Ведьма и Змей

У них было принято говорить — славься, но каждый раз, когда мать произносила это речитативом рядом с ней, в той же камере, святой отец шептал Vade retro, Satana. Что за напасть. Венефиция видела, как та снова начинала славить тот дух, которому она служит, беззвучно и даже не шевеля губами, но отец продолжал — совсем как Иисус во время сорокадневного поста в пустыне, отгоняя от себя Дьявола, пытавшегося ввести в искус. Когда Бог отвернулся, куда ещё идти и кому плакать? В Салеме говорят, чёрный козёл встал на задние копыта на заднем дворе у Сары Осборн и показал печать во лбу и пентаграмму среди густой шерсти на груди и животе. Сара Осборн и Сара Гуд — их никто не называл ведьмами сначала в лицо, но слухи ходили нехорошие — они призвали Его, потому что жить год от года в этих землях становилось всё страшнее. Что-то злое затаилось на болотах. Этого боялись в Салеме, Бостоне, Данверсе и Йорке. Люди знали, что оно не безвылазно засело у себя. Нет. Оно могло войти беспрепятственно в любое подворье. В пригороде Салема — в деревушке, где всё и началось — в одном из первых мест пропадали люди. Девочки и девушки. Молодые женщины. Мужчин поедал, оставлял на тропах кости, рваную одежду, личные предметы и даже фрагменты тел. Зверь не успокаивался, девушки исчезали, надолго, их уже считали мёртвыми, а потом находили спустя месяц, три, девять… свежевспоротыми, чудовищно искалеченными, как кур — потрошёными, обескровленными, и говорят ещё… неясно, правда ли, или как обычно — привирают, чтобы было ещё хуже, но вроде вместе с кишками доктор Нёрс раз достал ещё и четыре твари из опухшего толстого живота покойницы. А затем так было ещё дважды. Неясно, черви ли это, змеи ли, а знамо дело — если змеи, значит, во всём этом замешан Дьявол. И кто виноват, как не ведьмы, которые его почитали? С тех пор начали искать ведьм. Венефиция, сколько помнила себя, всегда видела в доме матери странные талисманы и душистые букеты собранных под затейливые верёвочки трав. У неё хранились чёрные свечи в корзинке, сложённые одна к одной, и был собственный нож, простой, но зачарованный, чтобы говорить с мертвецами. Иногда Венефиция и сама видела в лезвии отражение чужих лиц, мелькавшее в полутьме, если мать шептала что-то, засыпая с дочерью на одном топчане. Матушка могла заговаривать боль, лечить простуду, делать лекарственные настойки, зашёптывать любовные неудачи и делать так, чтоб мужчина к суженой как прилип. Отец её здорово бил и по пьяни кричал, что она чёртова ведьма и нагуляла от него — белокожего блондина с розовыми, как у свиньи, щеками — черноволосую дочь. Нагуляла не просто так — а с ночным бесом, из тех, что душат молодых женщин и овладевают ими насильно — если те не читают молитв и ведут неправедный образ жизни. Мать у Венефиции, Мэри-Энн, была красивой видной женщиной, и как-то раз поведала, что отец ей и в самом деле неродной, только не было никакого беса. А был только бандит с чёрными кудрями, убранными в хвост под шляпу, который проездом из Мексики остановился на их с отцом дворе. И споив хозяина, налакавшегося дешёвого пойла, приложил к горлу его жены нож и сказал, что если та будет пищать и не даваться, он ей вырежет в шее удобную дырку и всё равно сделает сам, что хочет. Мать рассказала об этом всём дочке — та сидела в слезах на сене — и успокоила, что бить её больше не будут. Поэтому девочка совсем не расстроилась, когда мать нашептала что-то — и папаша зарубил себя топором. Когда Венефиции было пять, мать ночью, в Канун дня всех святых, спрятала её в сундуке, где хранила платья. Там пахло нафталиновыми шариками и даже было гнездо моли. Венефиция — Винни, так ласково матушка звала — притихла и в узкую щёлку между скважиной и окованной железом крышкой видела, что творится снаружи. А снаружи мать разделась догола, отворила настежь дверь, встала на четвереньки, оттопырив зад, и принялась странно кликать кого-то — не то по-овечьи, не то по-кошачьи. Прошло немало времени, и от криков Венефиция утомилась, а клубком лежать стало уже неловко, когда дверь хлопнула о стену, и в комнате похолодало. Ночь смотрела в окна, только слабая свеча разгоняла тьму. Затем что-то задуло и её, и ленточка дыма повисла в воздухе, начиная таять. Винни закусила губу, чтобы не издать ни звука, когда длинная тень упала на мать и сделала её образ неразборчивым. Что-то тяжело стукнуло по дощатому полу, будто конь — копытом в подкове. Затем ещё. Что-то приближалось, входило в дом оттуда, из ночи, и Венефиция не поняла, когда язык стал солёным от крови, брызнувшей