Вы станцуете со мной, милорд?

Серый, крошившийся и осыпающийся потолок стал чем-то привычным. Стены такие же потёртые, с линиями и разводами грязи. В этом даже узнавалось что-то родное, нечто привычное. Может быть, напоминало те времена, когда, лёжа в постели приюта, слушая храп ещё два десятка человек, при тусклом свете лампады, он находил в этой пыли очертания предметов и животных, придумывал целые истории и рисовал в воображении картины. Возможно, этому способствовали другие факторы, но обстановка казалась достаточно стереотипной: обшарпанная кровать, рассохшийся комод с зеркалом над ним, окно с наполовину сгнившей рамой и зашторенное дырявыми занавесками, вешалка с висевшим на ней плащом и стоявший в углу сундук. Что он там забыл, никто не знал. Зато применение ему было хранить там порядком только ненужное барахло. Рассветное солнце восходило из-за горизонта, постепенно заполняя комнату лучами света. Смотря на потолок, штукатурка с которого осыпалась от одного шага соседей сверху, в голову приходили разные мысли. Их потоки были различны: то она шла одной длинной прямой, то разветвлялась на несколько маленьких, которые то уходили друг от друга, то переплетались и снова соединялись воедино. Зацикливаться на одной было попросту скучно. Но других дел не было, поэтому никто не жаловался. Наконец, решив подняться с кровати, Николай прошёл путающимся шагом к комоду. Оперевшись руками о его слегка пыльную поверхность, он, в конечном итоге, взглянул на своё отображение в зеркале. Длинный неровный шрам тянулся через глаз от брови до скулы. Ещё две отметины шли от кончиков рта, образуя ненастоящую улыбку. Криво усмехнувшись, Николай поднёс пальцы к ним, проведя по всей длине. Каждый раз, смотря на себя в зеркале, он испытывал лишь жгучую ненависть и к тем людям, и к себе. Он понимал, что тогда сделать что-то было не в его силах, но винил. И прогнать это въевшееся под корень чувство давалось с большим трудом. — Ты выглядишь как настоящий шут. Поздравляю! — Притворно улыбаясь так, что зубы сводило, из-за чего уголки ненастоящих кончиков губ становились ещё больше, говорил он своему отражению в зеркале. Откинув голову назад и прерывисто выдохнув, он на мгновение закрыл глаза. Снова замелькали обрывки, кажется, уже давно забытых воспоминаний. Опять стало не по себе. Даже пережив те ужасные мгновения, он всё равно содрогался каждый раз, когда образы заносящегося над его лицом ножа настигали вновь. Помотав головой, пытаясь отогнать ненужное, он открыл глаза и, взяв лежавший на тумбочке цилиндр, да захватив висевший на вешалке плащ, он открыл изрядно потрескавшуюся и ссохшуюся дверь. Выйдя на лестничный пролёт, Николай посмотрел по сторонам и стал спускаться, натягивая на ходу полосатый плащ. Ступив на самый нижний этаж, он прошёл к полузакрытой двери. Потянув за ручку ту на себя, он прошёл в комнату, которую в этом доме было принято считать за кухню. Длинный ряд тумб, камин, отдельный ящик, в котором хранили посуду, поварёшки, горшки и, наконец, большой деревянный стол, окруженный несколькими стульями. За ним уже маячила тёмная такая знакомая и довольно сутулая фигура. Натянув радостную улыбку, Николай подошёл к ней, положив руки сначала на плечи, а потом уже обвив шею сидевшего. — Доброе утроо! — Растягивая слова и чуть ли не пропев на ухо человеку, Гоголь стал рассматривать, над чем же опять сидел Фёдор. Очередная заумная книга и кружка кофе. Что же он ещё ожидал увидеть? — Тебе того же. — Едва приподняв уголок губ, ответил не особо разговорчивый собеседник. Николаю нравилось, когда выдавалось утро, подобное этому. В воздухе ещё летала сонливость в перемешку к дополняющей её ленивости, а лучи солнца проникали в кухню чёткими, словно начерченными линиями, постепенно прогревая помещение. Отстранившись от Фёдора, после чего, растрепав неаккуратным движением руки его волосы, на что тот недовольно фыркнул, приглаживая их обратно, Николай прошёл к уже нагретому чайнику. Достав глиняный стакан и высыпав туда незамысловатую заварку из трав, он заполнил его до конца кипятком. Есть не хотелось, довольно усугубляющая привычка с детства. Он мог не есть с утра до самого вечера, не испытывая чувства голода совсем. Тогда Фёдору приходилось впихивать еду в него насильно. «Не давать же помереть лучшему члену группировки» как говорил порой тот сам в