будто весь мир замер, выжидая.       Сибирян начал ползать на четвереньках, пытаясь достать трусы из-под кровати, которые совершенно нелепо туда запропастились во время этой бурной ночи. Нащупав наконец заветную ткань, Альберт натянул брюки с лампасами, носки и принялся застёгивать рубашку. Всё было примятым, помятым, непрезентабельным – форма имела несчастный вид и определённо не помнила себя в таком плачевном состоянии. Верхняя пуговица на рубашке отсутствовала. Секунду поколебавшись, Альберт чертыхнулся, не желая выискивать отлетевшую мелочь по всей комнате, пол которой, как назло, сливался по цвету с материалом этих самых пуговиц. Такая форма очень не любит подобного к себе отношения, и, проведя всю ночь смятой на полу, она стала отнюдь не парадной, а скорее какой-то жалкой, сиротливо вися на плечах и предательски топорщась на груди.       Мысленно сделав сам себе выговор за неуставной внешний вид, Альберт заметил, что кровать со стороны Вайт была заправлена: одеяло с трепетной аккуратностью сложено, а подушка хорошенько взбита – так, что даже ямка от головы исчезла бесследно. Желая продемонстрировать хорошие манеры для дамы, Сибирян на скорую руку заправил свою часть кровати, машинально разглаживая ладонью помятое покрывало. В голову тут же закралась мысль: девушка, скорее всего, бросит это грязное бельё в стирку сразу после того, как он покинет её жилище. Интересно, а Вайт вообще меняет бельё? Она же, по сути, не потеет – у неё нет кожи, чтобы лосниться, нет шерсти, чтобы линять. От этой мысли Альберт усмехнулся, представив идеально чистую, стерильную постель, которая так и останется нетронутой до следующего визита какого-нибудь антро.       Спустившись вниз, Сибирян окинул взглядом ближайшие помещения. В ванной её не оказалось – значит, точно в гостиной. Он прошёл в комнату, держа фуражку в подмышке, и увидел её голову, торчащую из-за спинки дивана. На волосы аккуратной чалмой было повязано полотенце – верный признак того, что лисица совсем недавно принимала душ. Она сидела на диване, подложив под себя ноги, и углубилась в государственное издательство оборонной промышленности: «Основы производства дирижаблей». Толстый томище, испещрённый сложными схемами, мелкими чёрно-белыми фотографиями цехов и таблицами с кучей цифр, выглядел увесистым кирпичом знаний. Девушка пролистывала страницы каждые секунд десять, будто и не читала вовсе, а просто механически перебирала листы. Но Альберт уже знал: она не просто читала – она буквально фотографировала страницы, вписывая новые ямки с информацией на свой запоминающий носитель, словно опытный архивариус, сортирующий бесценные фолианты. Только сейчас он заметил, как много у его знакомицы книг… Они заполняли стеллажи от пола до потолка, теснились на журнальном столике, высовывали корешки из ниш. Оно и неудивительно, учитывая, что Вайт может за несколько часов прочитать столько, сколько он не осилит за несколько лет.       Вайт слегка повернула голову, уловив его присутствие даже без звука – наверное, уловила запах или то самое неуловимое движение воздуха, которое чувствуют только хищники.       — Доброе утро. — голос её звучал мягко, чуть сонно, несмотря на явно продуктивное утро. — Ты так сладко спал, не хотела тебя будить. Надеюсь, господин Готтфрид тебя не потерял.       — Кто?.. Ах. Нет, всё в порядке, я как-нибудь разберусь. Доброе утро. — вяло отозвался Сибирян, всё ещё не до конца проснувшийся, и в этот самый момент его живот предательски заурчал – громко, протяжно, с той неприличной настойчивостью, какую желудок позволяет себе только в самые неподходящие моменты.       — Ох боже! Я совсем забыла, что… — Вайт застыла в немоте, подбирая слова. «Что тебе нужно есть?». Нет, это слишком грубо, прямо как констатировать физиологический факт. Надо было придумать что-то проще, более изящное. — …что ты голоден. Прости, я как-то совсем запамятовала об этом. — Она отложила книгу, развернувшись к нему всем корпусом, и в её глазах мелькнуло искреннее смущение. — Знаешь, как редко у меня бывают гости? Мне ведь самой не нужна привычная вам пища, поэтому дома у меня ничего нет, кроме сладостей и алкоголя, которые мне дарят на праздники, и которые я всё равно не ем в одиночестве.       — Ну, ничего страшного, сейчас объемся шоколада и зашлифую вином. — попытался отшутиться Сибирян, хотя сам понимал, что шоколад на голодный желудок – сомнительное удовольствие. Девушка игриво хихикнула, но в её смехе слышалась лёгкая тень вины.       — Тут есть хорошее кафе неподалёку. — предложила она, подаваясь вперёд. — Может, отправимся туда на завтрак? Не хочу тебя отпускать голодным. Тем более ты, наверное, энергии потратил… — она не закончила фразу, только кончик уха дрогнул под полотенцем.       — Прошу прощения, но мне надо уже ехать. — Альберт поправил фуражку, чувствуя, как время поджимает. — Будет действительно неприятно, если меня потеряют в штабе. Хотел бы я побыть с тобою ещё немного, но дела ждут. Не беспокойся за меня.       — Ох, жаль… — Вайт опустила взгляд, и в её голосе проскользнуло что-то, похожее на искреннее сожаление. — Но, позволь, я задержу тебя ещё на минутку.       Острая игла кольнула Альберта в затылок. Он уже знал, какой вопрос от Вайт сейчас последует. Сказать правду – значит выдать себя, подставиться для Эльзас, дать ей очередной повод убрать генерала из игры. Подписанная под давлением бумага сковывала руки, заклеивала рот, вырывала язык. Он не мог верить Вайт, не мог даже после того, как разделил с ней постель. И эта мысль саднила похлеще любой физической раны.       — Что случилось сегодня ночью? — спросила Вайт, и её голос, ещё минуту назад такой мягкий, теперь звучал с настойчивостью, не терпящей полумер. — Ты так испугался и напугал меня. Тебя так сильно впечатлило, что я плачу чёрными слезами?       — Да, ещё раз извини меня… — сделав виноватый вид, Сибирян повернулся к девушке передом, старательно придавая лицу выражение смущённой неловкости. — В первый раз я этого не заметил, но вчера твои слёзы так сильно бросились мне в глаза, что я оторопел слегка. Испугался, действительно.       Он говорил, а внутри всё сжималось в тугой ком. Вдруг ему очень сильно захотелось схватить Вайт за плечи, встряхнуть, заглянуть прямо в эти спокойные, изучающие глаза и задать прямой вопрос – тот самый, что жёг изнутри. Действительно ли она одна такая на всём белом свете, или есть другие? Есть такие, кто куда злее, страшнее, смертоноснее, чем она? А может, сама Вайт лишь притворяется невинной овечкой, разыгрывает радушие и мягкость, а на самом деле способна с лёгкостью ломать кости, выдавливать глаза, растаптывать тела поверженных врагов? Волк был уверен – прямо сейчас в её груди качает эту чёрную дрянь по венам та самая помпа с надписью «Gefährlich!». На секунду ему стало неприятно даже смотреть на Вайт. От воспоминания о проведённой вместе ночи к горлу подкатил гадкий ком – не отвращение даже, а что-то более сложное, смесь брезгливости и стыда за собственную слабость. Он разделил постель с тем, чего боялся, с тем, что могло оказаться чудовищем. Или не могло? Альберт уже не понимал, где заканчивается правда и начинается паранойя, щедро сдобренная пережитыми доселе ужасами.       