из укуса. Что-то пристроилось сзади матери — она уже раздвинула ноги и ниже легла на пол грудью, пластаясь и зачем-то наглаживая своё тело. А затем оно выдохнуло пар из ноздрей, высокой тенью замерло над Мэри-Энн Дэрроу и взревело, как бык. Дальше Винни помнила плохо. Она только и видела густой пар, похожий на дым, будто здесь было не адски холодно, а адски жарко, и слышала, как стонет и бьётся в припадке её мать. Поверх рёбер её с громким хрустом, похожим на треск сухих веток, легла длиннопалая в пол-материнского тела чёрная когтистая рука. С новым треском так ломаются кости оно согнуло спину, и Венефиция, цепенея, увидела, что вместо головы у чёрной гигантской фигуры в лохмотьях, скрюченной и ломаной, был коровий череп… Прошло тринадцать лет с тех пор — целая чёртова дюжина. Но каждую ночь Венефиция думала о том, что было тем, вошедшим, после чего мать способна была делать очень многие вещи, простым людям неподвластные. И то было настоящее колдовство, пускай с дьяволом, которого люди так боялись, никак не связанное. Мать говорила: придет время, и ты узнаешь все сама. Оно придет, и сила, дремлющая в тебе, вырвется наружу. Порой провидение бывает к нам беспощадным, и Венефиция знала: до того дня ей не дожить. Когда Пайнвуд скосил брюшной тиф, оттого что местный источник воды оказался заражён своими же — чтоб травить индейцев, воюющих за земли, единственные уцелевшие Мэри-Энн и Венефиция Дэрроу направились вместе с переселенцами из других деревень в Массачусетс. Дорога была долгой и непростой. Половина погибла от болезней, подхваченных в пути. Кто-то был убит, когда нападали краснокожие — хотя очень часто, разбивая бивуаки и ставя повозки в круг, переселенцы не воевали с индейцами. Коренные собирали с них своеобразную дань за проезд по своим землям. Расплачивались алкоголем, патронами, провизией. Очень голодные глаза, голодные во всех смыслах, тёмные, как костричные угли, смотрели откуда-то из ночной пелены, внимательно наблюдали и не двигались, пока их не прикрывали веками. Венефиция наблюдала за ними в ответ и видела в них странный безмолвный диалог. У дикарей такими глаза быть не могут, но она знала, что там, за кругом света, ждут суровые, истерзанные войной, завоеванием, отъёмом земель и голодом люди — свирепые, потому что доведены до края. Многим из них нечего было терять, поэтому к ним нельзя было относиться с жалостью. В противном случае, они могли ловко метнуть один из своих ножей в живот или голову тому, кто совершал такую ошибку. Спустя много недель пути, преодолев все тяготы, семейство Дэрроу таки ступило на земли Массачусетса и на свою беду поселилось в Салеме — в деревне близ города, у края леса, плавно переходящего в непролазные болота. Было потрачено много усилий, чтобы поставить дом на месте сгоревшего, но Мэри-Энн умела уговаривать, и мужчины из местных ей охотно помогли. Венефиция в ту пору тоже училась колдовать. Они здесь жили пять лет, но ни дня не было, чтоб стали своими. Навеки чужачки, которым нельзя верить, ведь они не читали протестантские молитвы очень чётко в церкви, да и вообще, как только сумели добраться живыми до Салема — они были одними из первых, кого взяли для аутодафе, и притом вышло так, что инквизиция с ними не промахнулась. В Салеме обвинили много невинных людей. Такая же ведьма, как мать и дочь — рабыня пастора Сэмюэла Пэрриса, прислужница из красных, смешанная, быть может, с кем-то чёрным или гаитянином, по имени Титуба — она была поймана первой и оклеветала остальных, называя имена изворотливо и так, чтобы у женщин не было ни алиби, ни защитника, ни оправдания. Венефиция даже восхищалась изворотливостью этой немолодой уже женщины с эбеновой кожей. Даже неясно, это она загорела так — или отец либо мать наградили таким оттенком. То, что Титуба была настоящей ведьмой, для Венефиции было ясно как счёт на пальцах. Она рассказывала пасторам, мэру, священнослужителям и горожанам, что и кто делал вместе с ней — кто прислуживал дьяволу, кто проводил ведьминские ритуалы, а кто ворожил над детьми, которые в итоге осатанели настолько, что зарезались. Титуба указала на нищую Сару Гуд, у которой была ещё четырёхлетняя дочка Дороти. Дороти тоже притащили в тюрьму и спросили, поклонялась ли она дьяволу вместе с матерью. И дитя, соскучившись по маме, наивно ответило — да, чтоб воссоединиться с ней в заключении. Была ещё Сара Осборн. Старая больная вдова, много спорила с пуританами и не посещала церковь, считая, что они уже уподобились секте, а это путь, далёкий от Господа. Сара Осборн до своего костра