Букирабуки

– Доктор Тейлор существует только в моем воображении, – сказал Джори. – Как и все, что есть в этом псевдомире. – Не верю, – сказал Джо. – Доктор, вы слышали, что он сказал? С легким хлопком доктор исчез. Ф. К. Дик, «Убик» С того момента, как сделан первый ход, игра – и есть вся моя жизнь. Макс Фрай, «Вся правда о нас»

      — …требуется бОльшая свобода в плане обеспечения соблюдения рекомендаций...       — Вы пытаетесь намекнуть на то, что Орден Семилистника неоправданно ограничивает деятельность церемониальных служб Его Величества? — сэр Шурф выдал весьма мрачный и усмиряющий взгляд.       — Ни в коем случае! Имелось в виду вовсе не это, однако здравое зерно...       — ...с полным почтением относимся к ограничениям и соблюдаем утверждённые...       — ...в то же время развивающим началом послужили бы более, как это сказать, подвижные ограничения...       Я не нашёл ничего лучше, чем радостно объявиться в кабинете Великого Магистра Ордена Семилистника, безусловно единственного и благостного аж до тошноты, именно посреди этой фразы.       Что, конечно, слегка подпортило момент. И даже не для сэров Рантиса Унафия и Льогты Кийювы, очередных мастеров придворных торжеств и бессмысленностей, а для оговоренного магистра. Потому что ну какие тут могут быть правила и суровые усмиряющие взгляды, если прямо в разгар воспитательной беседы (простите, приёма придворной комиссии) тебе на стол плюхается легенда всех городских сумасшедших в моём лице?       Но, надо сказать, у меня было очевидное оправдание. Очевидное — в том смысле, что мне не понадобилось даже ничего говорить. При одном только взгляде на мою разорванную одежду и полупрозрачные вываливающиеся внутренности сэр Шурф побелел как полотно и мертвенным голосом объявил «Приём окончен». И в ту же секунду по кабинету прокатилась воистину волна магии. Честное слово, ровно в ту же! Будь при мне какой-нибудь продвинутый электронный секундомер, я бы с удовольствием показывал всем желающим результаты — так что даже жаль, что столь полезной вещи у меня по случайности при себе не оказалось, а соответствующее заклинание я тем более не представлял. В общем, придворных чинуш как корова языком слизнула. Вот они были — и вот их нету. Дверь и то не хлопнула, поберегла, видимо, мои уши. Чего не скажешь обо всём остальном мне. Нахлынувшую волну магии я ощутил так явственно, словно и был тем самым веником, что вымел бедолаг в коридор. Хотя на самом деле, разумеется, случилось это исключительно волею хозяина кабинета. Видимо, древний замок Иафах ощущал в Шурфе некую родственную твердокаменность, а потому слушался с готовностью и удовольствием.       Впрочем, я мог его понять. Попробуй сэра Шурфа не послушайся! Я бы не стал тратить время на подобные глупости, хотя как раз до глупостей-то я большой охотник. Так что когда меня окутал целый кокон каких-то заклинаний, чьи ступени наверняка выходят за пределы здравого смысла, я даже и не пробовал возражать Шурфу, отрывисто меня проинструктировавшему:       — Не шевелись, но расслабься. И пока что воздержись от объяснений. Но только на ближайшие полторы минуты. А потом, прошу тебя, ни в чём себе не отказывай. Я, так и быть, не стану затыкать уши и отвлекаться, а выслушаю тебя с полнейшим вниманием.       Его взгляд это полнейшее внимание не просто обещал, а стопроцентно гарантировал. Тут хочешь не хочешь, а все секреты, даже давно забытые, выболтаешь как миленький. Говорю же, Шурф — это такое существо, которое с полной естественностью приводит к порядку и послушанию исключительно всё, одушевлённое и не слишком, как будто другого варианта просто не предусмотрено, нету такой галочки в договоре. Перефразируя Булгакова, слушаться Великого Магистра легко и приятно.       Мне это было приятно в смысле самом буквальном, потому что его знахарские заклинания обволокли мою бренную телесную оболочку с мягкостью лебяжьего пуха и теплотой летнего ветерка. Даром что эта самая оболочка с момента взрыва всё-таки утратила в телесности. Но так даже лучше. Созерцать собственный труп я могу, умею и временами практикую, а вот собственные кишки — это уже удовольствие для редкого, очень редкого эстета. Когда вывалившиеся потроха пребывают в таком вот не слишком материальном полупрозрачном состоянии, мне как-то спокойнее. Хотя, возможно, я излишне консервативен и лишаю горожан возможности завести новую моду.       Тут моё сердце как будто прострелило огненной пулей, и я ахнул от боли и неожиданности.       — А вот это уже плохая новость, — нахмурился Шурф. — Болезненным заклинание Тунги становится только при тяжёлых внутренних повреждениях.       Вот он-то, мой друг, был предсказуемо мрачен, а я почему-то — смешлив и возбуждён. Хотя на самом деле причина была понятна. Просто со мной случилось кое-что хорошее, вот и настроение у меня стало хорошее, только Шурф этого пока не знал.       Оглядевшись, он быстро навёл вокруг меня порядок, то есть разложил документы и таблички в четыре ровные стопки на самом краю стола, причём таким ничтожным количеством телодвижений, словно целый час решал вместе с Базилио задачки про кратчайший алгоритм. Почему час? Ну, по моим тщательным расчётам сэру Шурфу вряд ли потребуется больше, чтобы вникнуть в проблему, исследовать все пути решения и разобраться с этакой математической чертовщиной раз и навсегда.       Превратив своё рабочее место таким образом в некое подобие операционного стола, Шурф придержал меня за плечи и сказал:       — Ложись. Нам обоим будет удобнее, если я продолжу собирать тебя по кусочкам именно в таком положении.       — А что, меня надо прямо по кусочкам? — поинтересовался я, не обеспокоившись, истекли ли уже положенные полторы минуты.       — Скажем так, — ответил Шурф после некоторой паузы. — Будь у меня чуть меньше выдержки и готовности к ситуациям абсолютно любого рода, откачивать пришлось бы уже нас обоих. Дырку над тобой в небе, Макс! Во что тебя угораздило влипнуть, что у тебя все рёбра выворочены и лёгкие перемешаны с позвоночником?       — Жуткую же картину ты описываешь, — содрогнулся я, растягиваясь на столе, как он и велел. — А главное, самую малость не совместимую с жизнью. Ты точно уверен, что мне не пора озаботиться карьерными перспективами в гажинском Сыске и можно пока ещё задержаться в Ехо? В смысле, не беседуешь ли ты уже, случайно, дружище, с призраком невинно убиенного сэра Макса, пока он сам не в курсе? А то до меня вечно до последнего доходит.       Шурф смотрел на меня с тревогой и напряжением. Что означало: держался на удивление спокойно. Если бы моему взору открывались такие анатомические красоты, какие живописал Шурф, я бы уже в окно выскочил, без всяких преувеличений.       — Я полностью уверен, что ты пока жив, — известил он меня серьёзно, — и это не тема для шуток. Однако не уверен, насколько растянется это «пока». Твоё тело каким-то образом оказалось на грани между материальностью и нематериальностью — я так понимаю, ты ввёл себя в подобное состояние сам?       — Не то чтобы так уж ввёл, — признался я, — просто немножечко запаниковал, когда увидел, как живот рвётся пополам, а дальше всё само как-то произошло.       На секунду Шурф закрыл глаза и сжал переносицу пальцами. Но только на секунду. Он времени зря не тратит. Поэтому следующую реплику произнёс, уже погрузив обе ладони куда-то внутрь меня — что я ощущал как щекотку и одновременно онемение.       — Макс, не вздумай это состояние прекращать. Полная телесность для тебя сейчас опасна, и я даже не хочу думать насколько. Ты понял меня?       — Более чем, — подтвердил я впечатлённо. Раз уж Шурф не хочет о чём-то думать, значит, оно того действительно не стоит.       — Мне нужен вачийский сумеречный бальзам, которого в кабинете нет, а взять в руки может только владелец... Но оставлять тебя одного я не намерен. Я пошлю зов Джуффину и сэру Абилату. И леди Сотофе.       — Нет, — сказал я. — Не надо, пожалуйста. Не говори никому.       — На это есть серьёзная причина? — осведомился Шурф.       — Серьёзная или нет, а есть. — Я вздохнул. — Мне очень этого не хочется. Не знаю почему, но чувствую, что не надо. Никто из них мне сейчас не поможет. Или не поможет так, как ты.       Шурф склонил голову с непониманием, но я мог только маловразумительно добавить:       — Знал бы, уж от тебя бы точно скрывать не стал! Но от этих встреч меня как-то воротит. Как будто... Ай, сплошные предчувствия, ничего толком не объясню. Но не надо.       — Хорошо. — Шурф изучал меня внимательными серыми глазами. — В таком случае действительно не стоит. Попробую обойтись без вачийского сумеречного бальзама. К твоим желаниям следует прислушиваться, как минимум потому что всем вышеперечисленным лицам их знахарские навыки ценны и дороги сердцу, насколько мне известно. Прощаться с этими умениями просто из-за того, что одному Вершителю хочется получить помощь именно от меня, было бы нелепо.       — Да ты шутишь, что ли?       — Как ты себя сейчас чувствуешь?       — Эх... Как будто всё затекло, а потом я резко потянулся.       — Ладно, — сухо отозвался Шурф. — Так что всё-таки случилось? Как это понимать?       Я вздохнул. Признаваться сэру Шурфу в своей безалаберности — хуже, чем сдавать любимому учителю тетрадь без домашки, да ещё и не имея на то никакой уважительной причины.       — Если вкратце, то нашёл я в одном любопытном мире один любопытный предмет... А он возьми и взорвись у меня прямо в руках. И вот я здесь.       Мне даже хватило совести не строить щенячьи глазки, потому что слишком уж Шурф был напряжён. Держался безупречно — несравненно лучше, чем я сам мог бы на его месте. Но вот в душе испытывал самый настоящий страх.       Я чувствовал его настроение — как и то, что уж лучше подыграть его браваде, авось он и сам поверит в неё чуть сильнее. Я предпочитаю, чтобы ниточка, на которой висит моя жизнь, оказывалась в уверенных руках. Есть у меня такой каприз. Правда, в такую ересь, что руки Шурфа принципиально способны оказаться неуверенными, а уж тем более ненадёжными, мне попросту не верится. Собственно, с самого момента, как я тут очутился, я с уверенностью полагаю свои жизнь, здоровье, а также моральное и физическое благополучие полностью спасёнными.       — Ты переместился в мой кабинет из другого мира? — уточнил Шурф. Не то чтобы хоть капельку удивлённо. Подобные мелочи давно не впечатляют его флегматичную натуру.       Я промычал что-то подтверждающее.       — Ты помнишь, как выглядел этот предмет?       — Во всех отношениях замечательно. Шарообразно и головоломно. Я ещё подумал, как здорово, притащу Базилио безделку не откуда-то, а из другого мира. Но оригинальность её не в этом. И даже не в том, что когда я попытался эту головоломку повернуть, она не будь дурой рванула. Ладно, в благодарность за твои усилия по спасению городской достопримечательности сэра Макса я даже не стану тянуть кота, э-э, вообще ни за какие части тела, кот ни в чём не виноват. Оригинальность в том, что эта вещь чем-то смахивает на Лойсо Пондохву. Хотя и не похожа.       А вот теперь Шурфа проняло, да ещё и настолько, что щекотка где-то в районе селезёнки (там, где селезёнка бывает у более целых представителей человечества) почти прекратилась.       — Да-да, — подтвердил я, — представь себе. Или не представляй, чего зря мучить воображение. Я его тебе просто покажу, он у меня спрятан между большим и указательным пальцами...       Шурф перехватил мою руку значительно раньше, чем я имел хотя бы небольшую возможность вытряхнуть то, что захватил из того Мира с собой, ему на пол кабинета.       — Понял, понял, — понимающе задрал я брови. — Мусор не разбрасывать, костров не разжигать, транспортные средства вне строго отведённых мест не парковать. А то ходют тут всякие, ходют, а потом Великие Магистры заикаться начинают.       — В другой раз я бы рискнул предположить, что до заикания мне ещё далеко, — с понятной мрачностью отозвался Шурф, — но прямо сейчас, пожалуй, воздержусь от безосновательного оптимизма.       — Ты не переживай, — успокоил его я. — Эта бука-бубука только один разочек и взорвалась. И всё. Больше не будет. Я просто подобрал пару осколков. Хотя зачем теперь? Собрать её в таком виде даже у Базилио вряд ли получится. Ну и ладно, будем считать, что это головоломка в квадрате.       Судя по тому, как изменилось у Шурфа выражение лица, при моих словах он испытал интерес и тут же счёл его несвоевременным.       — Позже покажешь. А пока не шевелись. И потерпи, будет больно. — Он поразмыслил ещё секунду, перебирая что-то внутри меня. Признаюсь честно, таких манипуляций со мной прежде не производили. — Хотя не терпи, зачем.       Его и без того небыстрое дыхание замедлилось, он прикрыл глаза, поморщился — и я понял, что букет ощущений, который должна была, по идее, испытывать моя собственная тушка, Шурф забрал себе. Мне было не больно, но вместе с его страхом я чувствовал и отголосок горячей боли. Совершенно несправедливой.       — Шурф, не надо, — попросил его я, но он только посмотрел укоризненно. Мол, свой шанс на осмысленные решения ты уже истратил, сэр Макс.       И был он абсолютно прав. Вольно тебе, Макс, шляться в тоске по всяким Мирам, а потом свалиться на голову никакому не знахарю и не почтеннейшему своему начальству, а именно ему! Теперь вот терпи. Не боль, а то, что её вместо тебя терпит твой лучший друг.       — Знаешь, на моей исторической родине когда-то существовали такие особые жрецы, которые бальзамировали мёртвых, чтобы сохранить их тела.       — Ты имеешь в виду мумификацию? — уточнил Шурф кратко.       — Да.       — Ты рассказывал.       Больше он никак не прокомментировал эти бесценное культурологическое сведение, и я выдал ещё одно:       — Многие мумии хранили дома, и если у покойника сохранялись черты лица, то им можно было ещё долго любоваться после смерти.       — К чему ты ведёшь? — спросил Шурф ровным, но напряжённым голосом.       — Да так. Пришло в голову, что ты тоже похож на жреца. Такого проводника не то что к мёртвым, благо я, как ты выразился, пока живой. А к полумёртвым.       — Я, конечно, ценю твои впечатления, Макс, — осадил он меня, — но буду признателен, если ты не станешь сравнивать себя с мертвецами, даже наполовину.       — Прости, дружище.       Никакой с ним свободы, сравнивать не сравнивай, шевелиться не смей, меня слушайся, боль потерпи, крутись с одной части тела на другую исключительно по команде. Полный БДСМ, в общем. Я улыбнулся. Потому что проделав очередную партию манипуляций, Шурф немного расслабился, а значит, переживать стало почти не о чем. Ну как... Я-то и все предшествующие минут десять не то чтобы сходил с ума от беспокойства. Но теперь этого стало можно не делать с полным основанием. Конечно, в любом случае что-то может пойти не так — но именно сейчас опасность уже позади. А впереди только скучные, нудные, ужасно полезные рядовые процедуры, и как же мне чертовски повезло, что из нас двоих этакую гадость любит хотя бы один.       С облегчением выдохнув, Шурф прислонился к стене.       — В могилу ты меня сведёшь, Макс! Я вовсе не настолько сведущ в знахарстве, чтобы ты мог бесстрашно находить на свою голову проблемы каждый раз, когда тебе захочется, чтобы я выручил тебя именно этим способом!       Теперь-то он уже мог позволить своему страху немного показаться.       — Ну нет, — возразил я. — В какую ещё могилу? Это было бы абсолютно неприемлемым расходованием государственных чиновников высокого ранга. За подобные дела наказание полагается.       — Вот даже хочется иногда запереть тебя в Холоми, — качнул он головой. — На все шесть дюжин положенных лет, о которых ты так удобно осведомлён. Но жалко же.       Я преисполнился благодарности к этому ангелоподобному существу в белых одеждах и разве что без крыльев, пока тот не уточнил:       — Не тебя, разумеется, а живые камни. И всё заведение в целом. До сих пор Король не выказывал восторгов от идеи наблюдать пришествие живых камней в Ехо в поисках одного сбежавшего заключённого, к которому они чересчур привязались. К тому же, мне бы впоследствии и пришлось это расхлёбывать.       — Понятия не имею, друг, как у тебя вообще хватает терпения со мной возиться.       Он открыл ящик стола и перевёл на меня взгляд исподлобья, по которому становилось предельно понятно, что от результатов моих приключений он тем более не в восторге.       — Подожди, не вставай. — Шурф извлёк трубку и шкатулку с табаком, огородил всё это чем-то вроде пузыря, видимо, чтобы табак не пылил, быстро закурил и убрал шкатулку на место. — Мы ещё не закончили.       — А, просто перекур устроили, — понял я. — Достать тебе сигарету?       Он задумался, затягиваясь.       — А знаешь, попробуй.       Однако из Щели между Мирами я извлёк нечто, напоминающее скорее труху в бумаге. Следующая попытка тоже не увенчалась успехом.       — Ладно, хватит, — остановил меня Шурф. — Пусть твоя магия сначала вернётся в норму.       Он сделал ещё пару длинных затяжек, убрал трубку и снова погрузил в меня пальцы обеих рук. Натурально так прямо внутрь запустил. На этот раз, между прочим – медленно и прочувствованно. Одну за другой. Это зрелище так восхитило мой воспалённый разум, что тот на радостях выдал мне сразу несколько шуток, одна пошлее другой. Озвучивать их я не собирался, но вот заржать на ровном месте – не удержался, заржал.       Что привлекло немедленное внимание Шурфа. Рискну предположить, в первую очередь медицинского характера. Не задет ли, случаем, у пациента орган, отвечающий за уместность гоготания? Такие обычно располагаются где-то ближе к голове, но Шурф-то от меня чего угодно ждёт, его мелочами давно не удивишь. Возможно, и шутку о том, что мозги у меня в заднице, он воспринимает в первую очередь как материал для анализа и только потом – как высказывание развлекательного характера. Эта мысль дополнила мой парад скабрезностей, и я снова хрюкнул.       Шурф поставил на паузу свои манипуляции и посмотрел на меня вопросительно.       – Да просто кое-что смешное в голову пришло, – объяснил я. – Но смешное скорее для Мелифаро, чем для тебя.       – Это только порождает ещё больше вопросов, – оповестил меня Шурф. – При всей специфике своего чувства юмора Мелифаро всё же смеётся, лишь имея для этого повод. Хотел бы я знать, как ты ухитрился связать знахарскую магию с тем местом, которое обычно выступает объектом его шуток.       Он произнёс это одновременно и с любопытством, и с озабоченностью. Не удовлетворить такой коктейль переживаний было бы попросту жестоко. По крайней мере, я вполне убеждён, что лучше слегка разочароваться в моих умственных способностях, чем потом весь день строить догадки и терять внимание.       – Да чего тут знать, есть в моём прежнем мире одно редкое искусство по засовыванию кулаков туда, куда их обычно не засовывают. Надо же, буквально только что думал про БДСМ, и вот уже тебе рассказываю. Правда, для тебя это будет скорее любопытно с культурной точки зрения, чем смешно.       Я посвятил его в нехитрые подробности, и он наконец продолжил ковыряться у меня в животе.       – В этом Мире так, не поверишь, тоже бывает.       – С твоей-то натурой, – улыбнулся я, – даже не сомневаюсь. А смеялся я потому, что имел в виду знахарство.       – Да, я тебя понял, – отозвалась эта ходячая энциклопедия в виде человека. – Я тоже имел в виду знахарство. Уандук богат разнообразнейшими медицинскими традициями и приёмами. Некоторые из них могу тебе продемонстрировать, если желаешь.       После подобного предложения я желал сдавленно хихикать. Надо понимать, что кулаки у сэра Шурфа – с дыню так точно.       Тот цокнул языком.       — Тебя удивительно легко впечатлить для человека, у которого незнакомые иномирные предметы вызывают лишь практическое желание порадовать домашних.       — Легко, только когда речь заходит про такие кулаки в таких малоразмерных отверстиях, — пояснил я. И не смог сдержать любопытства: — А что, другие части тела тоже годятся для лечебных дел?       — Годятся, Макс, годятся, — не разочаровал меня Шурф.       Вот ведь и вправду фаллос животворящий, знали бы древние греки — мигрировали бы прямо на Уандук, так я считаю.       — Но отличаются либо узкоспециализированным применением, либо невысокой эффективностью, — продолжил Шурф.       — А высокой что отличается?       С лёгким удивлением от подобной недогадливости Шурф извлёк руку из моего нутра и продемонстрировал пару пальцев.       — Ты на них так смотришь, словно не видел, что я до сих пор с тобой делал, — заметил Шурф.       — Э-э, да нет. Просто ты их так сложил... живописно.       Это новое знание так заинтриговало Шурфа, что он несколько секунд разглядывал свои ни в чём не повинные пальцы, пытаясь уловить, что столь красочного я в них отыскал.       — Да просто на моей исторической родине такой жест означает намёк на постель, — объяснил я.       — Ах вот оно что.       Шурф поднёс ладонь обратно к моему пока что ещё не совсем целому животу и, прежде чем погрузить её обратно, отчётливо поиграл бровями.       Я настолько не ожидал увидеть на его лице подобное выражение, что вытаращился во все глаза. И вдруг подумал, что оброненные некогда Джуффином слова про волшебные ручки сэра Шурфа как-то заиграли новыми смыслами.       Впрочем, о чём я вообще. Происходящее между нами было куда интимнее какого-то там секса, фи.       — Если ты сравнил это с плотской любовью, — добавил Шурф, — то вот тебе ещё пища для размышлений. Подумай о том, что ты каждый раз делаешь, засовывая руку в Щель между Мирами.       Ага, прямо по локоть. Но надо сказать, со временем я стал значительно более аккуратным и опытным засовывателем. Давно уже не мучаю подушку по несколько часов. Раз — и всё, и нечего было бояться, сунул, вынул, никаких лишних телодвижений.       Вдруг Шурф поморщился от резкой боли, и я почувствовал, как там, внутри, его пальцы чуть дёрнулись.       — Что случилось?       — Я обо что-то порезался, когда дотронулся до твоего сердца.       В голосе Шурфа я не услышал ни намёка на шутку, поэтому когда он аккуратно извлёк руку — осматривал её с не меньшей озабоченностью, чем он сам. Однако на ладони не оказалось ни единого пореза. В то, что сэру Шурфу могло что-то там померещиться, я верил ещё меньше, чем во внезапные провалы в памяти у Куруша. Но единственный острый предмет, который когда-то мог похвастаться своим присутствием у меня в сердце, давно сменил владельца.       — Никаких мечей там больше быть не должно, честное слово, — сказал я. — Все извёл на металлолом.       — Их там и нет, — заверил меня Шурф. Он ещё раз взглянул на свою совершенно целую руку. — Ни того, который был, ни какого-либо другого, раз уж ты говоришь о них во множественном числе. Ладно. Это не срочно.       И его рука снова проникла в моё не совсем, к счастью, материальное тело.              — А сейчас?       — Нет. — Шурф добавил ещё какое-то заклинание.       — А сейчас уже можно?       — Нет. — Последовало довольно длинное заклинание, которое отгородило круг на пустыре полупрозрачным голубоватым барьером.       — Когда же мы уже приедем-то, — пробормотал я себе под нос. — А сейчас?       — А вот теперь показывай, — смилостивился Шурф. — И рассказывай. Что за бубука и почему эта вещь имеет небинарные логические отношения с бывшим Великим Магистром Ордена Водяной Вороны.       На мой вкус к этому моменту мы выглядели словно два астронавта в скафандрах по последнему слову магии.       Я вытряхнул из руки спрятанные там обломки, и их тут же окружил какой-то защитный пузырь, от которого отчётливо веяло магией Ордена Семилистника. Здорово я, однако, перепугал Шурфа.       Он моментально переместил пузырь в круг, который сам и начертил (столь ровно, кстати, что я испытал соблазн присвоить ему ещё и почётный титул человека-циркуля, хотя бы в собственной системе ценностей, для личного наслаждения). Теперь пара крупных обломков оказалась упрятана в пузыре, пузырь — в барьере, барьер — во втором барьере, и при малейшем подозрении Шурф бы, наверное, растянул эту сказку до самого центра Нового Города. Этот милый сэр ничего не делает наполовину. Даже там, где обычный человек делает процентов так на двадцать-тридцать.       Итак, если оставить за скобками безопасность похлеще, чем в ядерном реакторе, ничего необычного мы не созерцали. Расколовшийся пополам шар типа бильярдного, но состоящий из скреплённых вместе деталей. Вроде кубика Рубика, только в моём случае — шарик. С разными цветами и кое-где — буквами.       — Однако грустно тебе придётся с моими объяснениями, сэр Шурф. Потому что ну вот совершенно не представляю, откуда такое ощущение. Что-то тут есть от Лойсо. Но в то же самое время Лойсо не имеет к этому грешному шарику никакого отношения.       — Ты в этом уверен?       — Целиком и полностью. Как и в том, что сходство есть.       Я подозревал, о чём Шурф сейчас размышляет. Да, Лойсо освободился из своего плена в отравленном сне умирающей сновидицы, смотался в Хумгат и шастал по всяким незнакомым мирам побольше моего, надо полагать. Всё это было известно Шурфу и так, ничего нового к его размышлениям я бы не прибавил. И с интуицией моей — дело такое. Она лучше всех знает «как», но не «почему». Ненадёжная особа. Не то что сэр Шурф.       — Неужели ты этого совсем не чувствуешь? — уныло спросил его я.       — Связи с Лойсо Пондохвой?       — Не просто связи, а сходства! Ну натурально же одно лицо!       Шурф перевёл на меня задумчивый взгляд.       — Напомни мне, как выглядел магистр Пондохва, когда ты с ним встречался?       — Ну дружище. Как такой молодец-огурец с плечами в косую сажень и копной светлых волос. Не смотри на меня так. На два кусочка головоломки он походил весьма отдалённо, сам знаю.       — Понятно, — изрёк Шурф.       — Что понятно-то?       — Что мою нелюбовь к непониманию придётся какое-то время потерпеть. А почему ты назвал эту вещь «бука-бубука»? В порядке болтовни или следуя какой-то логике?       — Какой-то логике, — подтвердил я. — У меня была какая-то логика, и я ей следовал. Смотри, если её собрать...       Я сделал шаг к кругу, но на этом свой марафон мечты и закончил, ибо как взять в руки нечто, отделённое от тебя таким количеством магии, — как-то слабо представляю. То есть не сомневаюсь, что при желании выдрал бы этот не-бильярдный шарик из-за каких угодно барьеров, но Шурф же старался.       А он тем временем тоже подошёл чуть ближе, и по мановению его руки все эти пузыри и заборы сверкнули, сжались и практически присосались к осколкам, как вакуумная плёнка. Он взял обе половинки, до того висевшие послушно в воздухе, осмотрел и передал мне.       — Видишь буквы? — Я ткнул пальцами в нужные ячейки.       — Допустим, — отозвался Шурф.       — Если собрать все цвета в определённом порядке... Я пока не понимаю, каком именно, но выходит что-то вроде узора... вроде... немного перекошенного... То получится надпись «букирабуки». Я так и хотел сложить, но стоило повернуть один раз — и готово, теперь мы собираем не кубик Рубика, а сэра Макса.       — Букирабуки, говоришь, — повторил Шурф, не заинтересовавшись даже, с какой радости я величаю шарик кубиком.       — Ну да. Сам проверь.       Он послушно забрал обе части и снова окинул взглядом.       — Следует понимать так, что ты знаешь, как читаются эти символы, — осчастливил он меня.       — В смысле? Как написано, так и читаются. Вот же «б», «р»... Подожди. Ты что, не можешь это прочитать?       — Я никогда прежде не сталкивался с этой письменностью, Макс.       — Ого, — оценил я.       — Ага, — согласился Шурф. Он пристально ко мне присмотрелся. — Если собрать случайный набор нечитаемых символов в случайном порядке, то получится слово «букирабуки», ясно. Как ты себя чувствуешь?       — Ужасно. Какая-то грешная головоломка водит меня за нос. Но в остальном я свеж, и бодр, и полон сил.       — Точно?.. Ладно, я в любом случае не собираюсь оставлять тебя надолго. Хотя лучшим вариантом было бы не оставлять совсем... Поступим вот как. Поскольку тебе всё равно необходимо отдохнуть, предлагаю тебе поспать в моих личных покоях в Иафахе. Однако сразу должен предупредить, что туда имеют право при необходимости заходить Старшие Магистры, а при крайней необходимости – любые члены Ордена. Я тем временем разберусь со срочными делами, а остальное распределю между помощниками. — Он спрятал разноцветные осколки между большим и указательным пальцами. — А вечером мы ещё раз взглянем на этот предмет. Тебе по-прежнему не хочется ставить в известность Джуффина?       