Букирабуки

— Что такое «Убик»? — спросил Джо.       Рансайтер не ответил.       — Этого ты тоже не знаешь, — сказал Джо. — Не знаешь, что это такое, не знаешь, как он действует. Ты не знаешь даже, откуда он берется.       После мучительно долгой паузы Рансайтер сказал:       — Ты прав, Джо. Абсолютно прав.       Ф. К. Дик, Убик              — Ты сегодня спишь не один! — не поздоровавшись, сказала Меламори. — Оказывается, когда встречаешься во сне, можно учуять чужое физическое присутствие. Вот интересно, с кем?       — С одной шиншийской принцессой, — честно сказал я. — И еще, возможно, с сэром Шурфом. Макс Фрай. Мертвый ноль

             — Всё же моя судьба как-то подозрительно любит закономерности. Все интересные вещи, например, случаются именно осенью, я не перестаю в этом убеждаться.       Это Шурф изрёк, когда мы проснулись в одной постели. Событие, действительно достойное упоминания. Не поэмы эпохи завоеваний, конечно, но вполне себе довольной улыбки. Мы заснули вместе, обнявшись, и вместе встретили утро. Ну так и быть, признаюсь, что в разное время. Первым на встречу с ним явился Шурф, а я оттягивал её, сколько мог. В моём исполнении утро походило хорошо если на полдень. Ну и что?       Шурф читал в постели, дожидался, когда я соизволю явить миру свой светлый лик.       — Интересная вещь — это то, что я в тебя влюбился, а ты собираешься в ближайшем времени отплатить мне той же монетой? — полюбопытствовал я.       — Какие ещё варианты приходят тебе в голову?       — Ну например, взрывающийся предмет из другого мира.       — М-да, тоже нечто достойное внимания. — Шурф слегка помрачнел. — Надо будет им на досуге заняться. Но справедливости ради отмечу, что столкновение с опасностью, особенно с твоим участием, всё же многократно привычнее романа, опять же, особенно с твоим участием.       На самом деле я испытывал полную с Шурфом солидарность: руки так и чесались добраться до этого загадочного букирабуки. Хорошо бы упомянутый досуг случился поскорее. Но! Не раньше, чем я выступлю с номером «Доброе утро, а вот и я». Исполнять лучше, кстати, дуэтом. Это только с виду номер сольный.       Шурф лежал тут в ночной рубашке, то есть широкой мягкой скабе — местной, доставшейся мне вместе с домом, одним из многочисленных бонусов. И я в здешнем аналоге трусов. Не то чтобы пижамы обрели в моём лице непримиримого врага, хоть я и в самом деле их не люблю. Но если есть возможность залезть к Шурфу в постель почти без одежды, я не собираюсь её упускать. Вот вчера не упустил: очко в мою пользу.       Удивительно, на самом деле, как влюблённость меняет желание быть рядом. Вроде само по себе желание наличествовало и прежде. Но, как в анекдоте, есть нюанс.       Я провёл кончиком носа по щеке Шурфа, и он, быстро отложив книгу, обнял меня и дотронулся до губ. Это не было поцелуем, он просто касался меня и дразняще отстранялся, когда я пытался углубить наш контакт.       — Медлительный ты погонщик нелепых куфагов в неблаговонной бесплодной степи, — пожаловался я. — И злодей, каких мало.       — Неплохой образец выражения неодобрения в стиле свиты шиншийского халифа, — оценил Шурф. — Не переживай, до поцелуев мы обязательно доберёмся. Но, знаешь, в данную минуту медлительный погонщик желает знать, почему ты решил влюбиться. Я думал об этом, пока ты спал, но, как ты понимаешь, вопрос — это один из базовых вариантов.       Ох, лучше бы он желал знать, где фазан сидит ну или, там, на крайняк, в чём смысл жизни. Больше шансов на внятный ответ. Вот что я ему мог сообщить? Разве что про сон. Но это пока оставалось для меня слишком личным. Нет, потом, конечно, всё радостно растреплю, но сейчас будто ещё сохранилась какая-то интимность между мной и тем, другим Шурфом.       