не дожила, потому что в тюрьме — всегда холодные стены и каменный пол. Она подхватила пневмонию и быстро слегла в могилу. В узилище оказались и Дэрроу, но не из-за проклятой Титубы, а потому, что горожане обезумели и заметали всех, на чьё добро больно падок глаз или кто не нравился соседям. Причины могли быть самые дурацкие. Давние ссоры. Кто-то кого-то давно ещё толкнул на ярмарке — и обида не забылась. Посмотрела как-то не так на чужого мужа… Церкви очень нравились земли Дэрроу — на них хорошо рос урожай, и плодовых деревьев было много. Мэри-Энн очень громко и развязно смеялась, когда поняла истинную причину ареста, потому что ловить подложную ведьму, а поймать настоящую — это надо было исхитриться. Громко провозгласив, что они будут все гореть в аду, в который они так веруют и так его боятся, в соседнем с ней котле, в день своего пленения Мэри-Энн плюнула пастору под ноги, и слюна зашипела, упав на землю. Венефицию схватили вместе с матерью, так как она однозначно была колдуньей — по мнению горожан, со своими чёрными смоляными косами по крутые бёдра, с зелёными светлыми глазами, со светлой гладкой кожей. Кто-то сказал, что она ходила вдоль соседского курятника два полнолуния назад, а наутро птиц нашли обескровленными. Другие шептались, что она отдалась Сатане и ей триста лет, поэтому выглядит такой юной, свежей и прекрасной. Венефиция знала правду про себя, когда в одной сорочке из грубой шершавой ткани сидела на низенькой скамье в салемской тюрьме, упав локтями на колени и слушая, как в соседних камерах либо рыдают, либо безразлично роняют злые слёзы другие приговорённые. Она, Венефиция Дэрроу девятнадцати лет от роду, дочь Мэри-Энн Дэрроу и безымянного насильника-мексиканца, была бы совсем скоро настоящей ведьмой, не то что большинство остальных несчастных, а пока так, колдовала помаленьку, не чета матери. Только даже сверхъестественные возможности, которые людям неподвластны, не помогут избежать казни. А казнь случится уже завтра, на рассвете. Кто смирился, тот молится. Кто нет, проклинает. Сара Гуд гладила по волосам осунувшуюся четырёхлетку. Девочка лежала у матери на руках и тускло смотрела в каменную стену. Девушка лет пятнадцати в другой камере плакала навзрыд. Мать Венефиции, Мэри-Энн, сидела в углу на каменном полу и что-то тихо чертила в пыли маленьким прутиком, нанесённым вместе с сором в камере. Её обвинил в колдовстве мистер Берроуз, сосед, хороший знакомый её семьи, потому что она не далась ему овладеть собой в хлеву. Тогда он крикнул на другой день, что видел, как её сношал чёрный козёл. Так она оказалась здесь. Все они пусть и стенали, и молились, но не разговаривали друг с другом. За толстыми стенами камер было слышно, как в каменном мешке до сих пор пытают Жиля Кори, простого фермера, которому недавно стукнуло семьдесят два. Для него приготовили страшную пытку, peine forte et dure, для чего положили его на большую сосновую доску, связали ремнями, накрыли сверху ещё доской — и начали накладывать на грудь камни. Если бы Жиль молчал и гибнул в тишине, то он бы считался невиновен. Но его как прорвало, и с сухих губ вырывалось сдавленное: — Клади, ещё клади. Пытка непрерывно длилась вот уже вторые сутки, грудь у Кори почти продавилась к позвоночнику. Он хрипел и едва дышал, шептал как безумный: — Клади, клади… Потому что не хотел, чтоб его жену, Марту, поволокли сюда и тоже запытали. А ещё хуже — его дочек, у них же целых семь… и если будут искать среди Кори ведьму, пусть ею окажется он. Под утро пастор Ноес с улыбкой сказал ему, что Марту уже позавчера приволокли в темницу, а наутро повесят вместе с остальными. В петле вздёрнут и их дочерей. Всех уличили во лжи, предательстве церкви и поклонении Дьяволу. Бывший пастор Берроуз, которого тоже держали здесь в колодках, странно поднял голову на Жиля — и сказал, чтоб тот замолчал или молил о прощении. Но тот, задрожав всем телом, вдруг выкрикнул, стиснув руки в кулаки: — КЛАДИ ДАВАЙ, НАКЛАДЫВАЙ! Палач действительно положил ещё один камень. Послышался хруст. Треск. Громкое глухое «кхрт». Это треснули рёбра и грудная клетка. Осколок кости пронзил сердце, мучительно сдавил внутренние органы. Кровь пошла низом и верхом, и Жиль превратился в багровый фонтан, в размазанную колесом по дороге лягушку. Только рука его подрагивала ещё с несколько секунд под прессом, а так — он скончался. Венефиция слышала, что старик Кори помер. Она опустила голову, и на лице её заиграла нехорошая улыбка. Когда придёт время, и грешники, и праведники окажутся в одном греховном пламени.