Я пожал плечами.       — Сложно сказать. Меня слишком восхищает возможность заглянуть в глубины Иафаха, да ещё и не к кому попало, а самому Великому Магистру. Поэтому прямо сейчас мне хочется всего, сразу и побольше.       — Если эта возможность тебя настолько воодушевляет, то извини, что раньше не предложил тебе посетить свои личные орденские покои. С другой стороны, это даже хорошо, потому что посещение потребовало бы исключительно серьёзного повода нарушить устав. Прискорбно, что сейчас он всё же возник, но я рад, что столь простое обстоятельство, как пребывание в моих комнатах, может облегчить твои ощущения.       Разобравшись таким образом со своими хитросплетёнными эмоциями, Шурф взял меня за руку и увлёк в Иафах Тёмным Путём. Хоть какая-то привилегия несчастного больного меня, можно взять отпуск на должности бульдозера-путепрокладчика и, как раньше, наслаждаться дружным путешествием вместе за ручку. Хотя, подозреваю, дело здесь было в том, что кроме Великого Магистра объявляться прямо посреди его персональных комнат никому не положено. Вроде бы когда меня это останавливало — но, опять же, старается человек, бережёт защиту замка и устав в придачу.              Комнаты Шурфа с головой выдавали трагичную историю таинственного исчезновения из орденских запасов денег и всего того, что можно за них продать. Под конец жизни Нуфлин Мони Мах явно не заботился даже о собственном жилище, а Шурфу оказалось некогда наводить за ним красоту. Боюсь, он и времени-то у себя провёл хорошо если пару суток в общей сложности. Кому это нужно, когда у Иафаха такая библиотека!       В общем, я с удовольствием крутил головой, хотя изучать было особенно нечего. Передо мной предстала огромная и опустевшая комната. Некогда роскошные барельефы зияли пустыми дырками из-под драгоценных камней. Узоры вокруг окна намекали на то, что когда-то переходили в прекрасный витраж, а теперь вместо него поблёскивало самое простое стекло (подозреваю, это ещё хорошо, что хотя бы оно имелось). Обычные стулья. Стол и сотни, сотни, тысячи книг, толстых и тонких, больших и маленьких, в переплётах и без, стопками на столе, стеллажах и даже прямо на полу, упорядоченных по какой-то неочевидной системе — их я определил уже как новшество эры Шурфа. Свитки, таблички, открытки, картинки, тетради, многочисленные канцелярские принадлежности, ручки и карандаши всех сортов, лупы, закладки. Из шурфова же бывшего дома шкаф и сейф. Немаленький квадрат мягкого пола — постель. Пустого пространства — ещё больше, чем книг. Фактически так и можно было описать здешнюю обстановку: Книги и Пустота. Романы Пелевина и рядом не стояли.       — Ложись. Я помогу тебе заснуть. И извини мою предосторожность, но я предпочту, чтобы тебе пока ничего не снилось. Всё-таки сегодняшний инцидент меня настораживает, особенно вкупе с той лёгкостью, с какой ты сталкиваешься с неизведанным во снах. Это не означает, что ради моего спокойствия тебе совсем не нужно отныне их видеть, но, прошу тебя, отложи привычный сон до того часа, когда у меня будет возможность побыть неподалёку.       Возражать Шурфу я, естественно, не стал. Очередная верёвка свита, сэр Макс уложен и готов к безопасному отдохновению. На мой лоб опустилась большая прохладная ладонь Шурфа, он снова меня осмотрел, убедился, что всё в порядке, проговорил какое-то древнее зубодробительное заклинание — и я провалился в беспамятство.       А очнулся, когда за окном уже темнело.       Шурф оставил открытой тяжёлую деревянную дверь — надо полагать, чудом уцелевшее наследство былой роскоши.       — Я разбудил тебя? Извини. Надеялся, что ты проспишь подольше.       — Да ладно тебе, никаким тайным заговорам обещаю не мешать, могу даже помочь ненароком.       Он укоризненно цокнул.       — Я не хотел тебя будить, потому что не уверен, что ты достаточно восстановил силы. Но, судя по твоему энтузиазму, ты в форме.       Я закивал, а Шурф сгрузил на стол кувшин потрясающе ароматной камры. И я тут же понял, чего мне не хватало всё это время.       — Я вдруг понял, чего мне не хватало всё это время, — сообщил я Шурфу.       — Не думаешь же ты, что я просто так не закрыл дверь.       Нет, я так не думал, но когда в комнату влетел поднос, уставленный пирогами, жареным мясом, салатами, соусами и слоёными булочками, окончательно утвердился во мнении, что Шурф таки достиг идеала. Ибо кто ещё может читать мои мысли, прежде чем они в моей голове вообще окончательно оформятся?       Он проследил, чтобы поднос расположился в центре стола, и с прямой спиной уселся на стул.       — Я поговорил с Джуффином, — известил он меня. — Ему неизвестно ни одного магического предмета под названием «букирабуки». И библиотека Ордена молчит. Я пробежался по некоторым важным трудам, но предпочёл бы более точные сведения.       — О как.       Новость меня не то чтобы шокировала, но оторвала от камры и пирогов весьма на существенный срок. Секунды этак на две.       Потом еда, которая небезосновательно занимала место в моём сердце, постепенно начала занимать его ещё и в желудке.       — Не яблочный пирог, конечно, — прокомментировал Шурф, прикончив половину изумительного пряно-фруктового облачка, — но тоже неплохо. Всё-таки орденские повара выгодно отличаются от королевских.       Пирог он поминал один из своих любимых, перед которым не мог устоять даже на полный желудок. А я как заправский злодей не упущу случая помучить лучшего друга величайшим соблазном его жизни.       — А чего, собственно, о яблочных пирогах впустую-то мечтать, — заметил я, запуская руку в Щель между Мирами. — Мечтать желательно вполную.       Однако то, что я извлёк из Щели, не только с трудом попадало под описание пирога, но и было способно испортить аппетит даже двум здоровым проголодавшимся магам. Какая-то бесформенная гнилостная масса растеклась по блюду и сползла у меня по руке. Шурф, впрочем, не дал ей проползти и пары сантиметров — кто бы сомневался, что заклинания, с помощью которых наводят чистоту, получаются у него с непринуждённой безупречностью!       — Не нравится мне это, — нахмурился Шурф. — Попробуй ещё.       Я пробовал, пока он не убедился в том, что все мои попытки — прах и тлен. Точнее, гниль и плесень. То есть пирогов пять-шесть мой повредившийся магический организм испоганил. Собственно, после первого сюрприза я уже ничего другого и не ждал. Шурф же сопровождал каждое очередное явление дряни народу напряжённым вниманием, а я его не отвлекал, погрузившись в размышления про свой сомнительный организм, которому приспичило шляться по другим мирам, про Агату, мимолётная тоска по которой и толкнула меня к Хумгату, про Лойсо, каким-то чудом похожего на шарнирную головоломку, и про само это грешное букирабуки. И вправду кубик Рубика какой-то, только буквы местами перепутаны.       — Дружище, сделай меня счастливым, — попросил я Шурфа.       — Можно попробовать, — отозвался тот, изничтожив очередные склизкие останки пирога. — Что осчастливит тебя в этот раз? Кружка камры? Вот, держи. Ещё немного поспать? Пожалуйста, я только за. Наоборот, взбодриться? Бальзам Кахара в крайнем левом ящике стола, ближе к задней стенке. Ответить, когда твоя способность доставать вещи из Щели вернётся в норму? Пока не могу. Объяснить, что с ней случилось, тоже.       — Ну, ты что, такой предсказательно-пояснительной работы я даже от себя не требую, не то что кого-то ещё ей загружать!       — Тогда что? — Шурф чуть улыбнулся, хотя мне было ясно видно, что за тенью улыбки он прячет озабоченность.       — Всего лишь карандаш и листок бумаги.       — Пустые тетради во втором ящике слева, и все писчие принадлежности, можешь считать, в твоём распоряжении, — ответил он, раздумывая. — Прислушайся к своим ощущениям, Макс. Как по-твоему, ты достаёшь из другого мира еду, которая уже была испорчена, или она портится в процессе перемещения?       Я честно сделал, что он просил. Потом вздохнул, открыл ящик, вынул первую попавшуюся тетрадь и уже собрался было задвинуть всё обратно, но краем глаза успел заметить обложку: «Сэр Макс, счастье». Усмехнувшись, я протянул тетрадь Шурфу:       — Нужна?       Он вздёрнул брови, видимо, умилённый моей догадливостью, и с довольным кивком взял тетрадь:       — Раз уж ты её достал, то давай, хотя в последнее время я обзавёлся привычкой вести подобные записи в свободное время в одиночестве.       — Говорю же, внимания на меня можешь не обращать. Ни в какие злодейские замыслы вмешиваться не собираюсь, мешать коллекционеру пополнять коллекцию — тем более не посмею, не настолько я ужасен.       На вопрос же Шурфа ответа не было. Точнее, хорошего не было. Интуиция подсказывала, что не имеет ровным счётом никакого значения, когда именно портилась еда: до её доставки или в процессе.       Между тем я расположил пустую тетрадку перед собой и написал: букирабуки. А чуть ниже написал: кубик Рубика. А Шурф, выбрав ручку, фиксировал очередной способ сделать сэра Макса счастливым, одновременно со всей явностью размышляя о чём-то ещё. Так мы и развлекались. Я всё думал поинтересоваться, который уже по счёту способ у него пошёл, но меня отвлекало то, что одна буква не сходилась. Точнее, просто не находилась.       — Не сходится. — Я куснул кончик карандаша.       — Что именно? — осведомился Шурф, отрываясь.       — Вот смотри. Я подумал, как интересно, слово «букирабуки» слишком уж похоже по буквам на «кубик Рубика»... А, я же тебе не объяснил, что это такое... Ну представь головоломку, части которой нужно при помощи вращения расположить в правильном порядке, чтобы каждой стороне соответствовал только один цвет.       Он кивнул:       — Принцип понятен. Ты описываешь что-то вроде ишмийской жемчужной раковины, только кроме цветов там нужно соблюсти порядок внутренних ритмов, которые в зависимости от сложности исполнения могут различаться совсем незначительно, и в конце необходимо поместить жемчужину внутрь в соответствии с гармонией, которая каждый раз складывается всё же индивидуально в зависимости от настроения игрока, погоды, звуков прибоя и ещё некоторых менее значимых факторов.       Я только махнул рукой.       — Даже не тешил себя иллюзиями, что в этом мире кубик Рубика способен хоть кого-то занять, особенно если он старше, скажем, лет двадцати и уже научился самостоятельно надевать штанишки.       — Самостоятельно надевать штанишки, а в первую очередь скабу с лоохи учатся ещё до десяти, Макс, — качнул головой Шурф. — Однако что у тебя не сходится?       — Да мелочь, но такая странная. Я было подумал, что если переставить местами буквы в слове «букирабуки», то получится «кубик Рубика». Но всего одной-единственной буковки «к» не хватает. Выходит «убик Рубика» какой-то.       Шурф достал из сейфа две расколовшиеся половины головоломки и составил вместе.       — Если ты ничего не упустил, то шанс на то, что часть этого предмета осталась в другом мире, ничтожен. Они складываются практически идеально. Ты уверен, что правильно переписал все буквы и ни одной не упустил?       Я проверил.       — Все. Да брось ты, это просто бессмысленное недосовпадение, вот и всё. С чего я вообще взял, что они должны сойтись? Это же не анаграмма.       — Я бы и правда не стал придавать особого значения этому, как ты выразился, недосовпадению, — задумался Шурф, — если бы принципы перестановки и усечения не использовались так часто и не имели такое значение для эффективности Очевидной магии.       — Неужели даже для слов из разных Миров, не то что просто из разных языков?       — Если речь идёт о тебе, — предположил он, — то, вероятно, это как раз и имеет первостепенное значение.       — Кстати, слово «убик» в моём прежнем Мире тоже есть. Это название книги. Которое само по себе содержит интересные смыслы.       — Вот как?       Я кивнул, передёрнувшись от неприязни.       — Я эту книгу ненавижу, но тебе понравится.       — Ненавидишь? Неужели она настолько плоха?       — Она чертовски хороша, дружище. Просто там про то, что живые оказываются мертвыми, а реальность — нереальностью. Персонажам кажется, что они вышли сухими из воды, но на самом деле они просто не заметили, как погибли. Попробовать, что ли, её достать, или не связываться... Нет, не хочу даже пробовать. Меня от неё прямо передёргивает. В общем, происходит следующее. Жил-был Глен Рансайтер, один почтенный начальник влиятельной организации, где работали, э-э, колоритные личности с необычными талантами. Все они защищали страну от других колоритных личностей, но, скажем так, не слишком полезных для общества. И сэр Рансайтер, хм, очень хотел спасти жизнь своему, м-м, любимому сотруднику и заместителю Джо Чипу, этакому таланту-самородку, которому помогала, ну-у, магия самого Мира.       — Да ты что, — задрал брови Шурф, глядя на меня с беззлобной насмешкой. — Какой свежий сюжет. И где бы я мог с ним столкнуться раньше... Впрочем, Джуффин теперь о тебе уже так явственно не печётся. А вот я, пожалуй, с некоторых пор дам ему фору в этом вопросе. Однако не представляю, чем этот сюжет заслужил такую твою неприязнь.       — Зря ты решил, что это такая уж знакомая история, — рассмеялся я. — Завороты, как там, ни Джуффину, ни мне даже не снились. Кстати, подобные истории мне на самом деле редко снятся. И когда снятся, я такие сны тоже ненавижу. — Я не заметил, как помрачнел. Голос звучал уже совсем по-другому. — В этой книге неясно, где реальность, а где только фантазия о ней. Говорят, на моей исторической родине с таким сюжетом сняли кино, причем даже не одно. Я их не смотрел и специально не запоминал, как называются. Или запомнил как-то в глубине души, чтобы, если случайно натолкнусь, узнать и не посмотреть.       