Я пожал плечами, на что получил пояснение:       — Этот вопрос я задаю, чтобы составить для себя представление о том, чего ты ждёшь и желаешь.       Улыбнувшись, я предположил:       — Эм, тебя?       — Очень приятно слышать. Но чего именно? Я отличаюсь самоволием и, готов согласиться, упёртостью, но уж точно не собираюсь диктовать, каким должен получиться твой опыт, и ещё меньше хотел бы его испортить.       — Не знаю. Я вообще примитивно устроенное существо. Быть с тобой почаще, обниматься, целоваться, заниматься любовью, делать вместе что-то увлекательное. Больше всего мне хочется, чтобы тебе тоже было со мной хорошо.       Шурф обезоруживающе улыбнулся. Счастье вообще его преображает. Я убеждался в этом на Тёмной Стороне, в своём сне, в своём прошлом, во время наших прогулок к Франку — да-да, эту неподдельную, неожиданно широкую улыбку я вижу далеко не впервые.       — Об этом можешь не переживать. Наши желания удачно совпадают. Хотя я как будто не до конца могу поверить, что со мной действительно происходит именно то, что происходит. В последнее время я стал привыкать к удивительному сочетанию Истинной магии, личного могущества и приятного времяпровождения, но даже предположить бы не смог, что к этому присоединится романтическая связь с тобой. Ты в очередной раз поставил мои представления с ног на голову.       На такое признание мне было ответить нечем. Точнее, словами — нечем. Но я обхватил его за шею и всё-таки поцеловал. Вот так. Не уползти этому погонщику от моих излияний нежности вместе со всеми своими куфагами. А потом я добавил вслух:       — Может, это всё и вправду твой дар. Вот библиотеку Иафаха ты полюбил, и она стала твоей. А я чем хуже? Имею же я право, я вам не какая-нибудь тварь дрожащая, побыть ковриком у ног настолько великого магистра.       — Каким ещё ковриком? — простонал Шурф. — Ты меня с ума сведёшь.       С этими словами он опёрся на руку и навис надо мной, видимо, для пущей выразительности, и так получилось, что я теперь лежал под ним и взирал на него снизу вверх.       И это меня как-то очень недвусмысленно воодушевляло. Особенно с учётом того, что одежды на мне практически не было. Его ночная рубашка касалась моих бёдер, да собственно, и не только их. У меня вырвался смешок, подозреваю, самую малость истерический. Не от паники или чего-то такого. Просто я взмыл на самый пик, оказался на волне бурлящих эмоций — а каких именно, и сам разобрать не мог.       Главное, что Шурф моё выражение лица, кажется, оценил по достоинству. Он разглядывал меня. Как я на него смотрел, как устроил поудобнее плечо, как поднималась и опускалась моя грудь, как я втянул живот, когда его щекотнуло краем скабы, и, закономерным образом — как мой организм восторгался его присутствием в моей постели. В ходе всего этого исследования он поднимал глаза, как бы сверялся с моим взглядом, поддразнивал то улыбкой, то прищуром.       Видеть его без тюрбана было непривычно (хотя в то же время уже привычно). Представьте, что ваш лучший друг — очкарик вдруг сделал операцию на глаза. Не то чтобы вы никогда прежде не видели его без очков, а я никогда прежде — Шурфа с непокрытой головой. Но есть же какая-то такая неожиданная беззащитность. За то время, что мы были знакомы, тюрбан стал частью его образа. И вдруг обнаруживается, что у сэра Лонли-Локли на постоянной основе имеется, вот это новость, какая-то причёска! Из тех, что в Ехо считаются скорее неустаревающей классикой, чем подлинным писком моды. Настоящие человеческие волосы, некогда с проседью, а после одной прогулки по Шамхуму — обычные тёмно-русые.       И, повторюсь, одновременно с этим простоволосый Шурф был мне уже привычен. Я видел его таким несколько дюжин дней. Ну и что с того, что во сне?       И, кстати, вот что интересно. Во сне волосы у него были длиннее.       — Ты рано встал, — констатировал я.       