Но Сибирян лишь громко выдохнул, заставив себя разжать побелевшие пальцы. Рано было делать выводы, ибо он ещё сам не до конца разобрался в ситуации. В душе что-то останавливало его, чтобы записать Вайт во враги. Что-то глупое, иррациональное, не поддающееся приказам и служебным инструкциям. Может быть, её голос. Может быть, то, как она взбивала подушку. Может быть, утренний свет, запутавшийся в её волосах. А может – страх ошибиться и потерять единственного, кто за долгое время посмотрел на него без корыстного умысла.       — Нас во время войны в Тайо травили похожей по цвету штукой, — произнёс он, чувствуя, как каждое слово даётся через силу. — Ускоглазые рассеивали эту дрянь с самолётов по нашим позициям. Она вызывала страшные, незаживающие язвы при попадании на кожу.       Он соврал. Тайо никогда не применяла подобные виды вооружений во время той кампании – у них были другие способы сеять смерть, более привычные, более кровавые. Но Альберт просто надеялся, что Вайт ему поверит. Или хотя бы сделает вид, что поверила. Ему нужно было прикрытие, правдоподобное объяснение своей ночной реакции, и он цеплялся за эту ложь, как утопающий за соломинку.       — Это всё просто дурные воспоминания, — добавил он, отводя взгляд к окну, где солнечный свет уже набрал полную силу. — Я не очень хочу об этом говорить, как и вообще о той войне, которую мы с позором проиграли из-за критических ошибок в командовании.       Повисла пауза. Тишина в комнате сделалась плотной, почти осязаемой. Альберт чувствовал на себе её взгляд. Он осторожно перевёл глаза на Вайт и увидел сочувствие. Настоящее или искусное – он не мог разобрать, но оно было там, в изгибе бровей, в том, как она чуть склонила голову, обнажая шею. Жест подчинения. Или доверия. Или того и другого вместе.       — Мне жаль, — тихо сказала лисица, и в её голосе не было игры. — Я не знала.       Альберт промолчал. Он тоже многого не знал. И чем дальше, тем страшнее ему становилось осознавать, что он, возможно, никогда не узнает правду.       Он аккуратно взял девушку за руки. Холодные, неживые, стерильные в своей сути, но уже ставшие для него любимыми. Странное дело – его собственная ладонь, загрубевшая, с мозолями, так неестественно смотрелась рядом с этими почти фарфоровыми кистями. Влюбился ли он в это чудное, смышлёное создание? Если да, то больше всего на свете он хотел верить в то, что Вайт – не часть игры Эльзас и её прихвостня Сола. Враг моего врага – мой друг, как говорится, хоть Эльзас и не была для Вайт врагом, он это прекрасно понимал. Они стояли по разные стороны баррикад, но, если уж из двух зол… он бы выбрал Вайт.       — Мне нужно ехать, правда. — голос его прозвучал глуше, чем хотелось бы. — Я обязательно тебе позвоню, если мне снова предстоит куда-то отправиться. Пожалуйста, будь осторожна, Вайт.       — Да кого мне здесь бояться? — девушка улыбнулась, и в этой улыбке вдруг проступило что-то совсем юное, почти беззащитное, что никак не вязалось с образом всесильного первого канцлера. — Пусть сами меня боятся! Я – первый канцлер сильнейшей державы в западной Европе и под защитой нашей вишнёвой Созидательницы.       От последних слов Сибирян едва не сморщился, но не показал этого. Только желваки чуть заметно заходили под шерстью, да пальцы на миг сжались сильнее, прежде чем он взял себя в руки. Он очень нежно поднял руки Вайт и прижался к ним губами – к этим прохладным, пахнущим чем-то едва уловимым, не мылом и не духами, а скорее озоном после грозы, чистотой без единого микроба.       — В таком случае просто не переживай за меня. — Альберт посмотрел ей прямо в глаза, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было на самом деле. — Со мной всё будет в порядке, обещаю. Оглянуться не успеешь, как снова загляну к тебе на огонёк.       Он вливал в эти слова слепую надежду, прекрасно понимая, что смертельная опасность может поджидать его уже за входной дверью. Волковский гарант безопасности трещал по швам, грозясь лопнуть в любой момент, оставив генерала совершенно беззащитным перед нависшей над ним неизвестностью. Каждый шаг за порог этого дома мог стать последним, и Вайт об этом даже не догадывалась. А может, догадывалась – сложно было понять, сколько на самом деле видели эти удивительные глаза, способные, кажется, пронзить любую тьму.       — И ты будь осторожен. — Вайт нежно поцеловала Альберта в щёку, и это прикосновение, такое мимолётное, вдруг отозвалось где-то под рёбрами тупой, тянущей болью. — Эс либе де фёксе!       Он кивнул, не доверяя своему голосу. В последний раз задержал взгляд на её лице, словно пытаясь запечатлеть каждую чёрточку на случай, если больше не увидит. Потом развернулся и пошёл к выходу, чувствуя спиной её взгляд.       Фуражка оттягивала руку. Рубашка всё так же сиротливо топорщилась на груди. За дверью его ждал город, полный глаз и ушей, ждал штаб с его коридорами, где каждое эхо могло оказаться доносом, ждала подписанная собственной кровью бумага, что висела на нём невидимым ошейником. Альберт глубоко вздохнул, поправил воротник и шагнул за порог, оставляя позади тепло, которое, возможно, было последним в его жизни.       Уже выйдя за порог, Сибирян вдруг обернулся – на его морде застыла лёгкая растерянность, словно он забыл что-то важное.       — А я всё думала, когда ты вспомнишь. — произнесла Вайт, держа в руке трубку телефона, стоящего в коридоре. Её поза была спокойной, почти ленивой, но в глазах – лёгкое недоумение. Она уже набрала номер, уже приготовилась вызывать машину, как делала это не раз для уставших гостей.       Она справедливо полагала, что Альберт хотел вызвать автомобиль, и изначально тот тоже об этом подумал. Но потом в голове пронеслась другая мысль – липкая, тревожная, как утренний пот под пуховым одеялом: а вдруг он вообще не доедет от дома офицеров? Вдруг водитель повернёт в другую сторону, туда, где его никто не станет искать? Или ещё хуже. Вдруг вместо офицеров в штатной анкапистанской форме окажутся те самые окхотники в штатском – вежливые, но с холодными, рассудительными взглядами, и пригласят они Сибиряна присесть в салон, одновременно направляя на него оружие из-под полы пальто.       К изумлению Вайт, Альберт вдруг ответил отказом:       — Знаешь, я передумал, прогуляюсь лучше пешком. — его голос прозвучал легче, чем он сам ожидал. — Погода стоит отличная, небо такое… чистое… Никто без меня за час-другой не помрёт.       — Уверен? — Вайт приподняла бровь, и полотенце на её голове чуть сползло. — От Голденапреля путь до центра не ближний. Тебе не кажется, что это немного… опрометчиво?       — Хо-хо, пустяки! — Сибирян даже попытался изобразить подобие бодрой улыбки, хотя сам прекрасно понимал, как фальшиво это выглядит. — Я в своё время за день по 15-20 километров прохаживал вместе со своей дивизией. Не беспокойся, и, до свидания.       На сей раз Альберт просто украдкой кивнул на прощание – почти по-военному, хотя какая уж тут военная выправка при отсутствующей пуговице и кителе, накинутом на плечи как попало. А потом развернулся и зашагал по лужайке на выход со двора, чувствуя спиной её взгляд. Вайт ещё какое-то время смотрела на него, стоя в дверях дома – тонкая фигура в утреннем свете, полотенце на мокрых волосах, трубка телефона, безвольно повисшая в опущенной руке.       Пройдя несколько кварталов, Сибирян снял с себя китель и обвязал его вокруг пояса – так было свободнее, да и пот, выступивший после духоты дома, на свежем воздухе стал только заметнее. Каждый встречающийся ему на пути антро в форме казался врагом. Думал Альберт: сейчас мимо пройдёт, сделает вид, что не заметил, а потом свернёт за угол и уже бежит докладывать на него – кому? В OKH? В Гарде? А может, прямо самой Эльзас, которая за завтраком выслушивает сводки и роняет в трубку с лёгким вздохом: «Генерал сегодня гулял без кителя. Проследите».       Но паранойя была излишней. Шумный, пыльный и стремительно отстраивающийся после Гражданской войны Фёкстанд жил своей жизнью – гудками автомобилей, криками торговок на углах, лязгом трамваев на дальних улицах. В этом муравейнике Альберт был не более чем пылинкой на теле гиганта, и городу не было до него никакого дела. Тем не менее, волку постоянно казалось, что незримое око загадочного Ордена постоянно наблюдает за ним – щурится сквозь щели жалюзи, следит из зеркал витрин, дышит в затылок из каждой подворотни.       Интересно, в Тайо вообще в курсе, что их офицер Кидо теперь прислуживает правительству Анкапа? Этот енот ведь наверняка дезертировал из своей родной армии – сбежал, бросил присягу, погоны, а может, и кого-то ещё. И в итоге оказался в Анкапистане в самое удачное время – во время переворота, массовой смены кадров власти и Гражданской войны. Это было единственное объяснение, почему иностранец, без роду и племени, вдруг стал правой рукой нынешней правительницы. Второго такого везения не вытянуть и за десять жизней. Альберт с усмешкой подумал, что станет с енотом, если длинные руки огромной восточной империи всё же дотянутся до него. Привяжут к столбу, зачитают приговор, а может, и вовсе обойдутся без лишних слов – пуля в затылок, и нет проблемы. Но вслух об этом думать не стоило. Как и о многом другом.       Солнце поднималось выше, тени становились короче. Альберт шёл вперёд, чувствуя, как ноющая усталость постепенно отпускает мышцы, уступая место странной, болезненной ясности. В голове проносились обрывки фраз: «Эс либе де фёксе», чёрные слёзы, помпа с надписью «Gefährlich!», холодные руки, которые он целовал каких-то полчаса назад. Он не знал, увидит ли её снова. Не знал, доживёт ли до вечера. Но ноги шли сами – мерно, тяжело, как в былые времена, когда их армия брела по разбитым дорогам Тайо, а впереди был только туман и никакой надежды на возвращение.       Добравшись до дома офицеров, Альберт шагнул за уже привычные ему ворота с двумя часовыми, вокруг которых дети пинали мяч. Сибирян миновал заурядный внутренний двор с чахлыми кустами, затем тамбур, где его за стойкой сразу же окликнул дежурный смены – молодой, с выпученными от усердия глазами.       — Господин генерал, разрешите обратиться?       — В чём дело, солдат? — раздражённо бросил Сибирян в его сторону, даже не сбавляя шага, остановившись лишь в проходе – всем видом показывая, что долгих церемоний не потерпит. Китель, обвязанный вокруг пояса, топорщился нелепым кушаком, рубашка пузырилась на груди, и генерал прекрасно это осознавал, отчего настроение становилось только хуже.       — На вашу фамилию пришла почта, господин генерал. — дежурный вытянулся во фрунт, стараясь не смотреть на помятое начальство. — Первое – телеграмма из Лисьстага, с печатью господина эльт-генерала Готтфрида. Приказ отдать лично в руки.       Он протянул Альберту конверт из дорогой плотной бумаги с жирным, выдавливающимся на обратную сторону оттиском сургучной печати. Сибирян взял его.       — Мгм, хорошо, а второе? — генерал поднял взгляд.       — Второе – личное письмо от некоего господина Бриллантгруна, с маркой Баден-Бадена. — дежурный протянул второй конверт, и Альберт сразу заметил: клапан был надорван, сургуч сломан, а потом кое-как приглажен обратно.       — А почему оно вскрыто? — с упрёком, с хорошо поставленной ноткой недовольства заметил Сибирян.       — Не могу знать, господин генерал. — солдат вытянулся ещё больше, если такое вообще было возможно. — В таком виде его уже доставили сюда. Если вы отказываетесь от приёма, вам нужно будет распис…       — Дай сюда. — Альберт выхватил письмо из рук опешившего дежурного, не дав тому договорить, и с обоими конвертами быстрым шагом направился в свою комнату, оставляя за спиной растерянного солдата.       Уже в своей комнате – в этом призрачном личном пространстве, где стены помнили не одного постояльца, а мебель была казённой до последнего винтика – Альберт и не думал расслабляться. Он бросил китель с фуражкой на кровать, даже не потрудившись повесить их на спинку стула, и уселся туда же, на продавленный матрас, вскрывая когтём конверт с печатью. Сургуч хрустнул, бумага противно зашуршала.       Внутри оказалась лишь одна бумага – тонкий лист, отпечатанный на машинке, с сухими, бездушными строчками. Приказ.       «Приказ №277. О переводе в рядах вооружённых сил Объединённого Анкапистана. В связи с необходимостью укрепления позиций на французской границе приказываю: Генерала Сибиряна Альберта направить в подчинение эльт-генерала Браун Ирмы в ставку города Цъондрих. Симу лицу к назначенному времени явиться в Лисьстаг для оформления документов и последующей отправки.»       Альберт несколько раз прочитал строки приказа. Ставка в городе Цъондрих. Он никогда о таком даже не слышал, но название звучало глухо, неуютно, как предвестник чего-то плохого. От такой «заботы» со стороны Эльзас Сибиряну стало болезненно забавно. Генерала не отправят снова в район, где орудуют стальные палачи, несущие смерть и разрушения, и это было очевидно. Но для отчётности перед Волковией и имитации бурной деятельности его решили забросить в западную глушь, где он будет в относительной безопасности и где не будет попадаться на глаза. Это больше походило на ссылку, нежели на простой перевод в другую зону боевых действий.       Волк опёрся спиной о твёрдую стену, устало потёр глаза, потом ещё раз перечитал текст приказа.       — Блять! — вырвался отчаянный крик из его уст. Он с несвойственными ему остервенением и эмоциональностью смял ненавистную бумажку и швырнул получившийся фантик в угол комнаты, а потом взялся за голову руками. Ему было страшно – страшно от отчаяния и безысходности.       