то же время, делая точно так же. Сев напротив черноволосого парня и поставив кружку на стол, он стал смотреть на светлеющее в окне небо. В скором времени наверху послышались шаги. Было видно просыпаются остальные. Завтракать, ну или же проводить время за распиванием горячего напитка в компании Фёдора, не хотелось в большом количестве людей. Это была его личная зона комфорта. Лишняя суета надоедала, хотя в большом количестве людей, именно Николай был её инициатором. Приятному свойственно кончаться. Поэтому, допив уже остывший чай, он оставил кружку в раковине - сегодня его очередь мыть посуду ещё не настала, - он вышел из кухни вслед за уже удаляющимся Фёдором. — Прогуляемся? — Спросил тот как всегда отстранённым тоном, останавливаясь и оборачиваясь к Николаю. — Конечно, мой дорогой друг, я не против составить тебе компанию в виде моей скромной персоны! — Весело воскликнул Николай, перехватывая и сжимая руки собеседника в своих. — Не драматизируй. — Оттолкнул тот Николая, развернувшись пройдя к лестнице. Гоголь лишь пожал плечами, пройдя к двери, выходящей на улицу. Отодвинув щеколду, он вышел наружу из помещения. Вокруг всё только просыпалось, но иногда можно было заметить спешащих по своим делам людей. Слышалось пение птиц, ароматы цветов заполняли округу, а солнце увядающего лета почти догрело воздух до привычной температуры. Что-то было не так. Слишком уж хорошо. Сзади послышалось вежливое покашливание. Обернувшись, Николай увидел Фёдора, взглядом просящий освободить выход и для него. Выдохнув, Николай прошёл дальше по не особо аккуратно выложенной дороге из камней. В этой части города не все заморачивались над респектабельностью домов. Делать это было особо некому. Тут жили отшельники общества, те люди, которых не знает никто, но при этом имеющие полную свободу действий. Это было очень удобно. Правительство и не задумывалось над этим, имея более важные дела. — Куда отправимся на этот раз? — Спросил Гоголь, закинув руки за голову. Иногда по утрам они выходили на некую прогулку, чтобы не слышать копошение и сборы других людей. Может причина заключалась вовсе не в этом, просто было удобно считать так. Это стало некой традицией, свойственна которая была лишь им. Вовсе не было важно, куда они направлялись, но, как правило, подальше от суеты и шума. Фёдор всегда шёл куда-то вперёд, в то время как Николай следовал за ним сзади, изредка задавая ему вопросы, либо говоря о всём, что приходило в голову. — Посмотрим. — Ответил Достоевский, сворачивая в переход между домами. Эта улица была знакома Николаю. Она вела на дорогу, переходящую в захламлённый тёмный переулок, который, в свою очередь, в коридор представленным пиком людских страданий. В основном там находилась нищета, сироты, старики и больные. Как и во многих других улицах, о стерильности тут никогда не слышали. Это уже не казалось странным, это было привычным, не пугало, не отталкивало, не вызывало сочувствие, отвращение или сострадание, это было… «Жалкое зрелище» — как выразился однажды Фёдор. Недалеко послышался крик женщины. Над ней стоял грязный, весь в обносках мужчина. Пребывая в состоянии алкогольного опьянения, он сжимал в кулаке её спутавшиеся волосы, платок с которых давно слетел. Он был в гневе, орал на неё, а получая, по всей видимости отказ, избивал и волочил по земле. Из окон домов повылезали люди, дабы лучше увидеть развернувшееся перед ними зрелище. Никто не спешил на помощь женщине, а где-то послышалось одобрительное улюлюкивание, да было слышно бормоту стоявшего рядом старика: «Сама виновата». При виде данной сцены, глаза Николая расширились. Это было несправедливо. Хоть судить он и не мог, но беспризорное детство не прошло даром, поэтому картина, раскинувшаяся перед его взором, казалась ему мерзкой и без принципиальной. Осознавая, что никто не поможет женщине, Николай направился вперёд, но его кисть перехватила рука Достоевского. — Не стоит. — Глядя Гоголю прямо в глаза своими, холодными и безэмоциональными, тихо сказал он. — Но, та девушка… — Горячо возразил Николай. — Ей никто не поможет, это правда. — Прервал его Достоевский и, видя в глазах парня явный вопрос, зачем он остановил его, добавил. — Люди скот, который заботится лишь о собственном благе, не обращая внимания на чужие проблемы. И с этим не сделаешь ничего. Им смешно до поры какого-то времени, когда