***

Занялась тусклая салемская заря. Серый свет брызнул с неба, обидно-тёмный, потому что последние часы жизни должны быть хотя бы обласканы солнцем. Но жизнь была несправедлива, и восемнадцать женщин, двое мужчин и один ребёнок — они были выведены из тюрьмы ещё когда рассвет только-только занялся и был бледен. Венефиция шла вместе с остальными в железных колодках, надетых на руки и скованных цепью, на которой вели и других. Впереди неё была Сара Гуд, позади — Бриджет Бишоп шестидесяти семи лет. Она вообще не понимала, за что её схватили и теперь тащат на казнь — потому что всю жизнь посещала церковь, растила детей и внуков и очень много работала. Она не знала о ведьмах ничего, кроме того, что те поклоняются Дьяволу и летают на мётлах. С такими же знаниями нужно было жечь младенцев. Это был Салем, тот самый Салем — далёкий от жуткого леса, с которого всё началось. На большой каменной площади возвели эшафот на десять петель. Поставили девять больших костров. Венефиция забегала глазами по узникам, чтобы найти мать, и нашла, когда ту без единого слова повели на костёр. Для Дороти Гуд не было иной участи, кроме как встать рядом с матерью у столба в огне. Она наивно посмотрела на ту, и мать бледными губами улыбнулась ей. Космы вместо опрятной причёски обрамляли измождённое лицо. Остальных распределили по виселицам, Бриджет Бишоп — в том числе. Пастора Берроуза, который пытался помочь Кори, решили сжечь. Он смотрел, как к столбам привязывают женщин, а на помост заводят не кого-нибудь, а одного из самых уважаемых горожан, который воевал с индейцами и был даже морским капитаном, Джона Олдена. Пастор переменился в лице и громким, дрожащим голосом начал читать, как на проповеди Vade retro, отчего всё стихло:

Crux sancta sit mihi lux

Non draco sit mihi dux

Vade retro satana

Numquam suade mihi vana

Sunt mala quae libas

Ipse venena bibas…

Считалось, что одержимый или колдун этого не смог бы сделать. Слова легко слетали с губ пастора, звучали грозным эхом в воздухе. Вокруг собрались скромно, но опрятно одетые горожане, члены суда, новый пастор и священники, вице-губернатор, городская стража и председатель суда. Они безразлично смотрели на Берроуза, а когда тот смолк, торжествующе окинув толпу взглядом, продолжили снова привязывать его. Когда вера не помогла пастору, он отчаянно, горько зарыдал, из-за слёз, застилающих глаза, не видя, как Дороти Гуд с нежной детской жалостью глядит на него, будто утешая. — Это же произвол! — закричал тогда Джон Олден. — Я требую суда в Бостоне! Я требую пересмотра! Люди, которым пришлось встать затемно, чтобы посмотреть на казнь, даже не переменились в лицах. По их мнению, для колдунов и ведьм — кем бы они ни были на деле — всё уже кончено. Громким голосом председатель — средних лет мужчина с усталым, совсем не противным и не злым лицом — в красивой чёрной мантии встал в центре площади на отдельной трибуне и провозгласил, что «эти люди, чьи души были совращены влиянием зла, таят в себе суть опасностей и идут против Господа и церкви, обращаясь к ведовству, колдовству, магии, ясновидчеству…». Он долго говорил в гаснущей утренней тишине и завершил свою речь словами «… приговариваются к казни через повешение и аутодафе». Все молчали, надежды рухнули. Венефиция, которую одну-единственную держали пока в колодках в окружении стражи, тревожно смотрела на остальных — на неё не хватило ни костра, ни виселицы из-за Бриджет Бишоп, которую только на днях обвинили в ведьмовстве. — У нас найдётся лишняя петля. — Уверенно сказал начальник стражи. — Если поищем верёвку. — Просто поставьте её к кому-нибудь на костёр, — распорядился пастор Ноес, и председатель одобрительно кивнул. Венефицию рванули за руки. Пыльное чёрное платье с белым фартуком, с большим и когда-то опрятным отложным белым воротником по плечам мело площадную пыль. Её подтащили к ближайшему костру и почти завели на него, когда неожиданно Мэри-Энн громко крикнула странно скрипнувшим голосом: — Тот, кто сделает это с моей дочерью, умрёт — и в страшных муках. Я знаю, кто из вас здесь и как кончит. Это и без того будет недолго, так что не ускоряйте даты своей смерти! А ты, пастор Ноес… Ты — лжец. Я не бо́льшая ведьма, чем ты — колдун. Отбери у неё жизнь и сожги — и Господь напоит тебя кровью… В её голосе было что-то такое пугающее, что заставило стражу запнуться. Всем стало не по себе. Люди переглянулись, кто-то зашептался. Пастор же махнул рукой: — Ведите дальше. — Стойте. Вице-губернатор приподнял ладонь, и мужчины остановились, а вместе с ними — бледная Венефиция с растрёпанными грязными косами и поникшим лицом. Он встал, осмотрел толпу. Почему-то это пришло ему в голову и показалось правильным, и с этого момента судьба ведьмы изменилась. — Кто это сказал? Что за женщина? Председатель ответил: — Это Мэри-Энн