В моём-то понимании даже я рано встал.       — Не слишком, — качнул головой Шурф. — Хотя и не отказался бы поспать чуть дольше. Вроде бы мой вчерашний день растянулся всего на двое суток, но я как будто до сих пор не до конца отдохнул.       — Какой тогда смысл был просыпаться?       Шурф не ответил, но многозначительно улыбнулся, и я сразу понял, в чём заключался смысл. И заулыбался, должно быть, совсем уж до ушей, потому что если лежать и читать рядом с моей спящей персоной — это для Шурфа смысл, то даже не знаю, чего ещё хотеть.       Вру, конечно. Хотеть много чего остаётся. Мы даже целоваться толком не начали. А я всё ещё ощущал вполне отчётливое желание, не слишком нетипичное для меня в то время суток, что организм считает утром.       — А ты как себя чувствуешь? — поинтересовался вдруг Шурф.       — Ты знаешь, я вообще не люблю просыпаться, — поморщился я. — Ничего, дай мне пару часов смириться с необходимостью бодрствовать и прочими несправедливостями мироздания — и буду как новенький. Вот сегодня оно того точно стоит.       — Иногда мне становится интересно, как сложилась бы твоя судьба, попади ты не в Ехо, а в Тулан, — заметил Шурф. — Однако не подумай, будто этот интерес серьёзен. Меня более чем устраивает твоё присутствие в столице. Оно меня подстёгивает, успокаивает и воодушевляет одновременно.       — В Тулане я бы первым делом увидел во сне Ехо, а как всё было дальше — не мне тебя просвещать, — махнул я рукой. — А формулировка, знаешь, что надо. Подстёгивает, успокаивает и воодушевляет... Да, это ты со мной и творишь, вполне подходит.       — Рад слышать, — сообщил Шурф. И снова перевёл взгляд ниже: — И видеть, пожалуй, тоже.       Я засмеялся:       — Упс, прости! Ничего не могу поделать.       — На самом деле можешь, — оживился Шурф. — Если ты вспомнишь то, что я рассказывал тебе про регулирование долготы и ритмичности дыхания... — Но поскольку он снова смотрел мне в глаза и видел моё выражение лица, то тут себя и остановил. — Впрочем, извини. Я сморозил глупость.       — Нет, реши какой-нибудь конец света наступить прямо сейчас — я бы даже воспользовался твоим предложением, — отметил я справедливости ради. — Или нет. Если меня хорошенько напугать, то дыхательная гимнастика уже необязательна. С другой стороны, если напугать не слишком, а просто воззвать к голосу разума... В общем, это должен быть довольно специфический конец света, Шурф.       — Меня особенно умиляет, как непринуждённо ты с фразой «конец света» используешь определение «какой-нибудь». Один конец света впечатляет тебя уже недостаточно. Я имею счастье внимать твоим рассуждениям о различных его вариантах. Потому что самого факта свершения конца света уже недостаточно, чтобы избавить тебя от возбуждения, требуется ещё и особая степень устрашения. Однако мне льстит, что конкуренцию нашему времяпровождению составляют события такого масштаба.       — Прямо сейчас, — оповестил я, — ты не отвлечёшь меня даже «Обжорой Бунбой». — И задумался. По всему выходило, что не преувеличил — правда, и есть хотелось не слишком. Вот разве что посмотреть, что там с этим грешным букирабуки... Но всё равно потом. — И вообще, раз уж у тебя дни свободы от забот, предлагаю хотя бы один провести вместе под одеялом.       И я взял и натянул одеяло на нас обоих. Прямо с головой.       И тут же растерянно замер. Потому что к такому вторжению красоты в наше так называемое утро как-то не подготовился. Одеяло было тонким и белым, а дневной свет — ярким, а Шурф всё ещё опирался на руки прямо надо мной. Странно, но если смотреть на одеяло снаружи, оно кажется обычной тряпкой. Но стоит под него залезть, и сразу видишь, как насквозь проходит свет и творит из моего друга какое-то неземное существо. И с этим волшебством я оказался вместе в тесном, закрытом и полупрозрачном пространстве. Как будто в непрочном, хрупком убежище. Хотя вместе с Шурфом даже оно становилось надёжным.       — Это предложение или просто очаровательный жест? — тихо полюбопытствовал Шурф.       Я не мог оторвать от него глаз.       — Более чем уверен, дружище, что это предложение, — отозвался я шёпотом.       — Нам придётся прерваться на встречу с Джуффином, — сказал он вопросительно.       — Ни за что. — Знаю я эту ловушку. Стоит только нос из дома показать, как потом до глубокой ночи не вернёшься, и хорошо если следовать она будет хотя бы за тем же самым днём. — Я пошлю ему Зов. Встретимся попозже.       Может быть, мне просто не слишком-то хотелось видеть Джуффина. Как и вчера, даже если просто представить его лицо, на меня тут же наползала неохота.       Шурф погладил мою щёку тыльной стороной ладони:       — Что с тобой творится, Макс?       — Да тут такие новости, даже не знаю, как тебе рассказать. Влюбился вот тут на днях, — улыбнулся я.       Он ответил ласково и в то же время менторски:       — Влюбился ты не на днях, а только в предыдущий день своего бодрствования, не думай, что я не заметил бы такой перемены, случись она раньше. А уже сегодня ты не желаешь от меня отрываться, не смущаешься, находясь рядом со мной без одежды, что для коренного уандукца было бы типично, а для тебя, по моим наблюдениям, как раз не слишком. И если ты ещё не заметил, то тебе хочется заняться со мной любовью.       — Да нет, это даже я сумел заметить, — успокоил его я. — Ты, конечно, прав, я вообще не из суетливых и мелочи меня не волнуют. Вспомнил, какой на дворе год — уже хорошо! Кто понял жизнь, на пустяки не разменивается. Но тут, гляди ж ты, заметил.       И всё равно рассказывать про сон мне казалось преждевременным и бесцеремонным. Но и Шурфа можно понять. Он-то не встречался со мной последние пару месяцев, как я с ним.       — Как раз мелочи тебя обычно и волнуют. — Этот доброжелательный парень не пренебрёг возможностью развенчать мою новорождённую иллюзию. — И пустяки — твоя любимая разменная монета. Хотя если ты помнишь, какой на дворе год, это действительно уже хорошо.       Я усмехнулся.       — Давай договоримся, что я тебе кое-что объясню, приятель, просто немного погодя. А пока я вот просто такой. Внезапный, как плевок куфага.       Несколько секунд Шурф глядел на меня изучающе.       — Ладно. Тогда я в свою очередь скажу тебе кое-что прямо сейчас и больше не буду нарушать романтическую атмосферу.       Я вздохнул.       — Ну так и быть. Валяй.       — Прошу тебя, отнесись к этому серьёзно. Меньше всего я хочу в один прекрасный момент обнаружить, что не могу тебя отыскать. Поэтому если ты решишь, что роль любовника больше не для тебя, то не исчезай, пожалуйста. Просто скажи. Со мной, как ты знаешь, не так уж и сложно договориться.       Я со вздохом откинулся на подушку и закрыл глаза, хотя по-хорошему лишать функционирования надо было уши. Но я слишком ответственно отношусь к желаниям Шурфа. По крайней мере, когда мне их высказали вот только что. Так что пришлось собрать в кулак волю и серьёзность. И крепко обмотать поверх той верёвкой, что в очередной раз свил из меня этот пройдоха.       А Шурф добавил:       — Быть твоим другом тоже весьма увлекательно. В какой-то степени я даже могу назвать это уже привычным мне смыслом жизни. Поэтому...       — Не беспокойся, — перебил я. — Всё я тебе скажу, если будет надо, не считаешь же ты в самом деле, что какой-то там исчезнувшей влюблённости оказалось бы достаточно, чтобы от всего остального тебя сбежать? Даже не представляю, насколько плохо надо для этого целоваться... Тебе уже в любом случае не грозит. Даже если ты прямо с этого момента начнешь прилагать усилия, чтобы убедить меня в своей некомпетентности, всё будет засчитано исключительно за жалкое притворство, так и знай... Я тебя понял, друг. Но больше со мной, пожалуйста, об этом не говори. Потерпи немного, я просто не могу... Не сейчас. Если только... сам не захочешь сбежать, — немного неловко закончил я.       — Боюсь, как раз подобное тебе не грозит. Чего я точно не хочу, так это сбегать от тебя. Особенно сейчас. Спасибо, Макс. Я не буду поднимать эту тему без необходимости.       — Вот и отлично.       Я обнял Шурфа и с облегчением прижался к его крепкой груди. Странно. Даже после того сна мне казалось не до конца привычным обнимать кого-то, не просто далёкого от женской хрупкости и изящности, а в два раза шире меня в плечах. И при всём этом мне хотелось быть с Шурфом нежным, как с девушкой. Отдельно прекрасно в этом желании, конечно, что поцеловать его ручку — это как чмокнуть небольшой зонтик.       Я не сдержал смешка, но, ничего не объясняя, взял его за руку и поцеловал. Кстати, пальцы у него длинные и какие-то породистые, что ли, с вытянутыми, очень аккуратными ногтями, отчётливыми, но не узловатыми фалангами, и разгибаются они ровно, словно по линейке — не то что с моими суставами, которые несложно при желании прогнуть в обратную сторону.       — И чем же мы займёмся, если останемся дома? — осведомился Шурф, поглаживая мои губы.       — Как насчёт любовью? — изогнул я бровь.       И мысленно сам же себя обломал: ага, держи карман шире. Сначала мы хорошенько промаринуемся не менее трёх-четырёх дюжин дней. Потом, возможно, подключим ещё какую-нибудь кулинарную процедуру. Собственно, я и предлагал-то не всерьёз, скорее, чтобы отплатить ему за поддразнивания.       Но Шурф после долгого раздумья внезапно объявил:       — Если хочешь.       — В смысле? Правда? — не поверил я.       — Правда, — подтвердил он. — Если ты этого действительно хочешь. Если это была шутка, основанная на использовании невыполнимого вызова, то нет.       Я покачал головой, не отрываясь от его глаз.       — Да нет уж. Никаких шуток...       — Уверен?       Вместо ответа я перехватил его палец губами и всосал. И Шурф, прикрыв глаза, протяжно выдохнул и медленно распрямил колени, то есть фактически уложил свои ноги прямо поверх моих. И я как-то явственно ощутил, что под ночной скабой он тоже был почти голый. По крайней мере, ничто не помешало ему прижаться своим пахом к моему. И заставить меня буквально выгнуться от возбуждения.       — Я понял, ты настроен решительно, — проговорил Шурф, не открывая глаз. — В таком случае я ещё раз спущусь в подвал. Ты со мной?       Ещё раз спущусь — разве это не чудесно? Насколько я успел узнать этого человека-амфибию, первое же, что он сделал после пробуждения — отправился в ванную. Надо признать, подобная роскошь выпадает на его долю не всякий раз. Порой он просто караулит спящего меня, не отходя ни на шаг, пока я не соизволю наконец присоединиться к бодрствующим. Но уж если никакие злостные эксплуататоры не требуют его неотрывного внимания, он направляется прямиком туда, куда ведёт его зов сердца. И поскольку является одной из самых востребованных фигур в Соединённом Королевстве, обычно покидает это сладостное место — ванную — значительно раньше, чем хотелось бы. Потому что для сэра Шурфа ничего нет на свете прекраснее воды. Желательно морской, конечно, но что уж тут, можно смириться и с речной. Собственно, я даже горжусь и самую каплю стыжусь, что как только Шурф услышал про отпуск, он не удрал немедленно на какой-нибудь ташерский пляж, а выбрал мою скромную компанию. Вот это действительно конкуренция так конкуренция, не то что с жалким концом света.       Иными словами, можно было даже не сомневаться, что этот чистюля в конце концов предпочтёт какие-то там глупые подушки и одеяла лишней возможности поплескаться в бассейне для омовения. Ну как поплескаться. С активностью каменной статуи, если отдать дань действительности. Впрочем, видал я на своём веку статуи и более подвижные, чем Шурф на дне бассейна. А если нет, то ещё наверняка увижу. Не строю себе иллюзий о том месте, где живу.       — Шутишь! Конечно, я с тобой.       И я обнял его и сделал шаг в подвал. Вот так вот без лишних слов. Даже столь полезных, как «на старт, внимание, Тёмным Путём марш».       А Шурф как не растерялся, а взял, огляделся и заклинанием запер дверь.       — Я, само собой, понимаю твоё стремление экономить время и не сталкиваться с домочадцами в некоторые моменты своей жизни, но сейчас ты рисковал достичь прямо противоположного результата.       — Ну, если бы я его достиг, мы бы просто шагнули обратно. Но справедливости ради, собак, кошек или ветер нечасто встретишь в подвале.       — Твоя правда, — улыбнулся Шурф. — Просто имей в виду, что я не нахожу удовольствия в возможности предстать перед кем-то из твоих домашних в подобном виде. И вообще круг лиц, с которыми я с комфортом могу общаться без мантии или лоохи, чрезвычайно ограничен.       — Извини, приятель, — пробормотал я без раскаяния, да и, по большому счёту, почти без всяких разумных мыслей. Просто одновременно со своим монологом Шурф расстегнул ночную рубашку и сложил на тумбе.       Шурф вообще выглядит, как какой-нибудь древнегреческий бог, тем более без одежды. Подозреваю, что при его любви к морю — как Посейдон. Хотя, может, и Аполлон, стихи он тоже не дурак почитать. Или уж Дионис, при его-то отношениях с вином и, главное, чашами? В общем, Шурф сложен, как древнегреческий бог, и сложен, как всё хитросплетение участников пантеона, вот такой каламбур.       — А ты засмотрелся, Макс, — отметил он с улыбкой.       — Есть на что, — не стал скрывать я. Для Шурфа мне вообще комплиментов не жалко. В честь этого могучего колдуна я готов сложить хоть целую оду — разве что подобная жестокость претит моей нежной натуре. Всё-таки отказаться от чтения оды моего авторства Шурф бы вряд ли себя уговорил, а причинить ему столько страданий за здорово живёшь — это надо вообще совести не иметь.       Он тоже смотрел на меня, любуясь, и от этого мне захотелось... прикрыться. Не то чтобы взгляд Шурфа меня именно что смущал. Пусть созерцает, сколько влезет, он ещё и не такое повидал, что уж там. Но смотреть — это одно, а вот получать эстетическое удовольствие, что он, судя по всему, и делал — уже другое. В своей довольно хилой тушке я поводов для восхищения не находил. И если я могу произвести на кого-то впечатление — то заслуга не телесной красоты. До культуристов мне, прямо скажем, далеко. А вот Шурф, который известен тем, что держит в постоянной дисциплине свой разум, даст фору и многим приверженцам дисциплины тела. И так на меня смотреть, когда ты — Шурф, это в чём-то даже нелепо. Я бы сказал вообще, против истины, но тут уж ему виднее. Пока он оставался в рубашке, разница между нами тоже была, конечно, вполне очевидна, но хотя бы не так бросалась в глаза.       — А вот ты что во мне нашёл, это тайна за семью печатями, — качнул я головой.       — Твой внешний вид весьма гармонично дополняет тот гипнотический хаос, который составляет твою суть и обращает на себя внимание быстрее и надёжнее, чем любая внешность.       Шурф рассматривал меня и вправду с видом ценителя. Или, может, критика.       — Ну да, выгляжу я довольно нелепо, — усмехнулся я. — Зато твоя судьба — это сборник гротескных анекдотов, так что мы друг друга стоим, сладкая парочка, гусь да гагарочка. Нас породило одно и то же чувство комического, если где-то среди Миров обитает такое чувство как самостоятельное существо.       — В каком-то смысле из нас действительно выходит занятная пара, — кивнул Шурф. — Я имею в виду, требуется человек, настолько чувствительный к стройности и порядку, как я, чтобы оценить, до какой степени неупорядочен ты. Кстати, про гагарочек я от тебя ещё не слышал.       