Начал искать в брюках папиросы – пусто. Видимо, выпали из кармана у Вайт дома, или сам выложил, пока прибирался в спальне.       — Дерьмо, нахуй, сука… — по-мужицки выругался Альберт. Ему захотелось со всей силы ударить кулаком в бетонную стену, но он решил поберечь костяшки пальцев и постараться успокоиться.       Ну уж нет, ни в какой Цъондрих он не поедет. Это билет в один конец. Если согласится на перевод – так и останется безвольной телепающейся рыбой, висящей пастью на крючке самодовольного рыбака. А потом в депеше волковскому императору так и заявят: «Генерал Сибирян героически погиб на полях брани, ожидайте в ближайшее время его бренное тело». Из этой страны нужно бежать. Обратно на родину. Нужно всё рассказать, придать дело огласке, наказать виновных за их преступления. Альберт не был готов умирать за Анкап, он вообще не был готов умирать, потому что желание жить перевешивает любой патриотизм. А в стране лис его не ждало ничего, кроме смерти.       Он долго думал, как ему пересечь границу. Здесь у него не было ни друзей, ни связей, никого, на кого можно было бы положиться. Вайт тоже отпадала – не мог же Альберт прийти к ней со словами: «Кажется, ваша правительница хочет меня убить. Пожалуйста, помогите мне пересечь границу с Волковией». Да он даже не был до конца уверен, не замешана ли сама Вайт в этом чёртовом закулисье. Слишком много совпадений, слишком правильные слова она говорила, слишком вовремя появилась в его жизни. Или это паранойя снова взяла своё?       Со временем стало ясно – он не сможет. Ни один, даже самый слепой и глупый пограничник не пропустит его, а патрулям без разницы, в кого шмалять, когда этот кто-то пытается незаконно перебежать через границу. Пристрелят – и всё, даже фамилии не спросят. К тому же был велик риск, что его просто перехватят где-нибудь по дороге – в поезде, на полустанке, в придорожной забегаловке, где он остановится перекусить. Единственная надежда заключалась в том, что если Сибирян каким-то чудом доберётся до границы, то на КПП будет орать как резаный, чтобы пограничники с волковской стороны на это отреагировали и вмешались. Авось услышат, авось признают, авось не примут за сумасшедшего.       — Боже, какой бред! — со злостью на самого себя вслух подумал Альберт. — Ну какие ещё крики о помощи? Можно подумать, что меня каждый облезлый рядовой лично знает.       И когда степень его отчаяния уже подбиралась к апогею, он вдруг вспомнил. Посольство! Точно! Ведь его изначально собирались доставить в посольство Волковии, что находилось в городе Хитин. И именно оттуда генерал должен был начать свою командировку – интересную и занимательную, как он думал тогда. С посольством всё было гораздо проще. Пускай оно находилось не в столице, но до Хитина можно добраться за три часа на автомобиле или в самом крайнем случае за пару дней пешком, теряясь в анкапистанских пышных лесах. А уже в самом городе ему оставалось лишь найти место, где на шпиле будет развеваться Волковский Крест с его родным триколором, и переступить через белую черту, охраняемую волковскими солдатами в таких простых, но таких родных ватных телогрейках. Это посольство было для Сибиряна крошечным островком безопасности в бушующем океане Анкапистана, его единственной реализуемой надеждой. Та самая соломинка, за которую хватаются утопающие, когда лёгкие уже наполнились водой.       Прогоняя в голове эту идею, Альберт вдруг краем глаза заметил то самое письмо с маркой Баден-Бадена. Оно так и лежало нетронутым с тех пор, как он швырнул его на стол, не находя сил прочесть. А теперь, словно почувствовав его состояние, само тянулось в руки. Волк взял его, повертел, разглядывая надорванный клапан. Потом аккуратно вытряхнул из конверта лист тонкой жёлтой бумаги, на котором каллиграфическим и очень знакомым почерком были написаны следующие строки:       «Эс либе де фёксе, господин генерал Сибирян!       Пишет вам ваш, скорее всего уже бывший, подчинённый Марк Бриллантгрун. Возможно, вы уже меня не помните, но я в любом случае был обязан выразить вам благодарность за две вещи.       Во-первых, премного благодарен вам за ваши переживания насчёт меня. Когда я очнулся в госпитале, мой лечащий врач на обходе рассказал мне, что меня в срочном порядке, по вашему приказу, на самолёте вывезли в тыл и прооперировали. К великому сожалению, глаз не удалось спасти, а на морде теперь на всю жизнь останется шрам. Если вы не помните – меня тогда осколками ранило, и был риск не вернуться домой из-за полученных травм. Но ваш приказ спас меня, я обязан вам жизнью, господин генерал. Сейчас я вернулся домой, моя жена и сын были очень рады моему возвращению, и мы все выпили за ваше здоровье на семейном застолье. Всё ещё прохожу курс реабилитации. Врачи выписывают мне сильные препараты, предупреждая, что в случае их неприёма организм может начать отторгать второй глаз. Тем не менее, я надеюсь, что со мной всё будет хорошо. Если бы не ваша своевременная помощь – лучше бы точно не было.       Во-вторых, хочу выразить вам отдельную благодарность за то, что вы отправили письмо моей жене Кристен, которое я не успел отправить сам по вышеописанным причинам. Она девушка очень чуткая, и с ней явно могло случиться что-то нехорошее, если бы она вовремя не получила от меня весточку с фронта. Даже если вы прочитали нашу личную переписку – ничего страшного. В это время все на нервах, да и как я могу держать на вас зла после того, что вы для меня сделали?       Ещё раз от всего сердца благодарю вас, господин генерал. В нашем доме вам всегда рады, и я искренне надеюсь, что нам ещё выдастся возможность встретиться.       С превеликим уважением, Бриллантгрун Марк. Эс либе де фёксе.»       Это письмо до глубины души тронуло Альберта. Не славившийся падкостью на эмоции, Сибирян нежно потёр большим пальцем бумагу, чувствуя подушечкой её шершавую текстуру, а на его морде выступила искренняя, едва заметная улыбка – тёплая, но грустная, как бывает только в минуты редкой, незамутнённой радости. Конечно, он помнил Марка, этого молодого, смышлёного и такого запоминающегося рыжего кота. Помнил, как тот лежал без сознания на койке полевого госпиталя, с головой в грязных окровавленных бинтах, пока Альберт спрашивал хирурга, выживет ли он вообще. Выжил, чертёнок. Пускай война забрала у него глаз, но это куда меньшая плата. Война забирает гораздо больше…       Жаль было, что, скорее всего, они уже никогда не встретятся. Может, оно и к лучшему. Судя по тому, что письмо было вскрыто, Альберт предположил: его перехватили службы Гарде и после проверки, не найдя ничего подозрительного, позволили дойти до получателя. Больше всего Альберт не желал, чтобы у Марка из-за него начались проблемы. Ему самому, кроме собственной шкуры да собственного саквояжа, терять нечего, а у Марка – семья, сынишка маленький растёт. Да и сам он только жить свою жизнь начинает. Или очередную из своих девяти жизней, кто их, котов, разберёт.       