Дэрроу, губернатор. Обвиняется в ведьмовском деле и поклонении Дьяволу. А это — её дочь, Венефиция Дэрроу. Обвинение… схоже с материнским. Жили в Восточном Салеме, против них свидетельствовали Чейпл Эберхорн и Ханс Людо. — А, Восточный Салем… — и вице-губернатор Фипс задумался. — Что ж, это облегчает нам задачу. Не будем шутить с ведьмой, правда же, пастор? Тот усмехнулся, взглянул на мостовую, и Венефиция стиснула зубы, бледнея сильнее. Над матерью они издеваются. — Венефицию Дэрроу, ведьму из Салема, приговариваю к повешению в восточных топях, на обозрение всей деревне и устрашение, что, ежели кто-то другой ещё решится на колдовство, их ждёт похожая участь… Венефиция плохо помнила, что дальше было. Её выволокли из костра, заключили под стражу. Мать взвыла и закричала, воздев вверх подбородок, и лающе разрыдалась, когда к сложенным брёвнам шагнули с факелами. Она-то точно знала, кто там жил, в Восточных салемских болотах, и нутро у неё смёрзлось со страху, потому что знала — её собственная смерть будет легче той, что предназначена дочке. А хуже того — дьявол-с-болот снова даст о себе знать, и снова решат, что в Салеме не нашли и не сожгли нужную ведьму. А значит, всё повторится сначала… Когда показались люди с огнём, приговорённые зашумели, закричали. Их охватила паника. Из-под ног висельников ушёл пол, они провалились в люки на помосте. Скрипнули верёвки. Дороти Гуд заплакала, мать нашла её маленькую потную ладошку. Их костёр подожгли первым, и плач Дороти превратился в крик, когда огонь медленно занялся с её стороны и охватил подол платья. — Будьте все вы прокляты! — завизжала чудовищно высоко Сара Гуд, дыша палёной плотью и слыша, как по другую сторону столба неистово кричит от боли её заживо сгорающий ребёнок. Какая-то женщина в толпе рванулась, забывшись, к девочке, превратившейся в вопящий факел, с волосами, вспыхнувшими, как свечка. Сара тоже загорелась, но собственная агония не заглушила скорби и боли, рвавшей сердце за муки дочери. Порой она сворачивалась у материнского бока клубочком и замечательно улыбалась, так, что на щеках появлялись ямочки. Она любила дикую землянику. Один бродяга-индеец дал ей целую чашку и долго гладил по голове, а она застенчиво держала его за чёрную косу на груди и в конце подарила свою любимую глиняную свистульку. Это был добрый ребёнок. Ему было не место на этом костре. Бриджет Бишоп покачивалась в петле, лицо её совсем посинело, из-под платья по чулкам и башмакам на мостовую полилась моча. Вдова Кори и все её дочери держались дольше, но в конце концов и они вывалили языки. Пастор Берроуз пытался читать молитву, которой отмаливают грехи — и громкие её слова вылетали из костра, перемежаясь с его криками. Он пытался отпустить грехи всем горящим и висящим, но в итоге предался собственной боли. Мэри-Энн Дэрроу, сгорая до чёрных костей, не произнесла ни звука. Она молча и тяжело смотрела на собственную дочь, прямо ей в глаза, и та смотрела в ответ, плотно сомкнув губы. Никогда не забыть. Никогда не простить. Никогда не упокоиться. И даже после смерти. In aeternum.

