Вы станцуете со мной, милорд?

Было пасмурно, так что различить был ли это вечер, а может и нет представлялось возможностью сложной в своём исполнении. Облака на небе серые и тяжёлые, но дождь так и не удосужился посетить это место. На улице стояла типичная для подобной этой, вонь. Дул небольшой сквозняк, но больше ничего не могло отогнать застоявшийся в коридоре домов запах. Казалось он въелся, стал свойственно типичным прилагающим к улицам как эта. На дорогах виднелись лужи из самых разных субстанций, начиная с домашних отходов, заканчивая содержимом желудка. Дома стояли старые и обшарпанные, заляпанные грязью, а в некоторых местах начавшие гнить. Окна везде затворены наглухо, лишь изредка открывались ставни и женщины разных возрастов выплёскивали наружу содержимое деревянных вёдер. Людей на улице почти не было, лишь несколько нищих сидели по краям дороги, состоявшей из песка, камней и грязи. Эта прослойка общества не годились уже никуда — они словно слились с серой никчёмностью в которой сами и жили. На них не обращали внимания, просто принимали как должное. Остальные жильцы улицы являлись крестьянами, многие из которых были рабочей силой. Тут были и старики, и брошенные на произвол судьбы дети, и больные, и умирающие. Иногда в воздухе, среди обычной вони, можно было учуять и отголоски смерти. Это ощущалось весьма своеобразно, но так, что отличить мог каждый. Дверь одного из домов отворилась и наружу выбежал мальчик. За ним показалась старая женщина в грязном, засаленном чепце и неряшливом платье со съехавшим на бок накрахмаленном фартучке. Она кричала не самые ласковые слова, но бежать за мальчишкой не стала. Парень отдалялся от дома, смеясь, натягивая на ноги брошенную вслед обувь, и бежал дальше. Наконец женщина поняв что вразумить мальчишку не получится, громко хлопнула дверью, на ходу пропустив ещё один едкий комментарий, и удалилась в дом. Услышав хлопок, мальчик остановился посреди улицы и посмотрел на развилку коридоров. Расположение домов было тесным, а сама дорога длилась на далёкое расстояние, из-за чего казалось что находишься в лабиринте без выхода и входа. Знал куда приведёт путь только местный, либо же человек с картой, так как заблудиться тут было очень легко. Но мальчику везло, здесь он ошивался довольно часто чтобы легко ориентироваться в застроенной местности. Улицы стали как родные, поэтому выбор пал на площадь недалеко отсюда. Проходя мимо людей просящих милостыню, он мог лишь глядеть на них в попытках выдавить жалость. Она была, но в слишком малых количествах. Каждый выживает как может. Это не было девизом в жизни, кредо и подобным — это было правило, не приносящее никакое удовольствие, хотя с другой стороны разве правила вообще его приносят? Нет, но то, что оно ограничивало жизнь, ставило в конкретные рамки и лишало свободы, казалось неправильным, но правда была за ним. Кто был виноват что в этом мире даже детям приходится нелегко, в особенности детям? Многие крали, в других если и пребывало чувство некого благородства, становились грязной рабочей силой. Чистили обувь господам свыше, пока те с надменной улыбкой разглядывали их измождённое лицо, чувствуя явное превосходство. Прочищали камины, иногда задыхаясь от копоти, сажи и дыма. Но каждый выбирал свой путь сам. Кого-то ловили на воровстве и сдавали в приют, не забывая до этого как следует выпороть негодника. Но в приютах было гораздо хуже чем на улицах. Грязно, сыро, да и кормили, если конечно делали это, обыкновенной бурдой. Иногда везло, и то в крайних случаях — детей забирали. Никто не знал что становилось с ними, может любили как собственных детей, а может использовали в качестве прислуги. Про вещи хуже думать не хотелось, хотя мысли и проскальзывали, заставляя содрогаться. Николай часто любил сбегать из приюта. Да, потом ему знатно доставалось, но не обращая на крики воспитательниц, он смеясь каждый раз находил новый способ. И чего они переживали, другого выхода кроме как вернуться обратно у него не было. Идти было некуда, а там хотя бы спать на лавке а не на голой земле можно было. Николай любил развеяться, честно вся эта атмосфера одинаковости ужасно наскучивала со временем. Развеяться не мешало всем, но не каждый был таким безрассудным как он сам. Выйдя на площадь, он привычно осмотрелся вокруг. Мимо проезжали кареты. Когда было скучно, он мог с интересом рассматривать их и угадывать какие люди там едут. Но сейчас делать этого не хотелось. Хотелось есть. Денег не было, поэтому прикинув в уме и мысленно разделив