Аккуратно убрав письмо обратно в конверт, Альберт сел за стол и начал придумывать новый план. План побега из Анкапистана. Где-то глубоко внутри затеплился маленький, пока ещё слабый огонёк. Не надежда даже – скорее решимость. Потому что умирать он не собирался. А значит, оставалось только одно – бежать. … Сол лёгким движением руки смахнул пыль с фоторамки, стоящей на камине. Рядом стояли всякие безделушки: часы-ходунки ручной работы, доставшиеся в подарок от какого-то там графа, тайонский танто с золотой гравировкой – не настоящий, сувенирный, к тому же ещё и тупой, несколько свечей с подтекшим воском, застывшим некрасивыми наплывами. У кресла стоит большая наплечная сумка. Прочный, герметичный, водонепроницаемый мешок. В нём кошелёк с указанными Айроном поддельными документами и небольшой наличностью, сменное бельё, спички и армейский котелок-фасолина. На самом дне видно небольшой чемодан, обшитый каким-то чёрным материалом.       Он никогда не любил этот камин. Остатки углей в зольнике лежат так давно, что уже походят на чей-то прах – серый, рассыпчатый и безликий. А топливник очень давно не видел свежих дров. Да и самих дров давно не было: они закончились уже через месяц после того, как Кидо переехал в этот дом, и новые он так и не купил. Не было у него времени сидеть в кресле перед тёплым пламенем с чашкой кофе и газетой. Ужасный камин, только пыль собирает – вечный укор тем, кто не умеет устраивать уют.       Но взгляд цеплялся не за него, а за фотографию. Старый чёрно-белый снимок, сделанный ещё когда Сол не достиг совершеннолетия. Семейный портрет. Уголки губ енота потянулись вниз, когда он взял рамку в руки и сел с ней в кресло, подвинув ногой сумку. Фотография была тяжёлой, не на вес, а на воспоминания – такой груз не каждому по силам удержать.       В центре кадра отец, Бунго. На тот момент ему было около сорока. Статный высокий енот в чёрном фраке, белых брюках, с небольшими усами и эспаньолкой. Взгляд под широкими бровями ровный, водянистый, в какой-то степени отталкивающий – даже под зерном фото это чувствовалось. Этот взгляд напоминал взгляд Эльзас во времена её ситуативной ледяной отстранённости, когда она смотрит сквозь собеседника, оценивая, жив ли тот ещё или уже нет. Девушка была на пару пядей ниже енота, и всё равно от этого взгляда Солу всегда хотелось отвернуться – он напоминал ему отца. Тот же холод, та же непроницаемость, та же пугающая уверенность в собственной правоте.       Отец был корнем семейства. Слева от него тянулся женский стебель семьи – мать, беременная уже пятым ребёнком, две сестры ровесницы, тётка и бабушка со стороны матери, все с одинаково прямыми спинами и одинаково пустыми лицами. Справа – мужской: дед, дядька, старший брат Ямихари, по подростковому убравший руки в карманы брюк. И сам Сол, точнее – Тсуруги, ещё мальчишка, стоящий на самом краю, будто готовый вот-вот выпасть из кадра.       Он провёл пальцем по стеклу, стирая пыль с того места, где на снимке была его собственная фигура. Мелкий, щуплый, с наголо бритой головой и глазами, которые уже тогда смотрели слишком внимательно. Отец требовал, чтобы он улыбался, и Сол улыбался дежурной улыбкой, которую потом так часто использовал на службе. Улыбка, за которой ничего нет. Удобная улыбка.       — Идиот, — тихо сказал он сам себе, непонятно, кого имея в виду — отца, себя или того мальчишку на фото, который ещё не знал, кем станет.       Можно подумать, что ему было жаль себя. Вряд ли. Сол всё ещё мог испытывать жалость. Например, жалость к печальной судьбе Эльзас. Он вспомнил, как обнял её, прижав к себе грубо, по-мужски, не зная, как успокоить, просто чтобы она перестала дрожать и выть. Это случилось в Гиндере, давно, когда девчонке было семнадцать. Её маму уносили медики на носилках, а тело и голова её были закрыты белой тканью, под которой проступали тёмные пятна. Валлис умерла, а Эльзас кричала, рыдала, рвалась к ней. Сол схватил её за руку. Лисица рычала, царапалась, не хотела оставаться. Тогда-то он и прижал её к своей груди – так крепко, как только смог, чувствуя, как бьётся её сердце где-то у его рёбер. Пара толчков, визгов, требований выпустить, а потом Эльзас, окончательно растеряв силы, вжалась мордой в его китель и разрыдалась, обняв Сола в ответ, как единственного, за кого ещё можно было зацепиться в этом внезапно рухнувшем мире.       Но куда жальче ему было Ями – своего брата. Ведь у них была одна кровь, и во многом даже мысли – порой Сол ловил себя на том, что заканчивает за брата фразы, даже когда они не виделись месяцами. Сол бережно потёр голову своего старшего брата большим пальцем, словно надеясь через стекло и бумагу передать что-то, чему нет слов. С фотографии на него смотрел подросток щеголеватой внешности и такими же глазами. Секунда – и вот на него из окопа снова смотрит брат, умоляюще, с диким страхом, с чем-то таким, что Сол не мог забыть ни через день, ни через десять лет. Началась бомбёжка. Личный состав, включая Сола, уже отступил в резервный окоп, а Ямихари остался там – не успел, нога зацепилась за колючую проволоку, и та обвилась вокруг неё, как удав в своих смертельных объятиях, затягиваясь туже с каждым движением. Ями рвался, кричал, звал на помощь, хрипел, срывал голос, но каждый дикий его рывок лишь сильнее затягивал объятия смерти. А потом от взрывов его крик перестало быть слышно – просто пропал, затих, растворился в грохоте, и это было страшнее любых воплей. Сол видел, что он остался там, и рвался на помощь. Метался по окопу, расталкивал сослуживцев, искал коридор, проход, любую щель, чтобы выбраться наружу. Попытался высунуть голову, но получил под дых от командира: «Дурак, зашибёт! Куда лезешь!?» — ревел тот. По каске градом барабанил битый щебень, земля сыпалась за воротник, но Сол не слушал. Не мог слушать.       А потом он побежал. Сразу, как поутихло, когда рваться наружу уже не было смысла, но внутри всё ещё горело. Бросил винтовку, бросил всё, даже каску снял на бегу. Бежал обратно, к брату, хотя ни крика, ни даже голоса уже не слышал, только тишину, которая была громче любых разрывов.       — Я скучаю по тебе, кйодай… — сорвалось с уст Сола. Он даже не заметил, как палец с силой начал давить на стекло.       Глубоко вздохнув и проглотив ком в горле, эльт-генерал Сол Кидо, страх и ужас всех врагов Анкапистана, кровавый мясник и поехавший ублюдок, нежно ставит рамку обратно на камин, берёт сумку и уходит из дома.       …       — Ну ты как, готов? — спросил Айрон таким тоном, будто в случае отказа они тут же уберутся восвояси.       Назад дороги не было. Надо было идти.       — Ты лучше рассказывай, что удумал. У меня уже всё чешется от этой проклятой мошкары, — раздражённо бросил Сол, бросая окурок в лужу.       