В сердце закрался холод. Я, сам того не желая, воскресил худшие свои кошмары. Ко мне вернулось ощущение страха, которое ненадолго появилось днём, чуть ранее. В том Мире, где я подобрал букирабуки — ещё до того, как я его нашёл. Сама эта головоломка, может, развлекательная и занятная, но вот Мирок попался тот ещё. В определённый момент я поверил, что сейчас умру или, хуже, что меня вообще никогда не было. И вот сейчас — та же краснота перед глазами, тот же ледяной ужас. Мне померещилось, что тело — физическое, реальное тело — постепенно истончается, не то чтобы истлевает, но теряет границы и само понимание о них. Утреннее происшествие запоздало обожгло меня страхом: я? полупрозрачный, нематериальный? да ещё и по собственной воле? Разум вопил, что я только чудом дожил до вечера! И даже не дожил, а досуществовал. А может, и не досуществовал вовсе.       Шурф водрузил мне на плечо свою ладошку размером с пальмовый лист. Скосившись на неё, я рассматривал руны у него на ногтях.       — Ну как, Макс? — склонил он голову набок.       — Э... В смысле? — Я как-то не успел переключиться и даже в рунах искал намёк на то, что их на самом деле нет.       — Чувствуешь?       — Что?       — Мою ладонь.       — Ну... Такую попробуй не почувствуй.       — И какая она?       Я усмехнулся:       — Прихлопнешь — мало не покажется. Весит прилично. И тёплая. И да, дружище, я знаю, что мне есть, чем это чувствовать, а значит, я настоящий. А ты слишком хорошо знаешь меня. И даже смог успокоить, так что не переживай. Просто книжку эту грешную я недолюбливаю.       Он напоследок сжал моё плечо и отпустил. Отвернулся к столу.       — Вот и хорошо, Макс. Вспомни об этом, когда снова засомневаешься. Однажды ты сам мне признался, что считаешь меня непререкаемым авторитетом в любой сфере, где это возможно, что, конечно, само по себе — гротескное преувеличение, зато даёт представление о твоём восприятии. Так вот не забывай, что по моему мнению ты полностью реален.       — И пока жив, — дополнил я.       — Вот именно. — Шурф не собирался замечать юмор в моём голосе. — И не только пока. Более того, если я когда-нибудь исчерпаю свой авторитет, ничто не мешает тебе обратиться к магистру Ордена Потаённой Травы, который также осведомлён о том, что ты существуешь.       — Как-то подозрительно все страхующие мой рассудок магистры связаны с травянистой растительностью, — пробормотал я. — И все, конечно, те ещё нелегалы.       Впрочем, это меня рассмешило, а большего и не требовалось. Проблемы экзистенциального характера окончательно оставили мой разум. На том и порешим: они не трогают меня, а я — их.       — Я рад, что твоё настроение улучшилось. Как ты смотришь на то, чтобы навестить леди Сотофу?              Мы вышли в сад через одну из многочисленных тайных дверей Иафаха, и Шурф неторопливо повёл меня под сводом поникающих деревьев, уже окрасившихся в нежный голубоватый оттенок. Осень пока стояла ранняя, поэтому голубая тень лишь чуть коснулась их коры и листьев. Трогая листья, ещё не спешащие опадать, я пришёл вслед за Шурфом к красивой садовой беседке.       Моя давняя и добрая знакомая встретила нас в проёме с тёплой улыбкой. И тогда, замирая от этой хорошо известной мне улыбки, я почувствовал укол какого-то нехорошего чувства.       — Ну, чего вы встали, мальчики? Дай я тебя обниму, сэр Макс, ух, какие вы оба длиннющие... Ну? Камра стынет! Да прекрати ты уже от меня шарахаться. Давно знаешь, к кому пришёл в гости.       И действительно, чего я вдруг шарахаюсь от леди Сотофы? Я улыбнулся и заглянул ей в глаза. Всё-таки крылась в них капля чего-то иномирного. Самая капля.       Пока Шурф обменивался с ней новостями, она успела вручить ему пирожок, который назывался «с тенью», потрепать по плечу меня, подкормить невесть откуда взявшимся зерном пташку, забившуюся под свод беседки, и очень внимательно меня осмотреть.       — И как ты, сэр Макс, жив-здоров? — осведомилась она.       — Да вполне жив и здоров, — пожал я плечами.       — Вот и молодец. С тобой ведь очередное приключение случилось?       — Или оно со мной, или я с ним.       Я вкратце обрисовал результаты своей утренней прогулки и возвращение прямо на стол к Шурфу, а она подкладывала мне печенюшки:       — И чего ты не кушаешь? Неужели аппетита нет?       — Да так, не особо, — признался я.       — А вот это должно тебя, сэр Шурф, насторожить, — качнула головой Сотофа.       — Это меня настораживает, — согласился сэр Шурф.       — А знаешь что, взял бы ты небольшой отпуск, — вдруг предложила она. — Да-да, с твоей-то должностью. И при твоих-то обязанностях, представь себе. Кто другой в кресле Великого Магистра только бы и тратил жизнь, что на развлечения. А у тебя ни единого дня свободного не было уже давай посчитаем сколько...       — Не имею желания производить такие подсчёты, — отозвался Шурф с понятным унынием. — В ближайшие полдюжины дней у меня назначено ещё пять важных встреч и два десятка внутренних совещаний.       Сотофа усмехнулась:       — Пять? И это, по-твоему, цифра? Позволь мне, дружок, тебе напомнить, что в самом начале у тебя их по дюжине подряд стояло, а половина от этого считалась большой удачей. Орден при тебе заработал, как часы.       «Как часы! — отметил я про себя. — Выражение ну прямо из моего прежнего Мира. Неужели существуют какие-то сверхточные волшебные часы, достойные такого сравнения? Или леди Сотофа просто не слишком-то Шурфа и похвалила?»       — А ты, Макс, ешь давай. Что бы ты там себе ни думал, голодная диета ни одному сильному магу на пользу не шла.       Я потянулся было к блюду с румяными пирожками, но не хотелось.       — А можно мне совсем обнаглеть на правах всеобщего любимчика и попросить одно особенное блюдо? Вам не сложно, а мне ну очень важно. А я за это обещаю его съесть. Даже на такой подвиг готов.       — Да на здоровье. Чего тебе, Макс, хочется? — улыбнулась Сотофа. Вроде бы она всегда так и улыбалась.       — Спасите мой рассудок, — улыбнулся я в ответ, — достаньте что-нибудь съедобное из Щели между Мирами. Пожалуйста.       Она усмехнулась:       — Вот ерундой-то себе голову забиваешь. Мне не сложно, конечно. Точнее, сложно, но вот конкретно я могу себе позволить подобную роскошь. — Она извлекла из-под стола большой ярко-алый, как закат над пустыней Хмиро, пирог в виде буквы «О». И протянула мне. — И ты не слишком отчаивайся.       Это шутливое ободрение почему-то как будто коснулась самого моего сердца. Раз этого пожелала сама Сотофа, кто я такой, чтобы спорить! Пусть даже в Сотофе и было что-то странное. Я отломил и отправил в рот здоровенный кусок этого красивого бублика, начинённого чем-то мясным. Распознать, чем именно, не получилось. Вообще вкус оказался довольно слабым.       — Ну как, вкусно?       — Ага, — подтвердил я.       — Надеюсь. — Сотофа взглянула на меня неожиданно остро.       — Только не могу понять с чем, — признался я.       — С сердцем дерева харраллавуарра, — ответила Сотофа. — Которое растёт рядом с кратером вулкана Оллирри-ауэ-каммарра.       Я понятия не имел, пыталась ли она меня разыграть или говорила всерьёз.       — Ты тоже, Шурф, ешь и пей, не забывай. И не морочь голову ни себе, ни мне. У тебя сейчас проблема поважнее появилась. Сам, что ли, не понял ещё?       Шурф внезапно застыл, глядя на Сотофу, а та продолжила:       — Всё, решено. С завтрашнего же дня, нет, с сегодняшнего же вечера. Уходи и оставь всё на меня. На дюжину дней — так на дюжину, а лучше больше, на две, три! Какая разница... Если тебе так надо, вот тебе табличка, пиши заявление сам себе. И не беспокойся об Ордене, я обо всём позабочусь. — Она вдруг словно бы помрачнела. — Хоть этим тебе помогу.       — Спасибо, — тихо проговорил Шурф. И как будто растерянно. — Не люблю не понимать...       – Да уж, ты такой. – Сотофа тут же снова расплылась в заботливой улыбке. – Хотя, – и тут её взгляд совсем ненадолго снова стал резким, – может, это тебе тоже пригодится.       Она взяла табличку, которую незадолго до этого извлекла откуда-то из небытия, подержала над ней ладонь и протянула Шурфу. Я, конечно, подсмотрел.       «Орден — не твоя забота, Шурф». Вот и всё, что там значилось.       А Сотофа с тёплой улыбкой любимой бабушки подлила нам камры и принялась рассказывать, какие хорошие сегодня дежурят повара, славные мальчики.       И вправду славные, решил я, даже слишком. Настолько, что после таких пирог с сердцем какого-то там дерева невкусным кажется. Надо меня во дворец сослать на пару деньков хотя бы — вот тогда любая нормальная еда снова получит мою заслуженно высокую оценку. Но раз у Шурфа так внезапно образовался отпуск — какой, ко всем грешным магистрам, дворец? Нет, это время я проведу поинтереснее!              Ночь постепенно вступала в свои права, а мы с Шурфом брели по улицам Старого Города к Мохнатому Дому. Если уж у него отпуск, то где и обосноваться, как не у меня?       — Ого, гляди, сэр Макс!       На небольшом пятачке между домами — не площадь, а просто случайно образовавшееся при застройке пространство — дети лет сорока гонялись друг за другом в воздухе с неким подобием верёвок. От обычных они отличались тем, что постоянно растягивались всё больше и больше, и несложная игра наподобие скакалочек превращалась в летающего макаронного монстра, щедро приправленного детьми.       Один из игроков — кажется, мальчишка, но могу ошибаться — с восторгом нырнул в крутое пике, конечной целью которого выступала моя многострадальная тушка:       — Нет, правда, это же сэр Макс, а-а!       Но его тут же перехватила девчонка постарше и за рукав отбуксировала обратно:       — С сэром Лонли-Локли, ты головой вообще думай, а-а?       Засмеявшись, я ткнул своего друга под локоть:       — Вот тебя и настигла слава. Новый достойный ужас городских улиц, не Джуффин и не я. Мог бы ты предположить лет десять назад, что сэром Лонли-Локли будут пугать детей, а сэром Максом — не знаю, смешить, что ли?       — Лет десять назад я не предположил бы многого, что никак не помешало всему этому случиться. Но ты забываешь, что мне-то как раз не привыкать к роли страшной сказки на ночь.       — Серенький волчок сэр Шурф. Придёт, укусит за бочок, скажет, что мясо недостаточно могущественное, да ещё и плохо приправлено, и выплюнет.       Шурф покачал головой, но на самом деле, представлялось мне, его привычную и почти незаметную досаду от собственной судьбы расцветили искорки самоиронии.       — Как твоё самочувствие, Макс?       Я вспомнил, что мы забыли показать Сотофе букирабуки. Видимо, неожиданный отпуск — это такая вещь, от которой даже Шурф теряется. Или это я слишком хотел, чтобы мы забыли, вот судьба и уцепилась за удобный предлог? Нет, возвращаться точно не будем. И вообще, странная встреча. С Сотофой мне хотелось увидеться ужасно, но будто с какой-то другой. Хотя какая бы ни была — спасибо ей за то, что так печётся о Шурфе. Вот о нём как раз думать было приятно, и видеть его тоже было приятно, и слушать, и всё, что я ещё способен придумать.       А ещё было очень приятно вспомнить и подумать про букирабуки. До чего всё-таки интересная вещица! Что это такое, головоломка или какое-то неизвестное мне оружие? Или что-то ещё? Что случится, если её собрать? Мне почему-то не верилось в такую банальную и ординарную версию, как «ничего». Это для кубика Рубика покатит: ничего, или «молодец, сынок», или «поздравляем, вы заняли такое-то место в нашем конкурсе». А букирабуки — это вещь, даже название которой само по себе загадка. Впрочем, с учётом того, сколько всяческих защит Шурф навертел вокруг осколков — можно попытаться их таинственность и уменьшить. В смысле, изучить как-то эти грешные осколки.       Мне до того захотелось сделать это как можно быстрее, что я немедленно повернулся к Шурфу, чтобы вовлечь его в свою затею — и тут до меня дошло, что он до сих пор смотрит на меня с вопросом. Потому что, возвращаемся из фантазий к действительности, как минимум один вопрос он мне и задал. А я до сих пор не ответил.       — Да нормально я себя чувствую. Посмотришь ещё вместе со мной на это букирабуки? Смерть как хочется повертеть его в руках.       — Конечно, — кивнул Шурф. — Не прямо сейчас и с рядом предосторожностей, но эта вещь нуждается в исследовании.       Таким образом Шурф не то чтобы лишил меня шила в заднице, но, скажем так, устроил его поудобнее. И я, положившись на его организаторские способности, вернулся к другой мысли, которая тоже не давала мне покоя.       — Дружище, а как можно понять, — спросил я, — что человек один и тот же? Что это не кто-то другой под его маской?       — Разными способами, — отозвался Шурф. — В зависимости от того, насколько сильный перед тобой колдун. В какой степени он завладел памятью и рассудком жертвы. Насколько подробно успел её изучить. Во времена борьбы орденов был популярен способ с загадками, на которые нужно было давать заведомо неверный, лишь двоим известный ответ.       Подул по-осеннему холодный ветер, и я поплотнее запахнул лоохи. Шурф согрел меня заклинанием.       — А хочешь загадку? Чтобы бедный ни в чём не уверенный я потом при случае мог убедиться, что перед ним самый настоящий ты.       Не то чтобы всерьёз верил, что когда-нибудь такое нам понадобится. Просто это интересно. И загадку для Шурфа надо выбрать похитрее, из таких, когда все отвечают по-своему.       — Получается, мне нужно будет дать неправильный ответ?       — Да знаешь, нет. Лучше наоборот, скажи, как тебе покажется правильным. Просто я загадаю что-нибудь посложнее, чем два конца — два кольца.       — Конечно, давай, Макс. Это занятие и само по себе достаточно увлекательно.       Я бы, может, и про ножницы загадал. Да вот с этой загадкой Шурф успел за столько-то лет ознакомиться. Собственно, я понятия не имел, что из знакомого мне фольклора для него ещё скрывалось за вуалью неизвестности. Чего я больше натаскал для него из Щели между Мирами — пирогов или книг — вещь спорная.       Выходило так, что мне требовалась достаточно сложная творческая загадка с открытым вопросом, по возможности не имеющая отношения к тем мирам, что Шурф успел досконально изучить. М-да, озадачивать я мастер, в первую очередь себя самого.       