мнения, где одна половина поставила на то что его поймают, а вторая на то что всё пройдёт удачно, он зашагал к пекарне. Там толпилось куча людей самого разного происхождения, но Николай не вписывался туда от слова совсем. Оборванная, дырявая одежда не первой свежести, поношенные ботинки, взъерошенные и отросшие волосы, что были неровно зачесаны назад и грязное лицо — выглядел он откровенно не в том виде, в котором подобается посещать это место. Но воспользоваться толпой было легко. А затеряться там и вовсе не составляло труда, поэтому осторожно пробираясь к прилавку, Николай старался вести себя естественней. Никто не обращал на него внимание, так как вся рачительность людей была сосредоточена на том, чтобы протиснуться к прилавку. Наконец оказавшись зажатым между мужчиной средних лет, одетым в приличный костюм с цилиндром и женщиной, которая была не особо богатого происхождения, так как её платье было потрёпанным и немного изношенным, он оказался рядом с витриной. На ней были выставлены самые разные пирожные, круассаны, ароматные хлеба, пироги и булочки. Глаза разбегались а живот то и дело урчал от голода. Решив выждать момент когда всё внимание продавца было сосредоточено на покупателе, которого тот в это время обслуживал, Гоголь одним быстрым движением схватил ближайшую к нему буханку и, запрятав хлеб за пазуху, выбежал наружу, расталкивая локтями толпу. Скрывшись за поворотом, который из пекарни был не виден, он выдохнул и достав буханку с предвкушением надкусил её. Хлеб оказался тем что надо: с пленяющим ароматом, хрустящей корочкой, очень мягким и главное ещё немного горячим. Видать до того, как он забрал её, не украл, а забрал, её только недавно вынули из печи. В принципе что ещё было ожидать от самой лучшей пекарни в городе. В основном её посещали либо богачи, либо ценящие и разбирающиеся в кулинарии люди, либо слуги посланные хозяевами. Наверное с таким хлебом и готовить ничего не нужно было, положил перед гостями, а они и довольны бы остались. Мда, жаль конечно что никто никогда не подаст ему хотя бы таким образом не краденную буханку. Пребывая в своих мыслях, он не сразу заметил что что-то опустилось на его плечо, сжало, да так и осталось там. Что-то слегка тяжёлое, но уверенно лежавшее, походившее, да и наверняка являющееся рукой. Николай замер на секунды две, но благо не подводившая его почти никогда реакция, дала о себе знать довольно быстро. Он перехватил кисть и, резко отдёрнув от себя, развернулся к обладателю руки, да так и застыл. Перед ним стоял невысокий мальчик, примерно его ровесник, но всё же чуть младше на первый взгляд. Одет он был не так как обычный простолюдин, вещи как у него Гоголь видел пару раз на витринах недешёвых детских ателье. Дорогая, белая рубашка с широкими рукавами, в свою очередь зауженными к концу, поверх неё был накинут серый жилет. Брюки слегка облегающие, чёрного цвета и блестящие коричневые туфли. Николай любил подмечать детали в людях, поэтому внешний вид незнакомца привёл к каким-то отдельным, своим мыслям — он не понимал что от него хотят. — Мой отец говорил что воровать плохо. Почему ты это сделал? — Нарушил первым молчание парень стоящий перед Николаем, заставляя невольно вздрогнуть. Его голос был спокойным, словно он вовсе не обвинял его, а лишь вежливо интересовался причиной. Может это была манера, к которой приучали всех детей аристократов, а может ему и правда было интересно. — А ты наверное привык к лёгкой жизни, не страдаешь от голода, а над тобою не нависла угроза в лице смерти? — Выпалил Гоголь, словно стоящий перед ним мальчик был виной всех его бед. Сразу стало неловко. Зачем он это сказал? У каждого своя жизнь и как Николай, так и мальчик не должны лезть в неё. — Прости… Я не подумал… — Смущённо залепетал парнишка, отводя взгляд в сторону. — Ничего, я зря тебя начал обвинять во всех своих бедах. — Да я тоже виноват… — Начал оправдываться мальчишка и, неожиданно подняв взгляд на Гоголя, схватил его за руку. — Тогда пойдём, я угощу тебя чем-нибудь! — Ты о чё… — Он не успел спросить, как его дёрнули. Николай удивлённо смотрел то на незнакомца, то на свою руку, которую плотно сжимала чужая. Его тащили в сторону той самой пекарни, а ноги послушно шли вслед за мальчиком. В голове проносились сотни разных мыслей, начиная от той, что парень действительно желает ему добра, до той, что его хотят выдать с поличным на публику. А за такое по головке не погладят точно: либо порка, либо отсечение руки, либо виселица. Последнее было маловероятно, но