Перед ними раскинулся тёмный сосновый подлесок. Луна светила ярко, почти как прожектор. Кроны не закрывали её, и гигантские тени ложились на землю, словно неведомые монстры смотрели на мужчин сверху вниз. Непроглядная тьма начиналась уже через несколько метров после лесополосы. Там – мрак и неизвестность, куда нужно идти, хочешь ты или нет.       Позади остались поляна, дорога, анкапистанские пограничные посты. Сюда добрались без проблем. Сол, конечно, подсуетился – патрули вдруг ослепли и в упор их не замечали, но Айрон был свято уверен, что сработал его непревзойдённый тактический гений.       — Херово.       — Что херово?       — Луна. Как прожектор по зенкам долбит. Нас под её светом будет видно, как двух тараканов под лампой. — Айрон сплюнул на землю.       — И что ты предлагаешь?       — В идеале? Я бы выбрал другой день, когда эту херню облаками закроет. А лучше – плотный туман. А лучше – и то, и другое. Но ты же у нас такой важный, и дело твоё не терпит отлагательств. — Он помолчал, прислушиваясь к ночной тишине. — И радуйся, что комарья почти нет. Летом их тут столько, что сожрут заживо и кости добела обглодают. А зимой вода замерзает. Тогда здесь и вовсе не пройти. По топям патрули гуляют, листвы нет – спрятаться негде. Сейчас они за своей границей сидят, ножки мочить боятся. А зимой раздолье: выходи из сторожки и лови голодранцев в чистом поле. Или доставай из воды тех, кто провалился под лёд и замёрз насмерть.       — Мы пойдём через болота? — Сол поморщился. — Ты хоть маршрут знаешь? Графики патрулей? Мог бы заранее сказать, я бы хоть оделся как следует. Да и когда ты здесь последний раз ходил? Если мы перейдём эту трясину и упрёмся в непроходимый забор?.. Сука, проще в катапульту залезть и перелететь, чем по твоему плану.       — Не учи учёного, поешь говна толчёного! — огрызнулся Некси. — Знаю я и маршрут, и графики. Всё знаю. И знаю, что эти увальни забор здесь никогда не поставят. Дорого и бессмысленно. Ходоки тут редко ходят, вот они и не суетятся. — Он повернулся к Солу в упор. — А если тебе так всё просто – иди на КПП. Попросись пустить тебя через границу, раз ты такой умный.       Сол промолчал, но взгляд у него был такой, будто он уже мысленно придушил Айрона и закопал в ближайшей канаве. И даже место, кажется, присмотрел.       — Насчёт одежды не беспокойся. Вот, одевайся. — кот бросил на землю баул, который до этого нёс на спине, и раскрыл. Внутри были потёртые, но добротные сапоги до бёдер – старые, но ещё крепкие, видавшие не один переход. — Переодеться потом будет во что?       — Будет. Ладно, молодец. — Сол стал надевать болотники, предварительно сняв свою обувь и отшвырнув её в сторону. — Спасибо. Теперь, будь так любезен – поведай уже наконец свой план, а то мы тут будем стоять до утра, сиськи мять.       — Благодарности потом, а теперь слушай внимательно. Босоножки свои, кстати, можешь здесь оставить, если переобуться тоже есть во что. Значит так… — кот потянулся и хрустнул позвонками, смотря на непроглядный лес – чёрную стену, за которой не было ничего, кроме неизвестности. — Начало движения – 1:00-2:00 ночи, до тех пор сидим и не рыпаемся. По сигналу идём в лес, там через пару сотен метров начинается трясина. Сумки затягиваем так, чтобы ничего не болталось и не хлябало – каждая лишняя секунда на распутывание может стоить всего. Ещё по дороге нужно найти большие палки, метра два хотя бы. Будем использовать как щупы, чтобы не провалиться. Идём не прямо, а зигзагами – так нас труднее будет засечь. Наш ориентир – большая поваленная сосна. Она обломилась где-то в центре ствола, и этот здоровый пень хорошо видно, он находится прямо по центру болота. Доходим до туда, потом поворачиваем на северо-восток и идём строго прямо. Если не собьёмся с пути – выйдем прямо к лесополосе на территории Волковии. Как только на сухое выберемся – сразу все шмотки снимаем и переодеваемся в то, что в сумках несём. У тебя же есть во что?       — Спрашивал уже. Я взял с собой целый гардероб платьев, чтобы красоваться перед тобой. Прямо по пояс в дерьме. Как тебе перспектива?       — Шутишь, значит. Это хорошо. — Айрон улыбнулся, но слегка кисло. Так улыбаются, когда смеяться совсем не хочется, но надо.       — А как ты поймёшь, где конкретная точка выхода? Там есть какие-нибудь ориентиры?       — Даже если слегка собьёмся с прямой – не страшно, мы всё равно рано или поздно выйдем к лесополосе. Ах да, чуть не забыл. Держи.       Айрон обвязал вокруг пояса тугую бечёвку, протянул другой конец Солу. Тот без слов понял своего спутника и сделал то же самое, затянув узел покрепче – на всякий случай. Теперь они были привязаны друг к другу. Буквально.       — Хорошо… — Айрон кивнул, проверяя надёжность узлов. — Так, время уже. Начинаем движение. По дороге буду тебе объяснять подробности. Только в полголоса, мало ли что…       И вот они идут, освещаемые большим молочным глазом с небес, что едва закрыт облаками. Айрон ступает первым, рыхлый торфяной грунт начал сменяться на пахучее стоялое мелководье, а под сапогами стало неприятно чавкать, будто ступаешь в чью-то раскрытую пасть. Несмотря на небольшую глубину, кот внимательно вглядывается в зеленоватую мутную воду, опуская щуп перед собой – тык, тык, и снова тык, проверяя каждую пядь. Следом плетётся Сол. Грамотно подобранная походная одежда не сковывает движения, но здоровенная сумка с туго затянутыми лямками неприятно тяготит спину, впиваясь в плечи при каждом шаге. Старается идти след в след, наступая в протоптанные Айроном проталины. Туда, где уже безопасно. Ноги пробирает липкая прохлада, как будто наступил в холодец, а грудь и голова в духоте, в спёртом болотном дыхании, от которого кружится голова. Поход даже по неглубокой вязкой топи отнимает много сил, пот катится градом со лба, заливая глаза и смешиваясь с влагой, повисшей в воздухе. В ушах то и дело слышится противный комариный писк: тонкий, назойливый, от которого хочется выть. И всё это под аккомпанемент из сотен, даже тысяч лягушек, устроивших свой бесконечный концерт прямо в этой проклятой трясине.       — Что делаем, как придём? — озадаченно спросил енот, стараясь не отвлекаться от вязкой дороги под ногами.       — Во-первых – выбросить всю одежду, в которой идём сейчас, и желательно утопить её поглубже, чтобы никто случайно не увидел. К концу пути она провоняет тиной так, что хоть вёсла суши. — Айрон даже не обернулся, продолжая методично ощупывать щупом трясину.       — Мгм, а потом? — Кидо дёрнулся, и нога чуть не вылетела из сапога, который слегка застрял в болоте. Пришлось потратить несколько секунд, чтобы вытащить конечность из липкого плена.       — Не отставай. Во-вторых – добираемся пешком до Поняткова.       — А это зачем?       — Там есть мой знакомый, который поможет организовать транспорт до Подгорска. Он же нам поможет, если всё-таки попадёмся фараонам. — голос у кота был спокойный, будто речь шла не о побеге, а о воскресной прогулке.       — Надеюсь, твой знакомый не из разряда тех, с кем мне уже довелось познакомиться? — Сол сощурился, в его голосе зазвенела сталь. — Имей в виду, что ты потом до конца дней будешь оглядываться, если снова меня подставишь. А конец твой наступит быстро. Понял?       — Понял, начальник, не кипишуй. — Айрон даже не вздрогнул, продолжая водить щупом из стороны в сторону. — Но должен предупредить: если нас всё-таки задержат, то говорить буду в основном я, а ты молчи в тряпочку или соглашайся со всем, что я говорю.       Айрон вогнал щуп в трясину, и тот ушёл под воду почти на метр – глубоко, опасно. Кот тихо выругался сквозь зубы и стал обходить препятствие, плавно смещаясь в сторону, всё так же ведя за собой привязанного Сола.       — Вот же сука… Дальше начинается настоящее болото, так что максимум бдительности. — Айрон на секунду замер, прислушиваясь к ночным звукам. — А чего у тебя в сумке? Я же говорил, что здоровые баулы с собой не берём.       — Там вещи, которые мне необходимы. — Сол хлопнул себя по лбу, прибив надоедливого москита, и тут же поморщился от собственной же пощёчины.        Айрон в ответ лишь хмыкнул. Острить не хотелось, чтобы ненароком не вывести енота из себя. Да и не до шуток было, когда под ногами чавкала трясина, а до суши было ещё неизвестно сколько.       — Ты хоть скинуть её сможешь, если потребуется?       — Нет.       — Что, пойдёшь на дно вместе с ней? — колкость невольно вырвалась сама собой, хотя Айрон тут же пожалел о сказанном. Но слово не воробей.       — Очень смешно, сука. — рыкнул Сол, и в его голосе послышалось что-то такое, от чего коту захотелось сделать шаг назад. Но шагать было некуда – кругом была только вода и тишина. — Мне нужна эта сумка, и вещи, которые в ней. Так что кончай ебать мне мозг. Лучше скажи, что делать надо, если на патруль нарвёмся.       — Как я уже сказал – говорить буду в основном я. — Айрон сглотнул, пытаясь вернуть голосу прежнюю уверенность. — Легенда у нас такая: мы с тобой ехали из Стройного в Понятков по большаку. По пути бричка наша сломалась, и мы застряли на дороге посреди леса. Сверились по карте и выяснили, что за лесополосой, километра через три, есть деревенька Влик. Мы решили пойти туда, чтобы попросить помощи, и в итоге заблудились в лесу. Вот и выбрели сюда уже затемно – прямо в заботливые руки подданных его величества Ейри Третьего, ха-ха-хе-кхе!       Айрон закашлялся, проклятая мошка залетела прямо в горло, вызвав сильный спазм. Несколько раз ударив себя в грудь кулаком, Некси сплюнул в болото и утёрся локтём, растирая противную влагу по щеке.       — У-ф-ф… — выдохнул он, отдышавшись. — Знаю, что звучит неправдоподобно, да и походим мы больше на сбежавших уголовников, нежели на заблудившихся путников.       — Это точно… — енот многозначительно помолчал, обдумывая услышанное. — К нашему брату волковцы вообще относятся предвзято после войны, а у тебя на полморды такой шрам, будто тебя в чан с кислотой окунули. Кстати, откуда у тебя вообще этот ожог?       — Как-нибудь в другой раз расскажу. — Айрон коротко мотнул головой, давая понять, что тема закрыта. — Но ты недалеко ушёл от истины.       — Ну, допустим. — Сол не стал давить, хотя было видно, что любопытство его не отпустило. — И зачем же мы ехали из Стройного в Понятков? Да ещё, видимо, так спешили, что вместо того, чтобы подождать какую-нибудь машину на дороге – попёрлись в лес искать какую-то деревню?       — А вот! — Айрон обернулся, его прищуренный от ожога глаз сощурился ещё сильнее. Настолько сильно, что в нём уже нельзя было разглядеть белка. Просто чёрная щель, холодная и внимательная. — Ехали мы как раз к моему знакомому. Он тут антро уважаемый, близкий друг самого губернатора. Он за нас словечко и замолвит в случае неприятностей. Я просто подведу разговор к данному персонажу – и всё. Документы наши в порядке, ты себе даже спецпропуск выправил, хвалю. Если они поймут, что что-то не так, мы уже будем в Подгорске.       — А если поймут раньше? — Сол понизил голос, хотя в болоте их всё равно никто не мог услышать, кроме лягушек да комаров. — Нас же просто поймают где-нибудь по дороге. Таких, как мы, легко вычислить из местных. Язык, морды, повадки – всё не то, всё чужое.       — Я всё же рассчитываю просто не попадаться, — коротко и лаконично отрезал Айрон, продолжая ощупывать щупом трясину впереди. — И потом. Мой знакомый нам поможет. Погранцы после его письма вообще забудут, что встречали нас.       — Допустим. — Сол недоверчиво хмыкнул, перешагивая через какой-то корень, торчащий из воды. — А среди чекистов у твоего знакомого тоже есть связи? Эти ведь не губернатору подчиняются, а столице. Там свои порядки, и письма от какого-то местного уважаемого антро для них – пустой звук.       — Если это будут чекисты… — Айрон на секунду замер, словно взвешивая слова. — То нам пиздец.       Некси улыбнулся уголком губ, кривовато, будто речь шла об азартной игре, а не о смертельной опасности. Будто ему самому было любопытно, чем всё это кончится.       — С ними сложнее, гораздо, не спорю. — продолжил он, шагая дальше. — Но я не думаю, что эти господа дежурят у границы вместе с рядовыми пограничниками. У них другие задачи, другие методы. Им нет смысла сидеть в кустах посреди ночи в надежде, что кто-то выползет из болота.       — Они могут вполне там быть, — жёстко возразил Сол, — если будут намеренно кого-то ждать. Если им заранее скажут: в такую-то ночь, в таком-то месте ждите гостя. Ты абсолютно точно уверен, что нас никто не мог сдать? Никто из твоих? Никто из тех, кто знал?       Сол не по наслышке знал, что волковский НКБВИ не менее суров и расчётлив, чем анкапистанская Гарде, а может, даже и похлеще. Та же система, те же методы, только вывеска другая. Поэтому он и выразил такую глубокую озабоченность по этой теме. Попав в руки волковских чекистов, енот быстро выдаст, кто он есть на самом деле – не потребуется ни пыток, ни особых ухищрений, достаточно будет пары правильных вопросов. Но переживал он не столько за свою шкуру, сколько за то, что его изобличение может полностью дестабилизировать политическую обстановку в Европе. Скандал, международный кризис, возможно, даже новая война – а всё из-за одного перебежчика, который слишком много знал.       Какое же всё-таки это безрассудство. Ввязаться в эту авантюру, положиться на кота с нашлёпанной физиономией, тащиться через вонючее глубокое болото. Он устал быть мальчиком на побегушках и ангелом-хранителем анкапистанского корифея. Он просто устал. От всего. От этой грязи под ногами, от этой духоты, от вечного страха, что приходится постоянно подавлять, прятать за авторитетом, от необходимости думать за двоих, а то и за троих.       Айрон молчал несколько секунд, потом коротко бросил через плечо:       — Ни в чём нельзя быть абсолютно уверенным. Но если начнёшь сомневаться в каждом шаге – лучше сразу лечь на дно и не вставать. Так что идём. Все, кто мог что-то знать, либо мертвы по твоей милости, либо я с ними очень давно не встречался.       