***

Тяжёлый хвост плеснул по земле, и он пополз быстрее. Хмурым был день и не предвещал ничего хорошего. Он в который раз позже подумал, что хорошо чувствует знаки и предзнаменования, но не послушался внутреннего шёпота, отложил гитару, сполз с ветви и призраком поплыл в болотных предутренних туманах туда, к Салему, откуда доносился шум. Хвост — бронзово-лазурный, бледно-голубой с тёмно-серым, молочно-белый с золотинкой и глухим красным по переливам чешуек — двигался волнами и извивался. На смуглые грудь и плечи падали выгоревшие тёмные пряди. Всё в нём было зыбким и многоцветным, как пошитое из лоскутов одеяло. Всё волновалось и приходило в движение, смешиваясь с тихо дышащими вместе с ветром в рассветный час кустами и травами, густыми зарослями и ветвями деревьев. Многовековые мшистые стволы высились в небо, смотрели туда кронами, выступали из земли вывернутыми корнями. Голубовато-сизые дали оставались за спиной, лес становился понятнее, под хвостом появилась протоптанная дорога, которая, пусть и поросла, но была кем-то хожена. Направо тропа вела к лесопилкам, прямо — к топям. Туда никто не ходил без надобности, поэтому дорога поросла высоким диким орешником, и Сугэ бесшумно скользнул в его ветки, между которых вспыхнули две красные точки — его глаза. Четверо мужчин прилаживали к высокой ветви старого вяза крепко свитую верёвку, а когда перекинули её, она опустилась петлёй. Сугэ внимательно перевёл глаза с одного хмурого лица на другое. Двое были одеты в военную форму, ещё двое — в простые рубашки и жилеты. Все были невеселы, но сельчане — в большей степени, и частенько поглядывали за спины. Сугэ прищурился и припал грудью и брюхом ниже к земле. — Вяжи быстрее, — неприязненно сказал один. — Время плохое. — В такие часы, говорят, лучше здесь вовсе не появляться, — это был другой. Те, что в форме, посмотрели как на дураков на них — и вывели за плечо невысокую женщину в чёрном грязном платье, с холщовым мешком, надетым на голову. Оттуда из-под него на грудь и ниже падали как плети смоляные косы. — У меня спина вся взмокла, — пожаловался местный полушёпотом. — А ну как заколдует… — Голову закрыли, рот завязали, чем колдовать будет? — А как повесим… — громко сказал военный и со вздохом утёр лоб под светлыми кудрями. — Не боись, эй! Давеча в Салеме всех казнили. Ничего. Никакой тебе там кары египетской не обрушилось, или чего другого… Сугэ сузил глаза, внимательно разглядывая женщину. Так вот оно что. Ведьма она. Ведьма или нет, он их не боится — он был ко всему равнодушен, и змеино вперился взглядом в неё, дожидаясь, что сделает. Сожрёт или заберёт с собой. С головы сняли мешок, и под ним оказалась молодая совсем девушка с разбитой губой, отёкшим и опухшим от слёз лицом, но мрачным взглядом. В нём было что-то непримиримое, и в животе у Сугэ алчно заворочалось. Он с тихим шорохом подтянул хвост к себе, сложив его толстым кольцом, лицо озарила едва заметная улыбка. Дёрнулась верхняя губа, обнажая мелкие острые зубы и два выступающих длинных клыка. Хорошее место для его семени. И косы ему по нраву. Они как змеиный клубок… В глубоком змеином нутре, ниже пупка, под выступающей набухшей клоакой, зрело и наливалось горячей истомной тяжестью. Змей заворочался на месте, наблюдая, как мужчины спорят, стоит ли её повесить сразу или сперва прочитать молитву — и нужна ли ведьме молитва. Потом что-то между деревьев зашумело, и местные забеспокоились. — Давайте вешать, а ты пока читай Отче наш… — сказал один, и все наконец согласились. Рот у неё был связан лоскутом светлой ткани, и она могла только яростно смотреть на мужчин. От страха кружилась голова. Сын священника, робкий и высокий брюнет, начал читать молитву, и голос его дрожал.

Отче наш, Иже еси на небесех…

Лесоруб, которого позвали, потому что, говорили, он не боялся ни чёрта, ни дьявола, ободрился и схватил девчонку за плечи. Городской стражник накинул ей на шею петлю.

Да святится имя Твое…

Сугэ с интересом повернул вбок голову, открыл пасть. Язык пополз между зубов, и он плеснул им в воздух, глядя на то, как ведьма вытянула длинную тонкую шею, будто лошадь из аркана пытаясь уйти от петли. На ней её рывком затянули. — Теперь-то не сбежишь, — хлопнул её по щеке стражник.

Да приидет царствие Твое…

Двое начали за другой конец тянуть верёвку. Ветка скрипнула.

Да будет воля Твоя…

Венефиция от страха задыхалась, но старалась виду не подать. Потом что-то шумно плеснуло в воздухе сзади, был какой-то удар — и глухой стон. У мужчины перед ней поползли на лоб глаза. Он смотрел куда-то ей за спину и начал пятиться, а на неё упала густая тень.