так или иначе вполне возможно. Почему он решил довериться сыну какого-то аристократа, которые вечно снисходительно смотрели, а во взгляде которых читалось презрение, что вот-вот сплюнут, словно в лужу грязи? Он не знал, лишь растерянно смотрел на руку, крепко сжимающую его собственную, на худое очертание фигуры парня и его необычную причёску. Видя то, что до пекарни осталось немного, он всеми способами пытался замедлить то, что может произойти в плохом исходе. Но парень впереди шёл уверенно, не обращая внимание на косые, неодобрительные взгляды толпы. Не часто увидишь прилично одетого дворянина рядом с грязным мальчишкой с улицы. Дверь пекарни поддалась под рукой парня и вот они снова оказались в помещении наполненное ароматами свежей выпечки. Потянув уже сопротивляющегося Николая к прилавку и раздвигая руками толпу, они оказались перед тем самым местом, где несколькими минутами ранее лежал стащенный Гоголем хлеб, сейчас находившийся у него за пазухой. Непонимающим взглядом окинув парня, но ничего не сказав, Николай принялся наблюдать. — Здравствуйте, можно мне два круассана с шоколадом, два пирожных с кремом и два пончика с начинкой из малины? — Вежливо улыбаясь обратился мальчик к стоящей за прилавком продавщице. Та расплылась в умилительной улыбке и залепетав «Конечно-конечно», побежала накладывать заказанную незнакомцем выпечку. Отдав деньги, парень взял заказ и растерянно стоявшего рядом Николая за руку, он поспешил в сторону улицы, привычно расталкивая толпу. Оказавшись снаружи, где кучкой местились столики, он отыскал свободный и подойдя к нему, положил выпечку в пакете на стол. — Это всё твоё! — Смущённо улыбаясь пролепетал парень. — Моё?.. — Казалось Гоголь до сих пор не понимал какая удача ему улыбнулась. Словно перед ним стоял ангел, придя за ним в кромешный ад. — Да! — Воскликнул парень поднимая взгляд, в котором читался восторг и доброжелательность. Казалось там целым фейерверком плескались горячие искры. Но тут же понимая что вскликнул об этом сгоряча, поддавшись эмоциям, снова смущаясь отвёл глаза. — Я просто подумал… Ты наверное хочешь есть? И…Вот… Николай растерянно улыбнулся и, придерживаясь рукой об столик, он опустился на банкетку рядом с ним. Решив не упускать возможность, как говорится, пока дают — бери, он потянулся к стоявшему пакетику с выпечкой. Открыв его, в лицо хлынул аромат запахов, от которого непроизвольно выделилась слюна. Взяв сначала пончик и надкусив, он понял как всё это время ему хотелось есть. Съедая один за другим, как голодающий несколько дней человек, коим Гоголь и являлся, он не заметил как осталось только два пирожных с кремом. Вспомнив что он вообще-то не один тут, парень посмотрел на всё ещё топчущегося на месте незнакомца. — Ты чего стоишь? — Спросил Николай. Странный парень, одет богато, а ведёт себя будто мальчик из приюта, который не понимал что ему делать когда кто-то смиловавшись купил ему булочку. Словно дворянином был тут он, а не парень перед ним. — Садись ко мне! Послушавшись, мальчик сел на банкетку напротив той, на которой сидел сам Гоголь. Молча взяв протянутое ему пирожное, он принялся крутить его в руках, в то время как его взгляд был затуманен, а в мыслях явно прибывал где-то далеко. Всё это время Николай разглядывал его черты лица, уже умяв за две щёки свою порцию. Стройный нос, немного впалые скулы, чуть припухлые розоватые губы, серые глаза, обрамлённые длинными ресницами, и тонкие серые брови. По виду, если не считать дорогого одеяния, парня можно было принять за воспитанника приюта — одна худоба чего стоила. Что же, если бы он действительно был оттуда, то всё было бы проще объяснить: начиная от вида, заканчивая поведением. Раньше Николаю нечасто приходилось контактировать с личностями, положение которых было выше его, но если таким встречам было суждено случится — то не всегда их расставание проходило приятно. Сейчас обстановка, да и происходящее казалось странным, непонятным, но в тоже время довольно интересным. Сам сидящий перед ним парень был…не такой? На первый взгляд следа мании величия в нём не было, как и эгоистичности, присущей многим детям его возраста и положения. Размышляя, Гоголь не сразу заметил как перед его лицом размахивает рука мальчика, пытающая вернуть его в реальность. — Всё хорошо? — Поймав отчуждённый ранее взгляд Николая, поинтересовался он. При этом лицо его выражало чистое беспокойство, может это служило некоторой причиной тому, что человек впервые не вызывал свойственное неприятие ко многим людям. Всё же