Billy & Max

Солнце уже давно село за крыши Хокинса, оставив после себя лишь липкую, тягучую синеву летних сумерек. Воздух был тяжелым от запаха скошенной травы и бензина, которым все еще пропах тротуар после того, как днем мимо проехала поливальная машина. Макс взбежала по ступенькам крыльца, на ходу сдирая с кроссовок прилипшие травинки. Ее щеки горели, а в груди все еще колотился пульс от смеха — Лукас только что показал ей дурацкий фокус с монеткой, который она так и не смогла разгадать. В кармане джинсовки тихо позвякивал ключ, который она, в спешке, забыла повернуть в замке. Дверь была приоткрыта. Она вошла в прихожую, и тишина дома оглушила ее сильнее, чем крики на площадке. В гостиной горел только торшер, отбрасывая желтый конус света на потертый ковер. На кухне позвякивала посуда — мама мыла тарелки, делая вид, что не слышит. А он стоял, прислонившись плечом к косяку, в своей неизменной кожаной куртке, хотя внутри было душно. Билли скрестил руки на груди, и бицепсы напряглись под тканью футболки. Его глаза, цвета мутного океана, были прикованы к ее лицу. Он не смотрел на часы. Он смотрел на нее. — Ты опоздала, — сказал он. Голос был низким, почти шепотом, но в этом шепоте слышался скрежет гравия под шинами его «Камаро». Макс замерла. От него пахло потом, сигаретами и тем самым одеколоном «Брут», от которого у нее всегда щипало в носу. Запах злости. Запах собственности. — Мы просто гуляли, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но в горле вдруг пересохло. — Я не смотрела на время. — Гуляли, — эхом повторил он, и это слово прозвучало как ругательство. Билли сделал полшага вперед, и тень от торшера упала на его лицо, сделав скулы еще острее. — С этим… С этим Синклером. Она почувствовала, как в груди закипает злость, смешанная с чем-то липким, стыдным. Он не имел права. Никакого. Их родители поженились четыре года назад. Четыре года они жили под одной крышей, вдыхали один и тот же спертый воздух, пили из одной кружки, спорили за ванной. Четыре года она пыталась выстроить стену, а он каждый день находил в ней трещину. — Это не твое дело, — выпалила она, сжимая ключи в кармане так, что они впились в ладонь. Билли усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он сделал еще шаг. Теперь она чувствовала жар, исходящий от его тела, слышала, как тикают секунды на кухонных часах. — Не мое? — переспросил он, наклонив голову. Его длинные волосы упали на глаза, и в этом жесте было что-то звериное. — Ты живешь в моем доме. Ты жрёшь мою еду, — он почти прорычал это, хотя в голосе послышалась хрипотца. — И ты шляешься по городу с каким-то пацаном, пока я тут… — он запнулся, но тут же взял себя в руки, сжав челюсть. — Пока я тут сижу и жду. Макс подняла на него глаза. В них плескался вызов, но губы дрожали. Она видела, как дергается желвак на его виске, как побелели костяшки пальцев на сгибе локтя. Он злился. Но под этой злостью, глубоко внутри, там, где прятался тот мальчишка, которым он был когда-то, она видела растерянность. Он сам не понимал, почему его так колотит изнутри, когда она задерживается. Почему в груди разрывается что-то, когда он видит ее смеющейся с другим. Он знал, что это неправильно. Что так нельзя. Что их родители теперь — муж и жена, и это навсегда. Но знание не отменяло того, что он чувствовал, когда она проходила мимо, оставляя за собой шлейф шампуня с запахом яблока. Макс шагнула к нему сама, и между ними осталось всего несколько сантиметров. Стеклянная стенка их отношений дрожала от напряжения, готовая треснуть. — Я здесь, — тихо сказала она, глядя прямо в его безумные глаза. — Я всегда здесь возвращаюсь. Потому что… потому что это мой дом. Хотя бы потому, что ты в нем есть. Это было сказано шепотом, но в тишине гостиной прозвучало как удар хрустальной вазы о паркет. Билли замер. На его лице мелькнула тень, похожая на боль. Он поднял руку, и Макс на мгновение испугалась, но его пальцы лишь коснулись пряди ее рыжих волос, выбившейся из хвоста. — Больше не опаздывай, — выдохнул он, и голос сорвался, потеряв свою стальную жесткость. — Слышишь меня? Она кивнула, чувствуя, как от его прикосновения по спине пробегает ледяной, а затем обжигающе горячий ток. На кухне зазвенела чашка, разбивая магию, и Билли резко отдернул руку, отступая назад. Его лицо снова стало маской, холодной и неприступной. Он развернулся и пошел к лестнице, сбивая плечом косяк. — Спокойной ночи, Макс, — бросил он через плечо, и в этом коротком «спокойной» ей послышалось не пожелание, а приказ. Она осталась стоять в прихожей, вдыхая запах вечера, его запах и собственное бессилие. Дом был тих, но внутри у нее все гудело, как трансформаторная будка на окраине города. Билли Харгроув был ее наказанием. Ее темным, неправильным, болезненным секретом. И самым вкусным ядом, который она когда-либо пробовала.