Я усмехнулся.       — Вот смотрю я на тебя и понимаю, чего этому Миру не хватает. Незримая библиотека есть, королевская есть, библиотека Ордена есть, а морской нету.       Шурф взглянул на меня так, что я вдруг осознал, каким на самом деле это было печальным упущением. Вот вроде бы всё в Мире хорошо, и магия такая прекрасная, и природа умиротворяет, даже мятежные магистры больше не норовят откусить друг другу голову. Вот только морской библиотеки нет.       — Да я тебе энциклопедию птиц достану. Если хочешь, прямо сейчас, — вздохнул я.       Поискав, куда бы засунуть руку, я обнаружил, что единственным подходящим предметом была рубашка Шурфа, сложенная на тумбе. Он, разумеется, останавливать меня не стал, а я представил большую, подробную, красиво ламинированную и хорошо иллюстрированную «Birds of Britain and Europe» — лучшее издание на птичью тему мне неизвестно.       Тут мне, однако, подумалось, что если из Щели я вытащу очередную несусветную гниль, Шурф мне за это спасибо не скажет. А с другой стороны, ничего катастрофического, приволоку ему из шкафа какую-нибудь другую тряпку.       — Не беспокойся, пятно на чужой одежде я как-нибудь переживу. — Шурф как будто прочитал мои мысли. Хотя, подозреваю, ему это было необязательно.       — Хорошо.       Рука нащупала что-то твёрдое и прямоугольное — уже успех. Однако лишь проведя по коркам, я уже знал, что достал не то, что загадывал. В тканевом переплёте «Птиц Британии» не выпускали, как и вообще почти никакие современные книги. Это оказалось огромное старое издание в зеленоватой обложке: «GREAT ENCYCLOPEDIA OF ANIMAL PLANET EARTH». В качестве иллюстрации там действительно помещалась пара птиц: очень красивая натуралистичная чёрно-белая гравюра. Шестидесятый год.       — Ну что ж. Про гагар тут наверняка есть.       Я протянул добытое Шурфу, но он пошёл на подвиг: лишь бегло пролистал жёлтые от старости страницы с чёрно-белыми рисунками, задержал сожалеющий взгляд на двух-трёх разворотах и уложил книгу поверх ночнушки, предварительно поправив уголок самой ночнушки.       — Можно расценить это как постепенное возвращение твоих способностей? — предположил он.       Я пожал плечами. Надо было рассказать, что книгу я загадывал другую. Но на меня нахлынула усталость, и я в лёгкой апатии сполз в ближайший бассейн, не рассуждая, какой он там по порядку, первый или пятнадцатый. Температура оказалась такая, что воды словно не было вообще. И не тёплая, и не холодная.       Меня поддержала твёрдая рука. Сначала одна, потом вторая. Я закрыл глаза, откидываясь назад. Не на бортик, а на широкое плечо, потому что Шурф уже стоял сзади. Обхватив меня поперёк живота и таким образом прижав к себе, он устроился у борта. Был бы один — улёгся бы, наверное, на дне. А тут создаёт для меня удобства.       Я улыбнулся. Мысли о Шурфе вообще поднимали мне настроение, а уж тем более его присутствие в непосредственной близости. Я сидел на его колене, и вода чуть подталкивала меня вверх. На мне всё ещё осталось бельё. Это понятно, я не видел особых препятствий и к тому, чтобы в усталом состоянии залезть в воду хоть в полном придворном костюме. Но Шурф тоже не разделся до конца.       Не оглядываясь, я протянул руку к его лицу и наткнулся на его лоб раньше, чем ожидал: он потянулся навстречу моей ладони.       — Я надеюсь, ты уже не ощущаешь себя моим папочкой? — усмехнулся я.       И по какой-то, видимо, новой дурной традиции Шурф вместо ответа устроил сеанс совсем не успокоительного молчания.       — Потому что если да, — с подозрением уточнил я, — то лучше нам эту лавочку свернуть. Не все йогурты, в смысле, древнегреческие традиции одинаково полезны.       