Дальше шли молча. Время за разговором шло быстрее, но теперь сил на болтовню оставалось всё меньше, каждый новый шаг высасывал энергию, словно трясина тянула не только ноги, но и саму волю к жизни. Ночь была в самом разгаре, и мужчинам нужно было добраться до волковской стороны прежде, чем наступит смена дежурств. В период пересменки шансов проскочить вглубь территории становилось больше всего. Когда новые часовые ещё не пришли, а старые уже не въезжают в ритм, возникает та самая слепая зона, которой и пользовались такие, как они.       Проваливались в болото уже не по колено, а чуть ли не по пояс. Дно было илистым, неоднородным, как желе. То под ногой оказывалось что-то относительно твёрдое, то нога уходила в пустоту, и приходилось хвататься за бечёвку, чтобы не уйти с головой. В какой-то момент стало так глубоко, что сумки приходилось нести в руках над головой, вытягивая руки вверх, чтобы сохранить содержимое в сухости. Плечи ныли, локти хрустели, но выбора не было – промокнуть означало лишиться единственного сухого комплекта на той стороне.       Такая прогулка отнимала силы ещё сильнее, каждый метр давался с боем, как на подъёме в гору с полной выкладкой. От жужжащей дряни на коже уже живого места не осталось: комары лезли в уши, в ноздри, впивались сквозь одежду, тучами вились над головой, стоило только замереть на секунду. Не помогал даже мех – твари находили любую щель, любую открытую полоску кожи, и жадно пили кровь, словно чувствовали, что добыча не может дать сдачи. Сол несколько раз смахивал их рукой, но бесполезно, через мгновение они возвращались, злые и голодные.       — Где ночевать будем? — спросил Кидо с такой интонацией, будто давал понять, что после такого марш-броска готов уснуть хоть в придорожной канаве, лишь бы восстановить силы. В его голосе слышалась не столько надежда на комфорт, сколько чистое физическое истощение.       — В Поняткове, у моего знакомого. — сухо отозвался Айрон, не желая тратить силы на болтовню.       — Если твой знакомый такой влиятельный, почему он просто не организовал нам проход через КПП? — Сол перехватил сумку поудобнее, переложив её на другое плечо, которое ещё не так болело. — Документы ведь в порядке.       — Потому что нам будет проще работать, если поймают уже на волковской территории. — Айрон говорил тихо, с отдышкой, иногда запинаясь на кочках и глубоких ямах. Устал. Они оба устали, но не прошли ещё даже половины пути. — На КПП развернут. Приглашение не поможет… На границе свои порядки, свои вопросы. А на той стороне – уже другая история.       Вдруг Айрон, среди бескрайней трясины и хлипких берёз, что своим жалким видом напоминали о гиблости этого злосчастного места, разглядел знакомый силуэт. Большая сосна, стоящая посреди болота, возвышающаяся над берёзами, как исполин над муравьями. Кот остановился, глядя вдаль, даже дышать перестал на несколько секунд.       — Что такое? — Сол остановился за его спиной, чуть не налетев на кота, но Айрон лишь осадил его рукой, пытаясь понять, точно ли это та самая сосна.       Последний раз, когда он был тут, дерево было обломано примерно посередине. Нижняя часть непоколебимо торчала колом вверх, опираясь на свои многолетние корни, уходящие вглубь торфа. Верхняя же часть, включая крону, была обломлена, но не до конца, и свисала вниз, образуя перевёрнутую букву «v» - памятник самой себе, застывший в предсмертном поклоне. Но сейчас верхушки дерева не было. Совсем. Возможно, за столько времени она отломилась окончательно, и теперь мёртвым бревном лежала прямо в болоте, растворившись в темноте и тине, но отсюда этого не было видно. Поколебавшись ещё несколько секунд и сверяя ориентиры – мысленно перебирая приметы, зарубки, всё, что запомнил с прошлого раза – Некси двинулся в сторону большого дерева.       Радости их не было предела, когда они, наконец, выбрались на небольшой сухой островок посреди бескрайнего болота, в центре которого громоздилась величественная, но уже давно умершая сосна. Плечи и локти так сильно ныли, что оба, даже не раздумывая, бросили свои сумки у корней дерева и уселись подле – кто как, лишь бы не стоять. Енот, уперевшись спиной о ствол сосны, мечтательно закурил, с наслаждением затягиваясь, будто это была последняя сигарета в его жизни. Он протянул раскрытую пачку Айрону, но тот лишь помотал головой.       — Не куришь, что ли?       — Не-а, я за здоровый образ жизни. — съехидничал Некси, криво усмехнувшись обожжённой стороной морды.       — Ну да. — Кидо хмыкнул себе под нос, убирая пачку обратно в карман. — Торговец дурью что-то говорит про здоровый образ жизни. В таком случае я евнух-пацифист.       — Продавать – не равно употреблять. — Айрон говорил спокойно, без тени обиды, будто повторял давно заученную истину. — Золотое правило. В такой сфере долго живут те, у кого хватает духа не поддаваться на соблазн. А те, кто работает шнырём только для того, чтобы всю зарплату спустить на очередную дозу… — Айрон секунду помолчал, глядя куда-то в темноту болота, где не было ничего, кроме очередного мрака и лягушачьего хора. — Причём зачастую за дозу от их же работодателя – те долго не работают. И не живут.       — А ты, смотрю, с принципами. Умно. — Сол выдохнул дым в сторону болота, провожая его взглядом. — Далеко нам ещё идти? Вроде как, мы добрались до сосны, про которую ты говорил. Меня уже всего так заели, что хоть прям сейчас в болоте топись. Ещё и ноет всё…       Сол выкинул тлеющий окурок в болото, тот тихо зашипел, коснувшись воды, и погас.       — А говорил, что на своих марш-бросках чуть ли не через Эверест ходил. В обе стороны. — Айрон усмехнулся, но без злобы. — Эх ты, тоже мне, вояка. В нашем деле выносливость – залог успеха…       Айрон поднялся, хрустнул позвонками – раз, другой, третий – потянулся, разминая затёкшие мышцы. Его длинный и тонкий кошачий хвост дёрнулся в неясном спазме, пару раз хлестнул по голенищу сапога и замер.       — Полпути прошли. Ещё пара часов, и выйдем уже на волковской стороне. Ну что, отдохнул? Пошли.       Айрон позвал за собой, закинул сумку на плечо, затянул лямки потуже, чтобы ничего не болталось, и снова шагнул в мутную вонючую жижу. Но щуп, что до этого был их верным проводником, спасал от ям и топей – на сей раз их подвёл. Палка ушла под воду меньше чем на метр, уперевшись во что-то относительно твёрдое на дне. Вроде бы нормально. Вроде бы можно ступать. Айрон перенёс вес на ногу, и в ту же секунду дно расступилось под ним, будто его и не было вовсе, просто тонкая корка из спрессованного ила и гниющих корней, за которой зияла пустота. Кот издал удивлённый возглас, короткий, сдавленный, больше похожий на выдох, чем на крик, и стремительно ушёл под воду с головой. Вода сомкнулась над его макушкой, и только бечёвка, связывающая их с Солом, резко натянулась, дернув енота вперёд, едва не выдернув сумку из рук.