ситуация начнёт касаться их самих. Так что не стоит. Это не изменит ничего. — Но я смогу помочь той девушке! — Уже заметнее, постепенно теряя настрой, гнул Николай. — До поры до времени. Этот мужчина, скорее всего, её муж, прекратит, но лишь когда ты уйдёшь, возобновит, а побои будут чаще и жёстче, он будет винить её в этой ситуации. Ты точно хочешь этого? — Фёдор прищурил глаза, стараясь разглядеть что-то во взгляде Николая. Тот пребывал в раздумчивости. В словах Достоевского была доля некой правды, та незримо отвратительная суть. — Пошли. — Пробормотал Николай. Закусив губу, он развернулся и вышел из переулка. — Прекратите! Немедленно, отпустите эту даму! — Где-то за ними послышался ещё один крик. Уже другой, совсем юношеский. — Пошёл к чёртовой матери, уродец! Она сама виновата, — вторил ему пьяным голосом мужчина. Дальше Гоголь не расслышал, но было ясно, что внимание пьянчуги теперь переключилось на юношу. Сердце слегка защемило, но он старался прогнать из головы навязчивые мысли, заставляя вновь натянуть неестественную улыбку. Данная ситуация ещё несколько раз прокручивалась в голове Николая.Не так уж часто он понимал Достоевского. Намерения и границы разумного расплывались рядом с ним, нагоняя смутное беспокойство, которое тотчас улетучивалось, оставляя за собой шлейф растерянного согласия. Может это происходило потому, что именно Фёдор спас его из пучины отчаяния. Может, потому, что он был единственным, почти по-настоящему близким человеком, а может и потому, что остальных, относительно нормальных людей, не потерявших голову и сохраняющих здравых рассудок в этом по-своему неправильном мире, Николай пока не встречал. Насчёт последнего пункта стояла неясность в его голове. Все мы по своему безумцы и не нам судить других. Поэтому Гоголь почти всегда оставлял попытки, наконец, закончить крутящуюся на протяжении долгих лет, исчезающую и снова возвращающуюся в голову мысль. Он не ненавидел новую жизнь. Если сравнивать с предыдущей, то эта казалась просто подарком судьбы. В любом случае, если не сужать до некоторых, не совсем приятных моментов. Обычно, проходя мимо просящих милостыню людей, он удивлялся, как они не понимают что в их переулок порядочное общество вовсе не заходят. «Может они ещё не потеряли веру в хорошее?» задал он как то вопрос Достоевскому. «Нет, они просто слепы до правды» отвечал тот. Сейчас Николай привычно посматривал по сторонам. Места в городе почти никогда не менялись, разве что увеличивалось количество похоронных, если это так можно было назвать, потому что от этого было всего лишь название процессии, состоявшей из двух-трёх людей, которые несли лежащее на ткани тело в сторону местного кладбища. Оно представляло собой беспорядочно раскиданные ямы, где в одной зарытой могиле могло помещаться до десяти человек. Людей просто скидывали в кучу, словно они не значили ничего, были ничем. Но было бы большим упущением не сказать, что это действительно было так. Человеческая жизнь ничего не стоила, если ты не был знатным дворянином или должностью чуть меньше. Довольно часто на таких кладбищах встречались и разрытые, закопанные для приличия совсем недавно могилки. Это означало, что тут побывала подпольная хирургическая организация. Об экспериментах и исследованиях над телами знали многие, но попыток от этого избавиться не было. Все боялись. Заживо быть четвертованным и выпотрошенным, как при случаи могли угрожать не хотелось уж точно никому. Поэтому все негласно согласились молчать, пока проводятся махинации над не чувствующими ничего трупами. Подпольных организаций пребывало огромное количество, поэтому вся зараза неслась в город, развивая и увеличивая число новых болезней. Этим занимались многие, начиная с мелких воровских шаек, заканчивая непроверенными докторами, у которых бизнес рос только вверх из-за простых людей, готовых пойти на всё, так как официальные городские больницы были им не по карману. В любом случае было безразлично, пока это не касалось их самих. Николай отвлёкся от мыслей, когда впереди идущий Фёдор остановился на месте. Он заинтересованно выглянул из-за его плеча и увидел, что они находились посреди тупика, а перед ним был пошатывающийся из стороны в сторону, дряхлый грязный старик. Он был бос, а нём самом висели остатки одежды. Казалось, он просто обмотан скрепленными в один