Однако, порывшись в памяти, подходящую загадку я обнаружил. Правда, думать, откуда она там взялась, мне хотелось меньше всего на свете. Эх, бывают на свете такие вещи, о которых я думать и вспоминать не люблю. И не потому, что те не важны: как раз наоборот, ещё как, жизненно! Это стержневые, но и жуткие знания обо мне. Моя древняя, одинокая сущность. Ай, чёрт, хватит! Кому надо — тот знает. А я ведь всего лишь загадку собирался вспомнить.       Она оказалась опять во вкусе Мелифаро, но и пусть. Снова лезть в те части разума, которые я предпочитаю игнорировать как можно дольше — нет уж, увольте. Придётся сэру Шурфу довольствоваться тем, что есть.       — Ну слушай. Детям такое не загадывают, но ты, наверное, даже ничего особо нового для себя не откроешь. Множество юношей предаются мужеложеству, выстроившись в ряд, один за другим. Каждый ублажает впередистоящего, в то время как стоящий позади ублажает его самого. Кто из них испытывает большее удовольствие, нежели остальные?       Шурф усмехнулся. Однако загадка заставила его на какое-то время задуматься. Я уже было удивился — и заодно разочаровался, что так легко поставил его в тупик — но тут Шурф выдал:       — Так и не могу решить, какой из двух ответов кажется мне более подходящим.       — Двух?       — Посуди сам. Это должен быть либо второй, который может беспрепятственно наслаждаться прикосновениями к паху того, кто стоит впереди, либо предпоследний, который так же свободно может погладить ягодицы того, кто сзади... В конечном итоге всё сводится к личным предпочтениям.       Я расхохотался. Вот он, Шурф во всей красе!       — В твоём ответе прослеживается опыт! — воскликнул я.       — И он тоже, но в основном логика.       Мы шагали спокойно, неспеша, наслаждаясь вечером, переходящим в ночь. Я задумался, какой у человека должен быть опыт, чтобы не просто рассуждать про оргии с энтузиазмом посвящённого, как Меламори, а легко использовать накопившийся материал для гораздо более интересной цели — решения логической задачи! Впрочем, какой у Шурфа был опыт, я примерно представлял. Ну, может, с масштабом промахивался на порядок-другой, надо всё-таки делать поправку на триста лет жизни и культурные традиции. Свечку я не держал. В смысле, что иронично, держал, но не простую, а Фиттеха. Так, собственно, и получил представление, с кем связался. Не поверхностное, по рассказам, а вполне глубокое... Да что ж сегодня с моими мыслями-то творится? Минута без вульгарной шутки — это минута, прожитая зря? Такой, что ли, у меня сегодня девиз?       Хотя если уж на то пошло, то один вопрос про опыт Шурфа у меня всё же имелся. Потому что непосредственно меня и касался. Порой я им задавался, придумывал какой-нибудь забавный ответ и успешно забывал. На время. Но вообще я существо любопытное. Интересно же, что обо мне думают. Не все подряд — этого как-раз таки лучше не знать, спокойнее спать будет, а портить себе сон мне совесть не позволяет. Однако что мнит обо мне именно Шурф — это уже другое. Мне и в целом интересно его мнение, по разным темам. А тут ещё и вспомнилось такое, что если сейчас не озвучить, то потом опять непременно вылетит из головы.       — Шурф, а раз уж к слову пришлось, можно спросить кое-что о твоём личном опыте?       — Если ты что-то хочешь знать, то спросить — это один из базовых вариантов действий, — поучительно отозвался он. — К тому же, пока мне в голову не приходят такие вопросы, которые ты мог бы мне задать, а я — захотеть оставить без ответа. Иными словами, не стесняйся, спрашивай о чём угодно.       — Ну да, ну да. Знаниям — зелёный свет.       — При чём тут зелёный свет?       — Это в моём прошлом мире такой свет, при котором можно переть вперёд, хотя всё равно есть риск, что задавят. А про личный опыт... — Я взлохматил себе волосы. Шурф, конечно, не цветочная фея, нервы у него чуть крепче стальных канатов, ни от каких моих вопросов он в обморок не грохнется. Но я-то не Шурф. И не каждый день о таком справляюсь. — Ты ведь чувствуешь всё остро, насыщенно, в таких красках, что я сам бы давно спятил от количества впечатлений. Тебе рядом со мной... как вообще, дружище? Терпимо? Приятно? А если ты вдруг почувствуешь, ну, возбуждение? Это мешает? Если рядом со мной такое вообще случается. В смысле, может, в твоём представлении я и постель — вещи несовместимые, кто знает. Всё-таки когда я смотрю на тебя, обменявшись с тобой Тенью, это не то же самое, что быть тобой и смотреть на меня твоими глазами.       Это Шурф и сделал — посмотрел на меня очень пристально своими глазами.       — Определённо мне рядом с тобой терпимо и приятно.       И он надолго замолчал. Не сбился с шага ни капли, не запнулся — просто смотрел на меня и смотрел, чуть склонив голову.       Я слегка растерялся. От человека с прошлым Безумного Рыбника, кипучими внутренними страстями и железным самоконтролем я почему-то ждал прямого и однозначного «да, ты меня привлекаешь, и нет, это не имеет значения». Но Шурф молчал. И чёрт его знает что обо мне думал.       — Что-то мне страшновато от такого взгляда, — усмехнулся я озадаченно.       А он продолжил молчать. Не знаю, почему мне под его молчанием было так неуютно. Ведь ответ, по сути-то, не должен был значить для меня ничего особо важного. Просто деталь про меня и про Шурфа. Но я никак не ожидал, что он не сможет подобрать слов, и чувствовал какую-то растерянность, желание свести всё к шутке, лёгкую вину за такой каверзный вопрос и... некоторую обиду, уж не знаю, откуда она взялась. Но ведь убеждал же меня Шурф, мол, спроси, спроси. И я спросил. А он молчит. Зря, получается, я его послушался. Сломал вот Шурфа, испортил хорошую вещь, можно сказать. Ну так бы и сказал, что я в его представлении безнадёжен. Я всё понимаю, переспать — это такое занятие, которое практикуется с умными взрослыми ответственными людьми, а не болванами вроде меня.       Шурф сглотнул — я заметил, как дёрнулся его кадык — но так ничего и не ответил. Я подождал ещё немного. Пора уже было как-то из этой ситуации выруливать. Затаить обиду на Шурфа, даже совсем слабую — идея, конечно, не фонтан. Не в моём случае. Ладно, как-нибудь отшутимся.       — Ну знаешь, это как-то даже не по-товарищески. Мог бы и соврать, что, мол, не так уж всё и плохо, сэр Макс, не настолько ты и страшный, симпатичнее крокодила, девушкам даже нравится иногда, просто лично у тебя вкусы специфические...       Шурф меня перебил.       — Моё молчание ты совершенно переврал. Однако то, что я знаю о твоём прежнем мире, научило меня, что отвечать на вопросы о близости между мужчинами необходимо, следуя какой-то изощренной логике, которую я, вероятно, ещё постиг не до конца.       — Ого. Так это ты мою нежную психику берёг. А знаешь, сейчас по твоему лицу я бы предположил, что ты и вправду что-то представил.       — Честно говоря, не думаю, что ты правильно оцениваешь, Макс, сколько разных вариантов я уже успел представить.       Я всё-таки смутился. Зато обида испарилась.       — И, хм, какой из них оказался не настолько плох?       — Всё же ты не перестаёшь обескураживать меня своей манерой преуменьшать свои достоинства, в том числе и притягательность, — качнул головой Шурф. — Не так плох — это вообще не про тебя. Все варианты были восхитительны. Хотя один оказался настолько соблазнителен, что я не удержал спокойного выражения лица.       — А тебе так нужно рядом со мной удерживать лицо? — расстроился я.       — Нет, если ты спокойно отнесёшься к тому, что я испытываю к тебе желание.       Тут мне сказать было нечего.       — Ну, сегодня утром твои пальцы в буквальном смысле были во мне, — ушёл я от ответа. — А о чём ты подумал, ради интереса?       Шурф некоторое время молчал, видимо, прикидывая что-то про меня.       — Не о крови, — наконец сказал он.       — А-а, — догадался я. — Любите же вы, могучие древние колдуны, тянуть в рот всякую гадость.       Усмехнувшись, Шурф отвернулся. Кажется, я его задел.       — Значит, ты уже думал обо мне в таком ключе? — Я постарался вернуть беседе доверительный тон.       Неожиданно Шурф покачал головой.       — Нет.       — Нет? Как так?       — Это первый раз.       — Не понял. Знакомы-то мы ого-го сколько. Ну, по моим меркам.       Шурф снова посмотрел на меня:       — Преуменьшать свою силу тоже не всегда полезно, как минимум для построения правильной картины мира.       — И при чём здесь моя сила?       — Слишком ты могущественное существо, Макс, чтобы маг вроде меня мог представлять что-то с твоим участием без твоего ведома и согласия.              Глубокой ночью мы перебрались в мою спальню. На этот раз измываться над моими снами Шурф не собирался. Вместо этого он устроился тут же, с книгой (вернее, с тремя очень толстыми книгами) и болтал со мной, пока меня не сморило. И оказался полностью прав, не дав мне заснуть в одиночестве. Потому что я проспал несколько лет.              Если быть точным, столько времени прошло во сне. В реальности Шурф разбудил меня на второй день, и что случилось далее — отдельная история. А во сне я был просто сэром Максом из Ехо.       И жил, как привык, участвуя по мере своих скромных способностей в работе Тайного Сыска и портя удовольствие отдельным сновидцам, некстати задержавшимся в нашем мире. Шурф во сне тоже присутствовал. И тоже жил, как привык, приводя Орден в порядок, отдыхая душой в библиотеке, бегая по Мосту Времени к Древним и время от времени шокируя Джуффина, Сотофу и меня своим возрастающим могуществом. И ещё после нашего случайного разговора о том, возбуждает ли его моё общество, Шурф отколол совсем уж неожиданный фокус. Правда, не сразу. Потому что подобные сюрпризы, я так понимаю, нужно сваливать на головы окружающих, когда те уже благополучно обо всём забыли. В общем, Шурф в меня влюбился.       Я понял это по взглядам, по тому, как исподволь изменилось настроение в наших встречах, а окончательно мои сомнения он развеял, продекларировав однажды наедине два стихотворения о любви. Так задумчиво, что и дураку бы стало ясно, что эти тексты обладают для него каким-то особым смыслом. Стихотворения были удивительно красивы, по-настоящему брали за душу — и я, немного придя в себя, спросил, почему он их вспомнил. И Шурф ответил, что уже какое-то время хотел прочитать мне либо одно, либо другое, но так и не смог выбрать и в конце концов рассказал оба. Я бы тоже не смог определиться. Оба были прекрасны. И самую каплю горьки — привычной, обжитой горечью, с которой автор давно смирился.       Тогда я не спросил даже, а констатировал как нам обоим понятный факт:       — Ты ведь в меня влюбился.       И он наконец сказал это и сам:       — Да. Так и есть. Влюбился.       — И как тебя угораздило, дружище? — сочувственно сказал я.       А Шурф ответил:       — В какой-то момент это стало в некотором смысле неизбежно. Я люблю тебя, защищаю тебя, восхищаюсь тобой, с недавних пор желаю тебя. И я не мог не понимать, что обычно проистекает из такой смеси.       — Понимал, но выбрал влюбиться?       — Да. И ты бы на моём месте, полагаю, выбрал так же. Влюблённость — это радость.       Всё так. Влюблённость — это радость, правда, далеко не всегда счастье, а в пугающем лично меня количестве случаев — ещё и добровольный отказ от подлинного смысла. Ладно, последнее к Шурфу точно не относится. Но вот станет ли его жизнь теперь счастливее?       — Не беспокойся, Макс. — Видимо, он что-то прочитал у меня на лице. — Это не так уж и много значит.       Не сомневаюсь, что для него это на самом деле значило немного. Или так ему казалось. Я уверен, почти про каждое своё желание, возникшее в последние лет двести, сэр Лонли-Локли мог бы сказать: не имеет значения. Вот только этот умный парень забыл принять во внимание, что я теперь отдаю себе отчёт, что ему без меня плохо. Вряд ли осознаю «как» — всё-таки его острота восприятия далеко превосходит обычную, а мне даже до здешней нормы — как пешком до Уандука. Но точно осознаю «что».       Нет, я, конечно, могу потерпеть. Не бежать устраивать жизнь любого встречного бедняжки в первую же секунду. Но где любой встречный, а где Шурф. А виделись мы с ним не реже обычного. И каждый раз я ощущал не только его радость, но и его потаённую боль, такую давнюю, опять-таки добровольно обжитую, начавшуюся задолго до меня — я лишь подлил пару горстей в чашу горечи, из которой Шурф хлестал настолько привычно, что и не замечал. Зато замечал я — вот только до некоторых пор у меня была привилегия лишь уменьшать его грусть, не увеличивая. А теперь больно ему становилось из-за меня. Радостно, конечно, тоже. Собственно, этому факту он уделял куда больше внимания. Так мы протянули почти три года.       Потом он не смог и дальше закрывать глаза на то, что я в его присутствии всё меньше похож на себя самого. Не подумайте, что он медлил с осознанием или вроде того. Я ведь тоже не дурак притворяться. Все мои друзья живы, Мир прекрасен и благополучен, Ехо творчески сходит с ума — чего ещё надо? Поменялся я самую каплю, больше никто ничего и не заподозрил. Только Шурф со своим обострённым восприятием. И даже одной капли горечи на целого радостного и весёлого меня он терпеть не собирался.       И разобрался с этим в свойственной ему бескомпромиссной манере. Всё или ничего. Раз уж горе сэра Шурфа делает чуть несчастнее сэра Макса — отныне горевать сэру Шурфу не положено.       Я так и не разобрался до конца, в какой грешной книге какие долбаные чары он откопал. Но когда я в следующий раз его увидел — у меня чуть челюсть не отлетела.       — Ты что с собой натворил? — спросил я в натуральном охреневании.       И опять же не подумайте: внешне-то всё осталось, как и было. Просто лично для меня целость рук и ног не означает непременную целость всего остального организма. К ней много чего прилагается, помимо всяких там кишок. Искры, Тени — выбирай что хочешь, и это только начало.       — Обрезал свою Тень, — доложил Шурф с непрошибаемо радостной улыбкой. И что самое страшное — искренней.       — Да ты рехнулся, — кое-как промямлил я. От того неестественного кошмара, что я лицезрел, накатывали тошнота и слабость. Я бы в самом деле упал как подкошенный, если бы не внутренний голос, который бил тревогу, трезвонил во все колокола и орал, что нужно как можно срочнее бежать-решать-исправлять-возвращать всё как было! Если когда-нибудь Шурф хотел мне отомстить за всё пережитое беспокойство за меня — тут у него получилось более чем отлично. Идеально получилось!       — Не понимаю, что вызывает твой испуг, — сообщил мне этот тип с обворожительной улыбкой. — Я лишил свою Тень всего лишь способности испытывать горе, и сделал это крайне аккуратно. Всё остальное осталось при мне, Макс. Я всё тот же! И я считаю, что это достойно того, чтобы отметить. Как ты смотришь на пару бутылок укумбийского бомборокки?       С этими словами он прикрыл глаза, видимо, отправляя зов в какой-то трактир.       — Ага-ага. Вот только забыл тебе сообщить, — осторожно сказал я, изо всех сил стараясь не выдать, что вру. — Мне снятся кошмары про леди Хельну.       «И будь я проклят, если сейчас-то ты мне и не покажешь, что это на самом деле значит — обрезал Тень». Если уж где-то Шурф и проявит слабость, приоткроется — то там, где что-то угрожает его близким, рассудил я. Для чистоты эксперимента собственную фигуру я из проверки исключил, а вот Хельна — хороший вариант.       — Что именно тебе снится? — полюбопытствовал Шурф.       — В моих снах она постоянно умирает. Мне кажется, на неё нацелилась какая-то тварь из Хумгата. То ли хищник, то ли паразит. И очень может быть, что я с ним не справляюсь.       — Ты не справишься, значит, справлюсь я, — пожал он плечами. — Ну, или умру. Или умрёт Хельна. В Хумгате полно опасных тварей, и чаще всего они сжирают тех, на кого нацелились. Если Хельна кому-то из них приглянулась, то опасности можно ожидать откуда угодно, хоть снаружи, хоть, как в некоторых случаях, изнутри. Она может не подозревать, что на неё ведётся охота, а может даже принимать охотника за какую-нибудь забавную зверушку или вещицу: многие из них сильны в обольщении и мороке. Между тем умельцев, как сэр Махи Аинти, которые на них специализируются, можно пересчитать по пальцам. Так что спасибо, что предупредил, теперь я знаю, к кому обращаться за помощью. Полагаю, он даст полезный совет, а если нет... Все люди рано или поздно умирают. Можешь подробнее описать, что это за тварь?       Вот тут я струхнул окончательно.       — Ага, конечно, — пообещал я. — Сейчас опишу. Только зайдём кое-куда.       Я утащил его на Тёмную Сторону, и после пугающе долгих нескольких часов, часть из которых протекла в прошлом, Шурф был цел, привычен и угрюм.       — Я не собираюсь продолжать расстраивать тебя и дальше, — заявил он. — Готов признать, затея с Тенью оказалась непродуманной, но...       — Непродуманной?! — От возмущения у меня сорвался голос. — Ну да, совсем небольшая промашка! В духе лёгкого упущеньица с двумя могущественными магистрами, которые превратят твою смерть в ад.       Взглянув на меня с укоризной, Шурф измученно прислонился к стене.       — Я в любом случае не готов поддерживать сложившееся положение. — Он прикрыл глаза. — Если моя влюблённость причиняет тебе столько неудобств, то легче отказаться от тех благ, которые она приносит мне. Хочешь прогуляться со мной по Сумеречному рынку? Я знаю приличные места, куда доставляют зелья и ингредиенты из Куманского Халифата.       — Постой, постой. Это чтобы меня разлюбить?       — Боюсь, сделать это без помощи снадобий у меня не получится. Всё же я недостаточно этого хочу.       «Какое мудрое решение», — подумал я с тоской.       И вдруг ощутил, что совершенно, абсолютно, тотально не желаю, чтобы это мудрое решение осуществилось.       — Подожди, — попросил я шёпотом, взявшись за его плечо. — От несчастной влюблённости есть и другое средство.       Он перевёл на меня усталый взгляд.       — Вот как?       — Да, Шурф, очень простое. Сделать её счастливой.       Не отпуская его руки, я шагнул ближе, чтобы стоять не сбоку, а перед ним, и обнял его за шею. Но Шурф, выдохнув, аккуратно убрал мои руки.       — Прости, Макс. Довольствоваться твоей жалостью я не готов.       — А это и не жалость. — Мне захотелось сесть, и я сел, прямо на пол. И подпёр щёки кулаками. — Скорее, запоздалое осознание.       Действительно запоздалое. За эти три года я о чём только ни думал. И, разумеется, неоднократно прикидывал, а что если мы просто дадим этой влюблённости быть. Не росточком, проклюнувшимся сквозь асфальт и упорно не желающим гибнуть, а настоящим мощным раскидистым деревом на благодатной почве. Может у нас с Шурфом случиться роман? Сколько раз я задавался этим вопросом!       Беда в моём представлении заключалась не в том, что перед свиданиями с мужчиной я мог спасовать — даже в прежнем своём мире я не был гомофобом, а уж в Ехо и подавно перестал судить, какие пары лучше, а какие хуже, и пары ли вообще. А тут мне ещё и времени на размышления отвалили выше крыши. Тем более когда в тебя влюбляется кто-то, настолько важный и близкий, как Шурф, тут не о приличиях будешь думать.       Просто влюбляться, как он, я не умел. Грешные магистры, да я не распознал даже, когда меня приворожить пытались! Подумал, надо же, какая красивая леди, тем всё и закончилось. И о какой романтике тут может идти речь?       А с другой стороны, понял я сейчас, встречаюсь же я как-то с Меламори. Ну и что с того, что раз в десять дюжин дней. Ведь что-то она находит и в этом. Раз уж на то пошло, лучше, чем ничего.       Шурф, замерев, не сводил с меня глаз. Он смотрел растерянно, с жадной надеждой и готовностью к разочарованию, и я просто всеми фибрами души чувствовал, что он ждёт подвоха.       — Никакого подвоха нет. — Мой голос прозвучал тихо. — Если тебе хочется, давай попробуем. Только это может оказаться совсем не то, чего ты ждёшь.       Он опустился рядом со мной и спросил так же негромко:       — С чего ты взял, что я от тебя чего-то жду?       В тот вечер мы впервые поцеловались. А через несколько дюжин дней я понял, что ошибался. По поводу себя. По поводу своих чувств. Потому что влюбиться в Шурфа — было охренительно, чертовски хорошим решением! Такого сногсшибательного восторга я не то что не ждал — не представлял, что бывает!       Шурф заставил моё сердце трепетать. Это я-то не умею влюбляться?! Я вспомнил и Теххи, и первые чудесные искры нежности к Меламори, и Агату, и всех, кто когда-либо повергал меня в сладостную дрожь. Не знаю, каким образом, но Шурф превзошёл даже Теххи.       Всё это он сумел сделать, ни разу не затащив меня в постель. Точнее, не поддаваясь на мои настойчивые попытки затащить туда его, потому что я уже вполне созрел духом для того, чтобы лезть на стену, а он ограничивался поцелуями, изысканным немного старомодным флиртом, дразнящими рассказами шёпотом мне на самое ухо о своих фантазиях с моим участием, иногда и с участием Меламори, и это предвкушение доставляло ему огромное удовольствие. У нас обоих разве что кровь не кипела!       Всё было чудесно, восхитительно, до слёз счастья, до подгибающихся колен... до пробуждения.       Шурф тряс меня за плечо, и я спросонок соображал, что тут происходит, где причитающийся мне ласковый многообещающий шёпот, что я забыл в этой глупой реальности и, если уж на то пошло, что мне теперь делать без Шурфа?!              Завтрак немного прочистил мне мозги. Точнее, просто-напросто у меня образовалось достаточно времени, чтобы собрать мысли в кучу. Я механически поднялся, сообщил об этом Шурфу, стоящему в полушаге и вполне способному пронаблюдать чудо пробуждения собственными глазами, оглядел комнату и спустился в ванную, приводить себя в порядок. Так обычно люди и делают по утрам.       Какое-то время я лежал в самом холодном из бассейнов, едва чувствуя холод. Потом проглотил ком в горле, оделся, связал волосы хвостом. Посмотрел на бритву и отложил до лучших времён. Или до худших, как получится. Шутка. Но настроение моё передаёт.       — Но ты ведь шутил со мной про секс, — отчаянно пробормотал я за завтраком.       Для Шурфа это был, полагаю, обед. А для меня — тягомотная попытка выбрать из неплохих на первый взгляд блюд что-нибудь, заслуживающее помещения в ротовую полость. Запахи еды привлекали меня ещё меньше, чем бассейны для омовения. Серые, скучные, невкусные запахи. Как цвета улицы за окном.       — Секс? — оживился он. — Ты уже упоминал это слово.       Конечно, упоминал! А ты не далее как вчера обещал им со мной заняться!       Тем не менее текущая реальность брала своё. Я нехотя вживался в нынешнее прошлое.       — Это значит искусство любви, — пояснил я. — Слово «секс» мало того что не из этого Мира, так ещё и не из моего прежнего языка. Я хотел сказать, ты же понимал, про что шутишь, когда вчера так играл бровями.       — Разумеется. Для ситуативной шутки полноценное осознанное и продуманное представление необязательно.       Ну да. Ведь мы говорили про то, что из-за моего могущества он не мог представлять секс с моим участием. Ведь с этого всё во сне и началось. Ну да.       — Ну да, — сказал я.       И подумал: надо бы с кем-нибудь посоветоваться по поводу этого сна. С кем-то, кто соображает. Нумминорих вот учился в Тубуре, а Меламори... Нет, пожалуй, советоваться с Меламори я был не готов. Да и вообще. Ни с кем другим тоже.       — Не беспокойся, Макс. Не думаешь же ты, что я начну охотиться за тобой с любовными безумиями? — флегматично произнёс Шурф.       Я поднял на него унылый взгляд.       Мой невкусный завтрак, который по совместительству обед всех остальных, состоялся в кабинете, в башне, а это означало, что от присутствия домочадцев мы были на какое-то время избавлены. Не дураки же они столько ступенек пешком мотать! Благоразумно предпочитают дождаться, пока какая-нибудь волшебная случайность не отправит их вверх, или меня — вниз, чем хуже? Я один такой любитель угнездиться на мачте.       А я сейчас походил на принцессу в башне, того и гляди принцы явятся на конях под окнами скакать. Хотя зная моё воображение, подозреваю, что будут это кони на принцах, принцы друг на друге, все они на бешеных табуретках, а снизу Базилио, пытающаяся понять, как перевезти их через реку. Нет уж, хватит с меня и одного представителя правящего класса. К тому же, он всё равно вне всякой конкуренции.       Только вот что ему сказать? И что вообще теперь делать?       От вялых размышлений меня отвлёк крик разносчицы газет:       — ...ДЖУФФИНА ХАЛЛИ!       Слова «сенсация» и «не пропустите» я, видимо, по многолетней привычке как раз таки мимо ушей и пропустил, разум выхватил из всего крика только знакомое имя. Однако учитывая, как часто Джуффин становился фигурантом газетных статей самого разного пошиба (хотя в основном не самого высокого), следовало пропустить и имя. С другой стороны, на сплетни о начальстве так удобно иногда отвлечься!       Я высунулся в окно, ожидая продолжения. Меня обдало скучно-прохладным ленивым ветром.       — ПОХОРОНЫ ДЖУФФИНА ХАЛЛИ! НАЧАЛЬНИКА МАЛОГО ТАЙНОГО СЫСКНОГО ВОЙСКА! СОСТОЯТСЯ!       Как состоятся, не понял я. Какие похороны? Про смерть Джуффина, было время, в год по дюжине раз писали, но чтобы похороны назначать? До такого ещё не доходило.       — В КЕТТАРИ, В ГРАФСТВЕ ШИМАРА!       На всякий случай я послал ему зов.       «Джуффин, ты как там, в порядке?»       «Конечно, нет! Какой порядок, если Король подрядил меня болтаться на приёме делегации из Чунчони, трижды кнутом её через колодец, потому что подозревает, что вместе с ней в Ехо тайком вернулся Старший Магистр Ордена Решёток и Зеркал Арса Ампаули!»       «И как, он и вправду вернулся?»       Шурф тоже подошёл к окну и прислонился боком к стене, скрестив руки на груди.       «Пока не видно, но я не теряю надежды, — сообщил мне Джуффин. — А ты сам-то в порядке? Я вчера только и успел, что услышать от Шурфа про твои похождения и как ты древние артефакты из других миров таскаешь».       «Я-то в порядке, а вот тебя в Кеттари хоронить собираются», — известил его я. Раньше получил бы изрядное удовольствие, принеся начальству такую новость, а теперь даже на усмешку не тянуло.       «Да ты что, неужели взаправду? — обрадовался этот мерзавец. — Такое пропустить ни в коем случае нельзя! И когда? Если сегодня, то придётся тебе прощаться с телом вместо меня».       Я прислушался к удаляющемуся голосу газетчицы, но та завела шарманку по новой и кричала «Сенсация!»       — А когда? — поинтересовался я у Шурфа.       — Через дюжину дней, — любезно известил меня он.       «Через дюжину дней, — передал я Джуффину. — А что, ты знаешь что-то про букирабуки? Это древний артефакт? А Шурф вчера сказал, ты по нулям».       «Ну как видишь, без дела не сидел. Ладно, подробности завтра, сегодня я ещё могу успеть на охоту на мятежных магистров! Приходи в «Обжору Бунбу» и Шурфа с собой прихвати. Через дюжину дней, надо же! Не слишком ли быстро для путешествия в другой Мир? Всё, отбой!»       «Ну отбой», — согласился я.       «Хотя погоди-ка. А что за газета-то?»       — А что за газета? — спросил я у Шурфа.       — «Правдивый голос», — подсказал он снова.       «Какой-то «Правдивый голос», — повторил я, как заправский попугай. — Никогда о такой не слышал».       «Странно, я тоже. Надо будет у Кофы поинтересоваться. Ну да ладно, чем бы столичные жители ни тешились, лишь бы никого не убили. Всё, теперь уже точно отбой».       Я посмотрел на Шурфа, и настроение как-то само собой поднялось.       — Ну что, дружище, тряхнём стариной? — подмигнул я ему.       — Ты предлагаешь совершить прогулку в Кеттари? — не удивился он.       — Да знаешь, интересно всё-таки, кого там закапывать собрались. Джуффин и сам не прочь навестить малую родину.       — Почему бы и нет. Тем более у тебя дорога туда не отнимет и минуты. Надеюсь, тебе не составит труда захватить и меня.       — Протестую! Тебя я уже торжественно захватил и собираюсь удерживать безраздельную власть над этим важным стратегическим ресурсом!       — Не могу принять протест, в котором допущена настолько серьёзная ошибка, — невозмутимо отозвался этот хитрец. — Заявитель протеста перепутал действующих лиц.       — Это ты намекаешь на то, что сам меня захватил и держишь в плену? Не сходится, сэр Шурф, в крепости-то мы моей сидим.       — Весьма неразумно было с твоей стороны позволить мне завладеть ещё и крепостью. Такое развитие событий не должно тебя удивлять, ты осведомлён, что я склонен присваивать то, что люблю. К тому же, иметь в своём распоряжении Вершителя значительно полезнее и перспективнее, чем Великого Магистра Ордена Семилистника. Так что с точки зрения стратегии правота снова на моей стороне.       — Ну и отлично, жили они долго и счастливо и владели друг другом по очереди. — Я понял, как двусмысленно это прозвучало, и, взгрустнув, вернулся к теме обсуждения. — Это всё здорово, но как ты смотришь на то, чтобы добраться до Кеттари на амобилере? Навестить милые сердцу места, так сказать. Слишком уж мне интересно, как столичные жители собираются явиться на это печальное мероприятие, без амулета-то туда не попадёшь. Если они вообще собираются. Что скажешь?       — Скажу, что в ближайшие дни я по удивительному совпадению абсолютно свободен, — улыбнулся Шурф. — У меня, знаешь ли, отпуск.       — Значит, завтра и выдвинемся. Сразу после того как разорим Джуффина в «Обжоре Бунбе».       — В таком случае извини, Макс, — Шурф залпом допил камру, — но раз мы покидаем столицу, то совесть призывает меня всё-таки уладить некоторые дела в Ордене перед отъездом. Заодно ещё раз навещу библиотеку.              Итак, я остался в доме один. Ну, не считая овеществлённой иллюзии, ставшей человеком, плюс озабоченного её обучением призрака, ставшего человеком, двух собак, одна из которых читает лекции в университете, двух подрастающих котят размером с бульдогов, а также периодически случающегося общества живого ветра, замаскированного короля и некогда бестелесного заместителя начальника полиции Трикки Лая. Один — значит без Шурфа. И в какой-то степени без смысла.       Я наконец спустился вниз. Завтрак показался мне каким-то невкусным, поэтому я, покусочничав немного, сейчас ощущал себя несправедливо обиженной деткой сороки-вороны, которой каши не досталось. Приехала Агашка, всю съела кашку. Знал бы неведомый создатель потешного стишка, до чего оказался прав. А и правда, неужели в этой реальности я всё ещё тоскую по той роковой влюблённости?..       Сегодня уже нет, но вчера ещё тосковал. Не просто же так дёрнуло меня в Хумгат. Впрочем, сплин не отпускал и сейчас. Стены дома казались серыми и давящими. Но портить настроение окружающим я не намеревался. Плавали – знаем. Пройдёт. Походит-походит – и пройдёт, вообще всё, и это тоже, как миленькое.       Но сейчас-то как справиться с этой постылой серостью?       Я слонялся из комнаты в комнату в надежде наткнуться на кого-нибудь из домашних или хотя бы попугать слуг. Бесполезно. По гулким длинным коридорам этого дома-переростка свистел ветер и каталось перекати-поле. Ну, так мне представлялось. Пока чьи-то тёплые ладошки вдруг не закрыли мне глаза.       — Сдаюсь без боя на любых условиях, — вздохнул я. — Только голышом на площади плясать не заставляйте.       — Ой, Макс, — встревожилась Базилио. — Я тебя нигде ничего подобного делать не заставляю и не буду!       Я поспешно обернулся.       — Вот и славно, на такое я согласен. Как у тебя дела, дружочек?       — Да знаешь, очень даже интересно.       «Ну хоть у кого-то дела интересно», — отметил я.       — Рад слышать.       — А у тебя не очень, да? Ты какой-то расстроенный. И песню пел грустную, хотя я слов не поняла, но кажется, что она совсем не для тех, кому весело. Скорее, для тех, кто хочет притвориться...       Я попытался выколотить из своей безалаберной памяти, что же мне такое пелось. А, ну да, наслушался всякого, пока сидел в своём старом мире. И ведь вспомнилось! I`m so lonely, I`m Mr. Lonely — исполняется таким игрушечно-высоким голоском.       — Ты права, дружок. Айм соу лонли — это значит, что там про человека, которому одиноко.       — Так тебе одиноко? А я сначала подумала, неужели про сэра Лонли-Локли? Но ведь он не из тех, кому понравится, что его фамилию произносят неполностью.       Я прыснул в кулак. Стоило подумать о Шурфе, как грусть отступила. И здесь я понял, что всё, прикатились, конечная. Во сне и в реальности. И хватит уже ныть! Что делать, что делать... Начинать всё сначала! Симптомы ясны без дальнейших объяснений, доктора бессильны. Весна моего сердца наступила ради разнообразия осенью.       — Он совершенно не из таких, — подтвердил я. — А знаешь, что толку дома сидеть? Пойдём-ка мы с тобой съедим по мороженому. Всё равно тепло, даром, что осень на дворе.              — «Ледяные радости» или «Таинственное звёздное лакомство»? — поинтересовался я.       — Как-то «таинственное лакомство» звучит... — Базилио засомневалась. — Рисковать не хочется, а вдруг это ну очень сильно на любителя? Но в то же время интересно...       — Одну «Ледяную радость» и одно «Таинственное звёздное лакомство», — разрубил я этот гордиев узел. — Займёшь пока место?       — Конечно!       Я достал несколько монет и уже хотел было уйти, не забирая сдачи, но пожилой лоточник, расхаживающий по улице со своими сладостями, вдруг удивлённо воскликнул:       — Какие старые деньги!       Я присмотрелся: сторона с «орлом» переливалась фиолетово-розовым и изображала какой-то магический знак.       — Это же монеты Ордена Решёток и Зеркал, таких, наверно, всего пара сотен и осталось! Думал, никогда их уж не увижу.       Откуда у меня такое чудо? Надо же, совсем недавно вспоминал про «Убик», и на тебе — устаревшие деньги. В «Убике» ими, правда, пользоваться уже не получалось, но в Ехо всякие деньги любят, да и про эксцентричность сэра Макса осведомлены не первый год. Лишь бы только сходство и дальше не зашло, всё-таки это книга с несчастливым финалом. А так мне и самому в радость было поглазеть на диковинку.       Я присоединился к Базилио за уличным столиком.       Надо было для мороженщика другие монеты найти, а эти — оставить и показать Шурфу, запоздало дошло до меня. Ему бы понравилось.       Айм соу Лонли-Локли.              Шурф объявился только ближе к вечеру. Совесть не позволяла ему пускать дела на самотёк, даже если это был, образно выражаясь, Сотофо-тёк. А я за это время успел поваляться пластом, потом взбодриться, потом безуспешно попытаться себя отвлечь, потом снова загрустить, попинать стены, погрустить на крыше, побродить из угла в угол и даже побыть умным взрослым дяденькой, который задался вопросом «а надо ли тебе всё это?» Ответ взрослому дяденьке дал нормальный бестолковый я и таким образом достиг не то чтобы взаимопонимания с собой, но внутренней гармонии. Джазовой, разумеется. С септаккордами и нонаккордами, вольной интерпретацией правил и полной свободой в использовании диссонансов.       Иными словами, с того момента как я понял, что хочу попробовать что-то с этим Шурфом, прошло совсем немного растянутых в вечность часов до решения его об этом уведомить. Не посреди гостиной, конечно. Я предусмотрительно утащил Шурфа в кабинет. И как бы невзначай осведомился:       — Камры хочешь? Пироги, бутерброды, паштеты, мороженое, закуски горячие и холодные, кровь сэра Макса, сам сэр Макс многочасового томления.       Недоумение Шурфа виделось так явно, что это чуть скрасило мои тоску и нервозность. А ну как пошлёт куда подальше? Этот-то в меня не влюблялся. Секунд десять он действительно смотрел на меня так, будто выбирал не между вариантами ответа, а между диагностическими заклинаниями. Однако для начала он поинтересовался:       — Ты хорошо себя чувствуешь? Что случилось в Мохнатом Доме за время моего отсутствия? Всё-таки было ошибкой тебя оставлять.       Я решил, что отвечать по порядку было бы слишком долго. И абсолютно не интересно. Поэтому перешёл сразу к сути.       — Я тут кое-что понял. Безумно хочу в тебя влюбиться, сэр Шурф. Знаешь, до умопомрачения, до слёз, чтобы колени подгибались. Мне кажется, что это была бы лучшая влюблённость в жизни. Да и вообще, есть подозрение, что я тебе об этом уже задним числом рассказываю. Знаешь... Меня прямо в дрожь бросает. Такое чувство, что сейчас провалюсь куда-нибудь в другой Мир.       Я не сводил с Шурфа глаз. В конце концов, всё ради этих искр, ради его круглых глаз. Хотя меня так и тянуло отвести взгляд, уткнуться в пол! Понятия не имею, как мне хватило выдержки этого не сделать. Может, я слишком хотел видеть, какое у Шурфа выражение лица? А может, слишком ему доверял. И мне нужна была гарантия, что это доверие — в полной безопасности, что какая угодно в мире может твориться белиберда, а Шурф останется Шурфом. И ответит мне что-то такое. Своё.       На самом деле я в первый раз в этой жизни увидел, как Шурф покраснел. Громко сказано, конечно. Но уж так обстоят дела с этим феноменальным существом: если цвет его скул стал розовее настолько, что не только какой-нибудь Первый Придворный Мастер Распознавания Оттенков Под Микроскопом способен это уловить, но и у обычных человеческих людей возникают некие смутные подозрения — это уже смело можно называть покраснением.       Собственно, он тоже не сводил с меня глаз, сначала изумлённо-круглых, но почти сразу — сверхвнимательных, изучающих. И отреагировал только, когда я сказал про другой Мир.       — Макс, сядь и успокойся. — Он сделал шаг ко мне и положил руку на плечо. — И не переживай. Я в любом случае от тебя никуда не денусь. Но дыхание тебе лучше привести в порядок.       — И ты даже не поинтересуешься, не сбежал ли я из Приюта Безумных или кто меня заколдовал?       — В том, что тебя никто не заколдовал, я уже убедился. Ты просто начал влюбляться. И пока что можешь остановить этот процесс довольно легко.       Я всё-таки перевёл взгляд. Его вытянутая рука держала меня за плечо. Какие же у него длинные руки, Грешные Магистры... Моё сердце так неслось вскачь, что казалось, будто его ладонь должна это чувствовать даже в таком положении.       Ладно, что дальше?.. Шурф и сам был не так спокоен, как обычно. Может быть, и вовсе не спокоен. Возможно, его сердце тоже угрожало выскочить из груди? Я мучительно и сладостно балансировал на этом миге неизвестности и надежды.       — Этот процесс обязательно останавливать? — осведомился я.       Шурф ещё немного помолчал, терзая меня и себя ожиданием. Но он понимал, когда тянуть уже не следует. Его голос зазвучал далеко не так ровно и уверенно, как обычно.       — Нет. Каждый из вариантов предполагает хотя бы одно оптимальное развитие событий, поэтому всё зависит от твоего желания. Со своей стороны могу обещать, что приложу для этого все усилия, хотя странно слышать, что ты хочешь влюбиться в меня.       — Потому что ты мужчина?       — И поэтому тоже.       — Но для тебя нет ничего нового в отношениях с мужчиной?       — Для меня нет... — Шурф ответил с некоторой неуверенностью. Он надавил мне на плечо и всё-таки усадил, медленно, словно нехотя отвёл руку и остался стоять. — Но наши с тобой представления об отношениях сильно различаются.       — Различаются, но не зря же я столько времени в Ехо проболтался. Да и к тому же, я всего лишь хочу влюбиться. Ты не обязан предпринимать вообще ничего. Сам справлюсь, мальчик взрослый. И ложку умею в руке держать, и за любимых людей ничего не решать и не хотеть.       — Макс. — Он заглянул мне в глаза. — Ты весьма предусмотрительно печёшься о чужой свободе воли, но на всякий случай не забивай голову ерундой. Я же тебе не отказываю.       Вот и всё, прощай, миг неизвестности! Теперь я точно знал, что дальше всё будет хорошо. Не знаю как именно – но очень хорошо.       Глаза бы мои не смотрели на этого мистера Совершенство. Потому что невозможно же выдержать! На меня сверху вниз взирал Великий Магистр Ордена Семилистника в своём бело-голубом одеянии, которое лежало безупречными складками, под стать владельцу.       — Думаешь, я запаникую? — спросил я Шурфа. — Вполне может быть. Сам не знаю. Я ведь в самом деле никогда до тебя не влюблялся в мужчин.       — В таком случае прислушивайся к себе, — проговорил он негромко. — И делай то, ради чего имеет смысл что-то делать. Все люди влюбляются по-разному. Есть особая красота и в том, чтобы испытать чувства к тому, к кому никогда не притронешься, и в собственном сердце проживать их многократно ярче и острее тех, кто не ограничен лишь мыслями и фантазиями.       — Поразительный ты всё-таки человек. То есть если окажется, что я хочу быть с тобой рядом, как ты говоришь, не притрагиваясь?.. Просто наслаждаясь твоим обществом?       — Чем это кардинально отличается от того, что было между нами до сих пор?       — Значит, просто оставить всё как есть...       Для Макса-из-сна это звучало как полный бред. Но для Макса-теперешнего в его словах был смысл. Что самое обидное — в его словах всегда есть смысл. Он предлагал мне надёжность и безопасность.       — Я знаю стихи, которые тебе точно понравятся, — чуть улыбнулся Шурф, садясь со мной рядом, но всё же на привычном расстоянии.       В этом был весь он. Для него подобное само собой разумеется. Есть на свете такой сэр Макс, о котором нужно непременно заботиться. Поэтому он продолжит болтать со мной за обедом, советоваться по разным делам, в целом жить прежней жизнью — зная, что я в него влюблён и он может сделать со мной абсолютно всё. И я более чем уверен — хочет. Но он ограничится стихами (которые мне точно понравятся), милыми сувенирами, вечерними прогулками и беседами на крыше под звёздами. Он вообще примерно так провёл большую часть сознательной жизни. И слишком, на мой вкус, привык, что счастливым быть не обязан. А вот сэра Макса оберегать — обязан, значит, приложит все усилия для оптимального развития событий. Это же так естественно. Жертвовать чем-то ради меня. Такое он не стеснялся выделывать даже у меня во сне, и мне не понравилось. Слишком уж пророческая это материя — сны. Нет уж! Не устраивает меня такой порядок, когда Шурф со своими желаниями как-нибудь перетерпит, подышит и успокоится, а сэр Лонли-Локли осуществит должное безукоризненно и безупречно. Побудет идеальным, надёжным, в меру романтичным, а главное — безопасным возлюбленным для безумного Макса, которому приспичило. Никаких разрывов шаблона и культурных шоков. Может, Шурф даже кайфанёт в процессе от безупречности сэра Лонли-Локли.       