Ведьма и Змей

Салем. Салем. Салем. Салем. Словно чётки между пальцев, будто ритм между гитарными стаккато, и совсем как тишина в гулком стуке сердца, повторял он. С-с-с-салем, — шипел. С-с-сжечь. Ветви голубых ив выстилали кончиками холодную воду в реке Уилламетт, которая поймой своей уходила сюда, в болотный край, в лесной массив, прикрытый испарениями от топей и густыми туманами. Гибкие, как змеиные хвосты, они кольцами извивались по зеркальной глади, слушая, как длинные пальцы музыканта перебирают струны банджо. С-с-с-сыграю с-с-сына ведьмы. С-с-сыграю не на жизнь, а на с-с-с-смерть… Оно плакало, это банджо, и потусторонне звучало переливами под кожаным плектрумом, сшитым на очень, очень острые когти. Вот если вы слышали пилу — будто призрак поёт — то поймёте, какой была игра. Не то гитара, не то скрипка. Что-то среднее между пилой и лютней. Надрывное и горькое. Руки, очень талантливые, выжимали из куска дерева и шести струн тихое пение. Пожалуй, она очень любила эти моменты короткого счастья — когда он садился и играл на своем банджо, сворачивал толстыми кольцами огромный хвост вокруг стёсанного пня когда-то поваленного ивового дерева. Там, прислонясь к огарку шершавого ствола мускулистой загорелой спиной, он не оборачиваясь играл, и банджо выло, как в предоргазменной муке, терзаемое один раз за другим в повторяющихся мелодиях — и новой музыке. Он знал очень много песен, прямо до пугающего. Каждая — чья-то жертва. Она повидала их много в его логове, в его домике на дереве. Смотрела в десятки испуганных, дрожащих, блёкнущих глаз, едва сглатывая тошнотворный слезливый ком и глядя, как он ласкает тех, кто пригоден, а тех, кто нет — просто жрёт. — Ос-с-с-станься, с-с-сын ведьмы… — свистящим шёпотом жутко слышалось за стенами дома на дереве. — Ос-с-с-станься с матерью. У тебя горькая кровь… Раскидистая чаща могучих, старых, давно глядящих в небу и воду штата Массачусетс ив стала пристанищем монстра. Как в зыбкой голубой дымке, она была обычно погружена в тишину и вздохи ветра. Но сегодня её наполнили другие звуки… … Люди в Салеме, Тамилнаде и Эссексе говорили вполголоса, что по болотам и топям бродят огни и тени. Говорили ещё, что иногда пропадают лесорубы и путники, которые решают сократить путь через лес, и что близ города лучше жечь костры и дежурить, чтобы наблюдать за топями. Мэр согласился, потому что ему самому не нравилось, что творится в округе, а поймать людоеда не представлялось возможности. Нужно было кого-то винить за дерзкие нападения на поселение. Нужно было как-то укреплять дух людей, потому что четверо повесились в ужасе за свои жизни — и даже больше за страх перед страшной смертью, а одна выпила крысиный яд и корчилась в муках, прежде чем не околела. С этим нужно было что-то делать. Сбежавшие из Европы пресвитериане, обосновавшиеся на Новой Земле и обозвавшие её Иерусалимом, боялись, что те, кто шептал по углам тёмных домов saint Satan, призвали что-то страшное. Но сначала держали себя в руках. Послали отряд из Бостона, когда пожаловались столичникам — не единожды. Те приехали, но только никого не нашли, хотя прочесали все западные топи. Мэр послал их во второй раз, на восток, и оттуда спустя два дня не вернулся ни один. В Бостоне говорили, утонули в болотах — чего только не бывает. Местные знали — смерть их была так чудовищна, что деталей лучше не знать. Был год 1838, когда Салем изловил двух девочек, которые по топям бродили и вернулись невредимыми, но хохотали непрестанно и говорили о прекрасном мужчине с лицом ангела и сатанинским змеиным хвостом. Что телом он был как змей, соблазнявший Еву в Эдеме, и пел. А когда пел, забирал их души. Девочки всё это выложили после двух суток либо безумного хохота, либо абсолютного молчания. А сказав, зарезались. Никто не думал их сторожить ночью дома. Они украли со стола нож… Потом была взрослая женщина, жена торговца. Она приползла на локтях вся в болотной тине, но живая и немая. Её с опаской уложили в постель и выходили, а муж, вечерами и ночами пропадая то на улице, то в пабе, очень боялся и говорил, что она одержима. И спустя несколько месяцев у неё начал раздуваться и расти живот, пока не лопнул, как бычий пузырь, наполненный кровью… Отчаяние росло и вскипало, крепло в этих местах. Здесь некстати поселились и некоторые другие семьи — людей не хватало, а земли близ Салема хотя бы не тревожили набегами индейцев, хотя, кажется, это к чему бы? Был год 1840, когда Эбигейл Труди, одну из женщин, что прибыли в Салем с переселенцами, нашли поклоняющейся Дьяволу и лежащей голой в центре пятиконечной звезды. Она ласкала свою плоть, взрезанную серебряным ножом, и в ногах у неё валялась дохлая чёрная кошка. Полный набор. Ну так, во всяком случае, говорили. У Эбигейл было пять сестёр. И одна за другой, все пошли на испытание веры — потому что были подозрительно прекрасны и замешаны в чём-то нехорошем. Когда люди боятся, они делают сумасшедшие вещи. Люди в Салеме боялись даже вздоха… Поэтому в 1841 Салем зажёг костры.