костюм, обрывками тканей. Кожа его была покрыта фурункулами, струпья с неё слезали на глазах. В некоторых местах было неприятно наблюдать покрывавшую её коричневато-серую жидкость. Грязная нечёсаная борода и застеленные белёсой дымкой глаза, заставляли Николая невольно содрогнуться сильнее. Старик казался воплощением всего убожества и мерзости этого мира. Нельзя было сказать, что он не привык к подобным людям, но это вызывало большого рода отвращение. Переведя свой мутный подслеповатый взгляд на Фёдора, старик, щурясь, протянул свои сморщенные, все в царапинах и грязи. — Сынок, не завалялось ли у тебя лишнего в кармане?.. — Говоря это, были видны некоторые оставшиеся, жёлтые с налётом зубы. Старик всё подходил ближе, ковыляя и волоча одну ногу, прихрамывая, пока, наконец, его руки не докоснулись до рубашки Фёдора. Грубые пальцы сжали её, а сам мужчина потянулся всем телом к парню. Взгляд того был не читаем, лицо внешне оставалось спокойным, но знавший его несколько лет Николай мог уловить нотки брезгливости. Фёдор был терпелив, но терпеть не мог, когда в его личное пространство не вторгались, причём подобного рода люди, да ещё и таким наглым способом. Напущенное терпение исчезло вмиг, когда лицо старика оказалось напротив его. Зловонное дыхание доносилось даже до Николая, отчего он, ничуть не скрывая, поморщился. — Извините, но нет. — Пытаясь сделать вид, что всё совершенно нормально, ответил Фёдор, уже начиная испытывать раздражение. Однако его не поняли. Лицо старика уже было близко, совсем рядом. Можно было разглядеть разводы молочной пелены в его мутных глазах. Сухие, шершавые, почти облезлые губы потянулись к уху, а пальцы сильнее вцепились в одежду. — Ты лжёшььь… — Прошипел он на выдохе, расширив глаза и прижимаясь всем телом к Фёдору. Внезапно старика оттолкнули, а рот беспомощно открылся из-за всех сил пытаясь вдохнуть прелый воздух. Его борода мигом окрасилась в красный цвет, передавая окраску обмоткам на теле. Мужчина схватился за кровоточащее горло, пытаясь перекрыть хлещущий фонтан. На земле вокруг него начинали появляться брызги и разводы. Вскоре старик от бессилия упал на колени, всё ещё издавая предсмертные хрипы, которые походили на бульканье из-за скопления крови в горле. — Отвратительное зрелище. — С присущей специфичностью заметил Фёдор, доставая платок, дабы протереть и убрать в карман красный нож. Поправляя одежду, он попутно отряхивал её от грязи уже бездыханного человека. В воздухе витал металлический запах крови, грязи и зловонного дыхания. Николай непонимающе замер. Только сейчас до него начало доходить всё произошедшее секундами раннее. Фёдор часто бывал не в духе, но сегодня произошло что-то совсем выходящее из ряда вон. Гоголь прекрасно знал, что тот терпеть не мог таких людей, а вторжение в личное пространство, да ещё и подобной смуте, тот точно не потерпит. В нормальности произошедшего можно было сомневаться довольно сильно. Но, до конца не осознавая, Гоголь пребывал в смятении. — Как иронично. — Заметил Николай, решив разбавить ситуацию. В воздухе витала напряжённость, поэтому его слова были не совсем к месту. — Такова была судьба его. — Пожал плечами Фёдор. — Которую решаешь именно ты? — В убийстве человека Гоголь не видел чего-то из ряда вон выходящего. Это являлось преступлением, которое оценивается и наказывается в такой же, надлежащей мере жестокости. Но если такое случается, то это, так или иначе, смерть, а значит мы лишь должны принимать неизбежное. «В лице Фёдора», как иногда шутил Николай. Иногда он с большой насмешкой относился к словам Достоевского. Казалось, он говорил завуалированную правду этого мира, но бывало, что его слова противоречили предыдущим, и совместить их не поддавалось возможности из-за нелогических несостыковок. Может, ему не суждено понять его. — Его заберут. — Отмахнулся Фёдор, словно не желая отвечать на вопрос. — И ты не боишься что тебя обнаружат? — Уточнил Николай. Достоевский пожал плечами. Смысла не было. Почти всегда он внешне выходил сухим из воды, когда его сердце было облито чужой кровью, — все продумано и тут. Не в его стиле совершать действие, не зная непредвиденных последствий. Каждый раз было интересно наблюдать, как Достоевский проводит судьбу, играет ей, словно она ничего, не стоящая, совсем невесомая нить, вокруг носа. Было в этом своего рода что-то