Яко на небеси и на… Господи…

Тьма выросла из зарослей орешника и расправила плечи. Бывшему солдату, который пошёл в стражу, почудилось, что это в лесу прятался красный. Потом он сообразил, что даже среди дикарей таких гигантов не водилось — он был мощью как двое мужчин, и так как рос и рос в высоту, уже подымаясь выше мужеского роста, то стражник попятился и вздрогнул, когда лесоруба что-то сбило с ног, какая-то бронзово-голубая молния, и нечто уволокло его в кусты… Лесоруб успел только застонать, даже не вскрикнуть. Сугэ уже обвил его двумя кольцами, набросил третье — и накрепко сжал, подымая свой хвост и кольца с мёртвым мужчиной в воздух. Он показал остальным, что с ними будет, и расслабил хвост, чтобы труп тяжело рухнул в листву. А затем примерился и сделал бросок. Венефиция стояла спиной к смерти, и знала по глазам сына священника, Роба — что-то убивает её палачей. Что-то, возможно, сейчас убьёт и её. Послышалось низкое змеиное шипение, будто ожила адская гидра. Роб попятился. Сглотнул. Лицом бледнее покойника, он бросил всех и побежал через кусты, побежал прямо к Салему, глотая свой страх, неспособный забыть, как получеловек-полузмей — так, верно, выглядит архидьявол — когтями потрошит его спутников и распахивает огромную, от уха до уха, пасть, полную мелких зубов. В ней исчезает голова стражника, и тот дико кричит — крик бьёт в спину убегающему Робу. Он знает, что все, кто остался в чаще на развилке, обречены на очень страшную смерть. Венефиция была ещё жива, но о ней Роб забыл. Она продолжала стоять в петле, дрожа и сжимая плечи, и вздрагивала с каждым ударом и воплем, ожидая, когда что-то нападёт на неё со спины. Но затем всё стихло, и на долгую минуту лес успокоился. Где оно? Где оно может быть? Она посмотрела себе под ноги и коротко выдохнула. Земля была в крови. Ей оставалось только молиться. Но церковные молитвы вязли воском на языке, слова забывались, вспыхивали и гасли — и приходилось молчать и умирать от страха. Тогда огромная рука медленно опустилась ей на талию. Выступающие костяшки чёрных длинных пальцев были похожи на костяные гребни. Когти сжались вокруг рёбер Венефиции. Так сова схватывает мышь и волочёт себе на ветку, чтобы заглотить. Что-то с шипением подползло к ней, спиной она ощутила мягкое — тяжёлое, холодное, медленно вздымающееся. Рука впечатала крепче в себя, и ведьме на грудь упали чужие тёмные волосы — позолотившиеся солнечными прядями. С-с-с-с-с-ш-ш-ш-с-с-с… От змеиного шипения она не дрогнула, только выше дёрнула подбородком. По шее скользнуло что-то длинное, чёрное, гибкое и сырое. Кожу овеяло дыханием, её коснулось острым — и укололо. Раскрыв огромную пасть, исказив прекрасное лицо, Сугэ языком затрепетал по женской шее, с удовольствием пробуя на вкус солоноватый пот. Вторая чёрная рука поднялась к верёвке. Одним движением коготь рассёк её, и петля упала на грудь ведьме. Венефиция даже не простонала и не пикнула, когда рука подняла её — и она полетела выше и выше над землёй. Появилась глупая, отчаянная мысль — быть может, это ведьмин владыка пришёл за ней? Но глаза матери в костричном огне вспомнились сразу же, отчаянные и полные ужаса, и Венефиция испугалась тоже. Её грубо швырнули себе на плечо. Оно было как камень, и всё покрыто мелкой россыпью перламутровых чешуек. Ведьма глянула вниз и обмерла. Мелькало смуглое мускулистое тело, мужское, и могучая спина, а ниже и дальше — куда хватало глаз и расплывающегося взора — по земле стлался огромный змеиный хвост. Сугэ поволок свою добычу в логово, прикрыв молочной плёнкой голубоглазый холодный взгляд и погрузившись в свои мысли. Лес был богат на дары. А после он принесёт ещё добычу — и тогда разгуляется…