с парнем было что-то не так. Двойное дно Гоголь чувствовал сразу, а может по своей натуре доверчивым не был. — Может ещё хочешь есть? — Да, то есть нет! — Замахал руками Николай в попытках оправдаться. — Просто задумался… Почему ты решил купить мне еду? — Выпалил он. Прямолинейность была одна из его сторон характера, но не всегда была полезной, так как за это ему часто доставалось от воспитателей и людей свыше. Ну не мог он не спросить — в конце концов все ответы на нескончаемые вопросы мог дать только парень сидящий напротив. — Ну… Если ты украл тот хлеб, то значит у тебя скорее всего были на то причины. Я просто подумал что ты был голоден… — Удивлённо пролепетал мальчик, на лице которого отражался целый спектр разных эмоций. Его тонкие брови приподнялись, а в глазах читалась искренность в своих словах. Казалось действительно смешно, что такого, ему просто купили еду потому что он был голоден, но… — То есть ты даже не будешь сдавать меня за воровство? — На всякий случай уточнил Николай. — Нет конечно! Зачем мне тебя сдавать? — Всё также не понимал незнакомец. В голове роились сотни разных мыслей, озвучить которые просто было бы невежливо. Но что с ним? Ему не промыли мозги как остальным? Но ведь все в этом возрасте пытаются подражать манере да и поведению их эксцентричных родителей. С одной стороны было странно и не спокойно, но с другой… С другой он не мог поверить что такие люди существуют и, отбросив сомнения, он протянул парню руку. Может быть это было поспешным и с какой-то стороны необдуманным решением, но надо смело глядеть в будущее, даже если оно бывает ужасным. — Николай! — Представился Гоголь, растягивая губы в дружелюбной улыбке. — Что? — Не понял мальчик, растерянно смотря на кисть вытянувшейся в знак рукопожатия. — Николай, — повторил он. И уточнив на всякий случай, — моё имя. Мальчик вдруг покрылся румянцем, и уже открывая рот чтобы ответить, со стороны послышался окрик. — Молодой господин, вот вы где! — К ним поспешили судя по всему слуги парня. «Похоже и к нему приставлены мамки да няньки» невесело усмехнулся Николай. — Мы уже было испугались куда Вы пропали! Ваш отец не снесёт нам головы если мы Вас потеряем! Парень обернулся широко открыв глаза, и подняв брови. Как они нашли его? Он же… Было два варианта: убежать или остаться, а в последствии уйти вместе с ними. Но сделать первое он не мог — в конце концов слугам правда достанется. — Молодой господин, пойдёмте! — Поторопила парня прислуга, пока им на глаза не попался Николай. Оборванный, растрёпанный мальчишка с улицы. — Кто это с вами? Ваш отец не будет рад, узнав с кем вы водитесь! — Подумать только, сами раньше были почти такими же, а вот приняли их из жалости и всё — другие люди? Похоже даже падшим ангелам не пристало смотреть на нечестивость. Либо этот мальчишка вовсе не является им, толи просто не знает порядки. — Да-да, уже иду! — Крикнул парень, проигнорировав последний вопрос. — Приятно было с тобой поесть — Добавил он, но уже в знак прощания и, виновато улыбнувшись Николаю, развернулся, последовав за слугами. Наблюдая как уходит тот, кто впервые обратился к нему наравне, как к человеку, Гоголь всё думал. Ему всё равно какого тот сословия, но от Николая его отличала только одежда да сдержанность. И это было… приятно? Что хотя бы на одно мгновение, хоть и не такое длительное, но всё же он почувствовал себя нужным и обычным. Словно вся эта система вращающегося мира остановилась. — Благодарю. — Кратко сказал вслед уже скрывшемуся за коридорами домов парню Николай, вставая из-за стола. Он смял бумажный пакет и выкинул в стоящую неподалёку урну. День близился к вечеру. На площади уже зажигал лампы старый фонарщик, а людей становилось всё меньше. Кареты стали проезжать реже, магазины постепенно закрываться. Нужно вернуться в приют до того, как замки и ставни будут затворены, иначе придётся ночевать на улице, либо… Лезть через камин не хотелось, хотя в редких случаях так сделать было можно. Опыт в ночёвках так же не отсутствовал. Не привлекала лишь мысль, что ему могла передаться привычно сопутствующая болезнь в городе, а такого увы не хотелось. Хотя было даже удивительно что за всё это время, пока он шляется по улицам он ничего не подхватил. Может это даже к лучшему. Завернув за угол, перед ним расположился очередной коридор из домов. Заложив руки за голову, Николай в своей привычной манере пошёл в сторону выделявшейся своей высотой среди крыш колокольне. Опять туда же, возвращаешься откуда бежал. Как всегда, ничего нового.