нечто выделяющиеся, не такое в этом замшелом, тянущимся мире. Из-за поворота раздались шаги. Чья-то тяжёлая поступь. Словно грузный, тяжелый человек пытался еле перебирать своими отросшими конечностями, именовавшимися в его понимании «ногами». За ним сопровождалось постукивание. Видимо, в наличие была трость, на которую человек взваливал весь свой необъятный вес. Гоголь перевёл взгляд на напрягшегося Достоевского. Тот обшаривал стену. За ними был тупик. Недалеко от них были кучей свалены несколько сломанных бочек с пробитым дном. Шаги приближались. Тёмная струйка крови отделилась от основного ореола, в котором лежал ещё свежий труп, и медленно потекла, к теперь отрезанному для них обоих выходу. Зрачки Фёдора расширились. Это весьма усложняло ситуацию. Жизнь остановилась в пяти секундах, три из которых были решающими. Раз, два, три. И вот видна нога и уж сам человек. Одетый в синий камзол, который трещал по швам и кое-где не сходился на его большом животе. Два подбородка выплыли из-под белого накрахмаленного воротника. Жирные пальцы, больше похожие на колбаски, нелепо украшенные перстнями, плотно обхватывали резную деревянную трость. Белый завитой парик лишь делал вид его нелепее, пускай и едва, но во взгляде читалось высокомерие и брезгливость ко всему вокруг. Голубые мутные глаза устремились на бордовую струйку, текущую прямо к отполированному ботинку. Медленно повернув голову, чтобы обнаружить её исток, глаза мужчины расширились. Отшатнувшись, он опёрся на стену рядом и часто задышал, схватившись за сердце. Парик съехал, из-за чего была видна лысина. Губы, на вид так и пропитанные маслом, раскрывались и закрывались, пытаясь издать хоть какое-то слово. Отлипнув от стены, но всё ещё придерживаясь об неё рукой, человек попятился назад, пока не преодолев какое-то расстояние, подумав, что тут безопаснее, развернулся и заспешил к ближайшему скоплению людей. *** Гоголь часто дышал, переводя взгляд то на Фёдора, то на угол, за которым второпях скрылся мужчина. За эти три секунды он так и не понял, каким образом они смогли залезть в пустые, без всякого дна бочки. — Он заметил нас? — решил спросить Гоголь после продолжительного молчания. — Не думаю. У него не было способности сделать это из-за страха. — Ответил Фёдор, попутно вылезая из давящих брусьев. — Но вскоре вполне может кто-то другой. Николай ничего не сказал. Ситуация была весьма напряжённой, поэтому лишней суеты не хотелось. Он молча последовал за Достоевским, который подошёл к самому низкому углу, где находился стык крыш. Когда они оба залезли, то, стараясь не издавать шум, ползком направились к концу коридора улицы. Посмотрев по сторонам, чтобы убедиться в недоходящих до них людских взглядов, они по очереди спрыгнули с крыши и направились к главной площади города. Всё ещё испытывая лёгкий адреналин, только осознавая последствия совершенных ими действий, Николай не видел ничего вокруг себя. Пребывая в походившем на кому состоянии, его тело будто стало ватным; уши заложило, что весь гомон людей был не слышен; а глаза замотали марлей, что происходящее вокруг казалось сном, покрытым белой дымкой. Только лёгкое похлопывание Достоевского по плечу вернуло его в реальность. Убедившись, что Гоголь его слышит, он незаметно показал на оживлённо спорящую толпу спереди. Несмотря на весьма большое расстояние, были слышны крики. Подойдя ближе, они увидели того самого мужчину, который, растеряв всю свою напыщенность и отвращение, чуть ли не слёзно доказывал людям в своей правоте. — Т-Там за углом… Я клянусь! Посмотрите сами! — Он схватил за воротник куртки одного мужчину и начал трясти. — Сам же и убил его небось? — Корчился тот, попутно пытаясь отодрать прилипшего. — Клянусь Богом, нет! Сходите посмотрите сами! — Умолял дворянин. — Если не хотите, пеняйте на себя. Вы знаете, сколько у меня связей? — Чёрт с тобой! — Сплюнул мужчина и развернулся к толпе — Давайте проверим, если он лжёт, то ему лишь хуже. Достоевский потянул Гоголя за рукав, смешивая с идущий им навстречу толпой. Люди не видели их, они были сосредоточены лишь на казавшейся им шуткой причине. Потом, уже гораздо позже, Николай спрашивал у Фёдора, почему тот всегда идёт людям навстречу, смешиваясь, чтобы каждый мог увидеть его. Чуть позже он получил ответ: «Все мы безлики. Но разглядеть может лишь тот, кто не потерял веру.»