Но я так не играю.       Хотя как я играю — это и для меня самого загадка... Ладно, там разберёмся. Поэтому я заявил:       — Ну нет. Подвиги духа — это прекрасно, но я собираюсь как минимум целоваться. А если не хочешь, заранее чем-нибудь меня заткни. Сориентируешься по ситуации. Пирог, там, всунешь, например.       Прикрыв глаза, Шурф взял меня за руки. Он долго, задумчиво, слышимо выдыхал, а я слушал это дыхание и ощущал, как его до невозможности сильные и аккуратные пальцы сжимают мои запястья. Его щёки снова покрылись лёгкой краской – я готов был смотреть на это бесконечно. Бесконечность хладнокровного и флегматичного Шурфа у меня в этой реальности и так была, и с бесшабашным Рыбником я успел свести знакомство, а этого, который думал о чём-то с закрытыми глазами и вдруг тихо втянул воздух через сжатые зубы – этого я снова видел впервые.       Я откинулся на стуле назад, покачнулся на двух задних ножках — и Шурф без лишней суеты потянул меня обратно. Конечно, он не дал бы мне упасть. Именно поэтому в его обществе можно падать, сколько заблагорассудится.       Улыбнувшись, я резко подался теперь уже вперёд — и он подставил руку мне под грудь, прежде чем я потерял равновесие.       — Ладно, — прошептал он, поднимаясь и заодно обнимая и поднимая меня. Это вышло у него с завидной лёгкостью, словно не взрослого балбеса таскал, а котёнка. Даже если котята здесь размером и напоминают сторожевых псов. — Падать-то зачем.       Я не могу передать, насколько это было красиво. Я любовался его движениями, непривычными интонациями его шёпота. В конце концов, Шурф создан специально для того, чтобы повергать в трепет лично меня.       — Я, знаешь ли, не собираюсь влюбляться в каких попало мужчин, — сообщил я ему. — Я придирчивый, экзамен на право обладания моим сердцем строже, чем отбор в ближнюю свиту шиншийского халифа. Пока прошёл всего один.       Шурф улыбнулся. Он держал меня аккуратно, некрепко, видимо, намеренно оставляя подчёркнутый простор действий. Я бы на его месте, может, тоже перестраховывался... Хотя нет. Я бы уже давно целовался. Будь перед Шурфом кто-то другой — он бы, может, тоже. А вместе мы замирали где-то на самой грани между острым желанием и действием.       — Сам подумай, в кого мне ещё влюбляться? — прошептал я. Почему-то говорить в полный голос казалось неправильным. — Одна моя девушка умотала на другой континент, вторая — вообще в иной мир, жену свою я подарил, а двух оставшихся выгнал на ночь глядя и заставил забыть, какого цвета мои штаны — ты же теперь ещё и должен свидетельствовать об этом всякому желающему. Даже мой собственный пес, и тот съехал от меня к другому.       То, что оба голубка вернулись обратно, я опустил.       Шурф ответил так же тихо, вроде бы шуткой, но так близко к моему уху, что значение имело уже не то, что он говорил, а как.       — И вправду, печальная история. Сюжет для поэмы эпохи вурдалаков Клакков.       – Вот видишь. А я сделал надёжный выбор... Но если серьезно, – тут я заговорил уже обычным голосом, – то надёжность – это хорошо, но такой пустяк на самом-то деле. Просто ты какой-то со всех сторон идеальный, куда ни кинь. Особенно после того, как взял курс на неидеальность, вот такой парадокс. Чем больше я о тебе думаю, тем больше, кхм, увлекаюсь. Только не рассказывай пока никому. Лиха беда начало, потом ещё сам буду клеиться к тебе на улицах, не будешь знать, куда деваться, но сейчас эта беда совсем еще не так лиха, а юна и впечатлительна.       — Я не собираюсь обсуждать твои планы на влюблённость ни с кем, кроме тебя, Макс, — пообещал Шурф. — Это явно не входит в список тех действий, которые стоит предпринять.       — Планы на влюблённость, да, — улыбнулся я. — Именно так оно и называется. Нужно быть серьезным и ответственным молодым человеком, не заводить влюблённость без планирования, посоветоваться с психологом, походить на курсы и всё такое. Но ты был бы не против, если бы мои эти планы взяли и мигрировали из мира идей в мир материи?       — Тебе не о чем беспокоиться. Я, как ты заметил, отличаюсь надёжностью.       Я прошептал многозначительно:       — И многими другими интересными качествами.       Шурф кивнул:       — Да, и многими другими интересными качествами.       — Сделай что-нибудь. — Я подобрался к нему так близко, что почти коснулся носом.       — Что или хотя бы для чего? — переспросил Шурф, не сводя с меня глаз.       — То, что меня очарует.       Он разжал руки, мягко выпустил меня из объятий и отошёл к окну. Нет, о том, чтобы при этом куда-то отходить, мы не договаривались, возмутился я. Но остановился, сделав полшага. Стоп.       Я у нас молодец, конечно, и лихой ветер, но с чего я взял, что этот Шурф на самом деле, искренне и самостоятельно, чего-то со мной хочет? Может, читать стихи и сидеть под звёздами — это предел его мечтаний? А может, и без стихов прекрасно обойдётся? Это же не сон, а реальный настоящий Шурф!       Я, само собой, помню, что у него всякое было, и со всякими. Но не значит же это, что ему так уж сдался именно я. Бог ты мой, да я даже не удосужился поинтересоваться, что у него с Хельной! А он уже исполнен намерения сделать мою влюблённость идеальной. Так может, я зря беспокоился о том, что он не собирается со мной даже целоваться? Может, нужно было — наоборот, о том, что собирается? Я ведь ещё и брякнул вслух, мол, подавайте мне лобызания килограммами! Ладно, в крайнем случае чмокнемся разок по-брежневски, должен же этот исторический деятель нанести хоть какую-то пользу обществу.       Я замер, спрятав руки за спиной.       Закатное солнце окрашивало комнату в нежные персиковые тона, хотя само полыхало, как перед апокалипсисом. «Вот будет иронично, — подумал я, — если вместе с ним закатятся и все мои едва проклюнувшиеся надежды. Тогда ещё посмотрим, чьи драматические эпизоды жизни покажутся стороннему наблюдателю комичными».       Шурф тем временем задумчиво прошёлся по комнате. Видимо, моя просьба его озадачила и вдохновила одновременно — как и любая мало-мальски творческая проблема, я полагаю. Интересно же найти ключик.       И вдруг, повернувшись к закату спиной, принялся неторопливо расстёгивать свою орденскую мантию.       «А-а-а, Шурф-Шурф-Шурф-Шурф-Шурф, дружище!» — запаниковал я — к счастью, мысленно. Нет, если уважаемому сэру хочется избавить себя от неудобств одежды — не мне ему препятствовать. Но если это делается, дабы очаровать сэра Макса, я начинаю слегка переживать. Не потому, что голый Шурф — пугающее зрелище. Как раз наоборот, я бы не отказался посмотреть. Потому и напрягся.       А Шурф невозмутимо вынимал незаметные крючки из петель, и между бортами мантии всё больше становилась видна белоснежная скаба. Наконец он аккуратно высвободил руки из рукавов и свернул мантию на подоконнике, идеально ровно — я уже пялился на него, наверное, открыв рот. Сказать или не сказать? Остановить или не надо? Он взрослый человек — да — но... А Шурф, чуть пригнувшись, снял тюрбан и положил поверх мантии. Тряхнул волосами, пригладил их ладонью. И, опершись на подоконник, улыбнулся мне.       Он остался в свободно свисающей скабе, и заходящее солнце очерчивало контуры его тела, проникало сквозь белоснежную ткань, подсвечивало приглаженные волосы. Стой он не у окна, а ближе к стене, я бы, может, разглядел через тонкую ткань его тело. Но так — видел только контур на фоне пылающего заката.       И это было... Слово «очаровать» теряло будничный затасканный смысл и возвращалось к истокам своего значения. На меня словно наложили чары. Я стоял и не мог пошевелиться теперь уже не от беспокойства, а от само по себе нахлынувшего на меня благоговения. Немало я видел в жизни невероятно красивых, прекрасных людей — один из них держит трактир прямо рядом с моим домом, даже далеко ходить не надо. И внешность их буквально поражает меня в самое сердце. Но здесь любой художник или, не при Шурфе будь помянут, поэт так бы впечатлился, что я бы ждал нового расцвета искусств уже завтра. Завтра – потому что как минимум одну ночь после такого нужно провести где-нибудь в трактире, напиваясь в хлам, чтобы как-то примириться с увиденным и заодно восстановить баланс отвратительного во вселенной.       — Судя по твоей реакции, я сделал всё правильно, — подытожил этот невероятный парень.       — Шурф... — Я рассмеялся, прижав кулак ко лбу. В моём смехе было что-то нервное.       — Насколько мне известно, умеренная интимность в подобных ситуациях способствует расположению.       — О чёрт. Прости, но теперь я точно втрескался в тебя по самые уши... Как у тебя это получается?       — Ты и сам в курсе, что я чувствителен к эстетике.       — Да... Не знаю, говорил я тебе или нет, но ты просто восхитительный.       — Представь, говорил. И я могу сказать тебе то же самое. Ты восхитителен, Макс.       — А то, особенно моя дырявая башка.       — По совпадению я как раз не одну дюжину лет тренировался удерживать в дырявых предметах то, что нужно там удержать.       — Да уж, моя башка — тот ещё предметец... Шурф, только пообещай мне одну вещь. Пожалуйста.       — Хм? Ладно.       — Нет, сначала послушай, а потом ладно, хорошо? Или не ладно, кто знает, может, я попросил бы у тебя устроить в Ордене кружок бальных танцев, и как бы ты тогда выкручивался?       — Если бы тебе непременно захотелось созерцать в Ордене Семилистника танцы послушников, это было бы только занимательно. Но обычно, как это ни парадоксально, в твою голову приходят идеи менее увлекательного рода. Либо неизмеримо более увлекательного, но тогда ты не просишь что-то пообещать.       Я усмехнулся.       — Ну да, эта тоже скучная. Но я её всё равно скажу. Шурф, постарайся, пожалуйста, не делать ничего такого, чего бы тебе не хотелось, хорошо? Изо всех сил постарайся. И я тоже... буду стараться.       — Макс, — его пронизанный светом силуэт отделился от окна, и вскоре Шурф остановился напротив меня, скрестив руки. — Ты слишком напрягаешься. Расслабься. Влюблённость — это радость.       Радость, ага. Но далеко не всегда – счастье.       — Но...       — Я в тебя не влюблён. Пока что. Я люблю тебя, защищаю тебя, восхищаюсь тобой, с недавних пор желаю тебя и очень скоро влюблюсь. Не потому что ты Вершитель, а потому что хорошо знаю, что получается из такой смеси переживаний. Особенно если мне не обязательно сдерживаться.       Выдохнув, я упал лбом на его плечо. Через непривычно тонкую ткань скабы чувствовалось тепло его тела. Хотя с моими горячими щеками сейчас ничто не могло конкурировать. Всё-таки он сказал, что хочет меня.       — Ладно. Ты прав. Будем считать, теперь мы знаем, зачем тебе было тратить время в Ордене Дырявой Чаши. Всё это было подготовкой к встрече с Максом Дырявая Голова.       Шурф ухмыльнулся, обнимая меня:       — Вся моя жизнь была подготовкой к встрече с сэром Максом Острое Словцо, и оглядываясь назад, я понимаю, что готовился из рук вон плохо. Разве что целоваться со мной, говорят, приятно.       — Ну хоть на что-то ты сгодишься, — пошутил я, и голос мой дрожал.       Меня в самом деле едва ли не колотило. Почему-то близость Шурфа вывернула меня наизнанку, вытряхнула всю душу — и ведь не в первый же раз влюбляюсь! Сон не врал, это полный конец обеда!       Я протянул руку и остановил возле его плеча. Чего я стеснялся, почему не решался дотронуться? Мы же вроде всё выяснили! Но одно дело – бессильно упасть на чьё-то плечо лбом, а другое – взять и ответственно потрогать. Его. Настоящего и реального. Сердце грохотало оглушительно. Я выдохнул, и вместе с этим у меня вырвался сдавленный стон.       — С тобой будет нескучно, да, Макс? — Шурф перехватил мою руку и прижал к своему лицу.       И тут я растаял окончательно и бесповоротно. Всё, Макса как мыслящего субъекта больше не стало. Потому что нежного сэра Шурфа я тоже ещё не видел. А когда увидел — понял, что пропала моя несчастная душонка.       А он, как будто было мало, чуть повернул голову, коснулся моей ладони губами и потянулся к моему лицу.       «Сэр Макс из Ехо умер очень глупо — от счастья», — мелькнуло у меня в мыслях.       Поддерживая меня за спину, он прижался к моим губам. И долго, мучительно медленно меня целовал, и ему каким-то образом удавалось сделать так, что я не погнал вперёд на полной скорости, а следовал за его ритмом. Странно, мне когда-то казалось, что я вполне себе представлял, что значит удовольствие. Забудьте. У меня в паху пылал такой пожар, что я разом понял всех тех несчастных, что из-за страсти убивают и умирают. Одежда меня злила и одновременно волновала. И нереально заводило то, что я видел Шурфа без тюрбана и без мантии, но всё ещё не раздетым, и что он целовал меня, и как его руки сжимали и обнимали. Он действовал неспешно, уверенно, опытно и откуда-то знал моё тело лучше, чем я сам. Даже такой чурбан, как я, плавился от ощущений — боюсь даже представить, что творилось в его собственной голове.       Шурф проник языком в мой рот и неспешно, плавно, глядя мне в глаза гладил мой язык своим. Он прижимал меня к себе, держал мой затылок и слизывал мою слюну, и я не мог выбросить из головы, что подобных поцелуев у меня раньше не было, что это странно; и одновременно — из-за его взгляда я сгорал от нетерпения, и ещё вдруг предельно ясно понял, что секс здесь — совсем не то же самое, к чему я привык. Удивительно, что осознание пришло только сейчас. Дюжина лет за плечами.       — О чёрт! — Я неожиданно для него подскочил как ужаленный. — Шурф, у меня ядовитая слюна!       Не то чтобы до сей роковой встречи я ни с кем не целовался. Просто, повторяю, никто не делал того, что творил Шурф, и паника забежала вперёд всего остального меня. Но потом остальной я догнал и дал панике по башке.       А Шурф отстранился ровно настолько, чтобы я не задел его подбородком.       — Если ты забыл, то напомню, что, к твоему счастью, большинство ядов на меня не действуют.       Ну конечно. Стал бы он со мной целоваться, если бы не подумал об этом заранее!       Тут он продолжил, и я выбросил всё из головы.       Говорю же. Исключительно надёжный. И ещё очень много интересных качеств.