***

… В тихих сумерках, лёжа на ветви своей ивы и наблюдая в голубоватом мареве за закатом, едва видном среди тонких серебристо-голубых листьев, озаряемых последними лучами солнца, Сугэ перебирал струны банджо и думал о прошлом, потому что будущее было слишком туманным — чего о нём думать. Он думал о матери, которой никогда не видел, и об отце, чей силуэт являлся ему до сих пор в страшных снах. Давно это ещё было — стало отпечатками в памяти. Не было тогда на этих землях людей, не приплыли на больших кораблях. Были другие. Потом других прогнали, убили, изловили, а он остался — остался наблюдать, как чужаки выстраивают свою святыню по брёвнышку. Смуглый Крысолов с профилем массачусетов усмехнулся, снова коснулся струн. Банджо потусторонне распевалось, совсем тихо, совсем плакуче. Он, словно шёлковые пряди у любовницы, с нежностью перебрал струны пальцами, прикрытыми кожаными медиаторами. Для хорошей музыки громкость не обязательна. Тут заикнулась одна фальшивая нота. Он разочарованно посмотрел назад, за плечо, на то, что помешало ему. Из деревянного покосившегося дома на дереве раздался стон, послышался надсадный хрип. Уже давно он в этом доме держит женщину, которая должна была выносить ему потомство. Но сейчас она, похоже, умирала, неспособная разродиться полукровками — и огромный живот в багровых кровоподтёках шевелился сам по себе клубком змеиных тел под бледной кожей. Сугэ полагал, что дети его задыхались там, неспособные пропитаться, вырасти и вызреть для рождения. У них было ещё два месяца, чтобы крепнуть, а они уже четвёртый день кряду покидали материнское лоно, вываливаясь наружу с кровью и водами — мёртвыми. Сугэ устал хоронить своих детей и смотреть на их муки, поэтому из дома уполз себе на ветку, слыша, как стонет и кричит женщина. У неё внутренности разрывали сильные змеиные хвосты, ввинчивались червями в кишки, толкались в матку. С каждым новым толчком она надрывно плакала, вот прямо сейчас пытаясь разродиться в мучительных судорогах. И когда Сугэ взял фальшивую ноту, исторгла из себя ещё одного змеёныша — и унять кровь не смогла. Те, кто остался внутри неё, стихли, замерли, больше так и не шевелились. Сугэ отвернулся и вновь заиграл на банджо. Глядя вперёд, на уже тёмное небо, мрачнел вместе с ним, и на лицо его ложились фиолетовые тени. Он своим огромным хвостом, обвившим дерево, слышал, что младенец трепыхнулся пару раз — и его сердце остановилось. Да, непросто найти ту, которая смогла бы выносить его чудовищное потомство. Люди для этого определённо не годились. Он отложил банджо в сторону и тряхнул волосами, прилипшими к спине. Потом аккуратно вполз обратно в дом, задев макушкой ловцы снов и колокольчики, нанизанные на верёвочки. И наконец взглянул на темноволосую женщину, прикованную цепями к низкому ложу за руки. Между раздвинутых её ног лежало два мёртвых змея. Вспухший живот обагрил кровью ткань рваного платья. Она устало склонила на плечо голову. Бледное как у покойницы лицо озарила надежда. Может, змей убьёт её?.. Сугэ снял с крючка на стене белый платок, скользнул по полу с тихим шипением, которое рождалось где-то в глубине его горла, у кадыка. Осторожно поднял мертворожденных и закутал в белую ткань, чтобы похоронить. Огромной тенью, фиолетово-синей в холодном ивовом закате из распахнутой настежь двери, он навис над женщиной, и та посмотрела на прекрасно-страшную смерть, едва шевеля сухими губами, покрытыми коростой. Сугэ снял кожаные напальчники. Чёрным когтем коснулся посинелой от кровоподтёков плоти над лобком, отчего она вздрогнула и мучительно задышала, как брюхатая кобылица. Что-то шепнула ему, почти неслышно, и даже протянула в порыве руку к скуластому лицу. Но он, не глядя на неё, в секунду распахал багровый от синяков живот. Женщина захлебнулась криками. Молчать было поздно. Осатанело кляня мучителя, дрожала в агонии и судорогах — но тот кроил её на части и спокойно выволок вместе со внутренностями плодный мешок. Кровь плеснула на пол, кишки влажно выпали из тела. Он не слушал, как женщина вопит и визжит. С сожалением закутав мешок в ту же тряпку, прижал его к груди, баюкая. Его дети будут покоиться в земле, а она станет падалью и поживой здешним хищникам. В тот же день искалеченное и обескровленное тело — кровь её была всё ещё пригодна для питья — Сугэ выкинул, отнеся от ив подальше, взвалив на сильные плечи — и пополз разочарованно домой.

***

Лесопилка была у местных единственным способом хорошо заработать. Поэтому, когда лесорубы и столяры брели на лесопилку очередным утром, и наткнулись близ неё на страшно изуродованный женский труп, словно наизнанку вывернутый — труп давно пропавшей жительницы — сразу доложили о своей находке. Занималась новая заря, а Сугэ не знал, что тем же днём Салем вспыхнул сначала разговорами и пересудами, клятвами и обвинениями. И не знал, отчего тянется по ветру тонкий дым. «Спасите наши души» — говорили они, волоча к кострам женщин, потому что свихнулись сами, считая, что те призвали самого Сатану в местные болота. «Спасите наши души» — и делали костры выше. «Спасите наши души».