Шурф ответил с раздумчивостью:       — Хотелось бы ответить, что нет. Слишком через многое мы вместе прошли, и я сам порой поступал не ответственнее твоего. Но как бы я ни убеждал себя в обратном, меня на самом деле в некоторой степени смущает твой юный возраст. С другой стороны, само то, что ты задаёшься подобным вопросом... Как бы там ни было, — выдохнул он, — я могу считать это приобщением к ремеслу проводников в мир любви. Хотя, если уж быть до конца откровенным, в хороших семьях так рано знакомить подростков с любовным искусством считается дурным тоном. Впрочем, я привык, что с тобой постоянно приходится ходить по самой грани. Ещё чуть-чуть — и мне не хватило бы знахарских навыков... В самом деле, Макс, лишь по какому-то невероятному совпадению я не так давно попросил Джуффина меня подтянуть, когда стало освобождаться время. Или ещё чуть-чуть — и я бы сказал тебе, что твоя влюбленность мне весьма льстит, но вернемся к этому вопросу мы лет через сто, вернее, никогда, потому что твои прихоти не отличаются долговечностью. Кроме всего прочего меня остановило понимание, что и через сотню лет ты едва ли изменишься.       Я усмехнулся:       — Ничего себе расклад! А мои отношения с Меламори и Теххи ты по другому невероятному совпадению не пропустил?       — Не пропустил. Ещё в твой первый год в Ехо я пришёл к выводу, что леди Меламори сама вправе определять, где кончается её чувство безответственности.       Я с удивлением убрал руку и обернулся:       — Вот это ты загнул, приятель.       А всё-таки этот Шурф существенно так отличался от того, из сна. Я, само собой, лицо, хорошо осведомлённое о его манере выкинуть фортель перед офигевающим собеседником, потом догнать, взять за пуговицу и выкинуть ещё один, чтобы жизнь мёдом не казалась. Что лично меня чаще всего более чем устраивает, потому что страстью к мёду я так и не проникся, так что плохой из меня царь кочевников, даже бывший. Но тут и меня пробрало.       Я сполз с его колена и уселся на дне, прижимая колени к груди. И уставился в дальний угол. Всё вдруг наполнилось тоской. Мне хотелось вцепиться Шурфу в плечи и трясти: ну как же так! Ты же сам признался, что испытываешь ко мне что-то!       От того, чтобы поддаться порыву, меня останавливало только абсолютное, непрошибаемое понимание, что при совершенно любом раскладе Шурф-друг у меня всё равно останется. И ещё — вновь навалившаяся усталость. Необходимый минимум движений уже совершён.       — Не пойми неправильно, — принялся объяснять Шурф, — ты задал вопрос, и я начал делиться с тобой своими мыслями. Тем, что я уже сказал, они далеко не исчерпываются, но если это знание обо мне ты находишь неприемлемым, нам, твоя правда, лучше прекратить роман прямо сейчас. Поэтому я и начал свой ответ с них.       — Да нет уж, Шурф, — заставил я себя взбодриться, — я существо любопытное. Выкладывай сюда свои остальные мысли. А то нужно мне будет ради спасения мира что-нибудь умное изречь — и где я это возьму? А так хоть приобщусь к работе лучших умов столетия.       Он даже не стал ни цокать, ни качать головой по поводу моих попыток острить.       — Я не думаю, что сделал неправильный выбор. Однако пойми, когда я говорил, что у нас разный взгляд на отношения, я имел в виду в первую очередь твоё недостаточное знание жизни, а не неготовность к однополой любви. Не знаю, когда ты успел, но к ней ты как раз выглядишь вполне готовым. Но что главное, когда я сказал, что не отказываю тебе, я прекрасно отдавал себе отчёт в собственных действиях. Случись этот разговор до обмена Ульвиара, ты получил бы моё однозначное нет. Но я осознаю, что, с одной стороны, ты взрослее, чем кажешься, а с другой, ещё взрослее, вероятно, невозможно. Всё остальное сводится к моей готовности или неготовности смириться с определённым этическим дискомфортом. — И прежде чем я успел заявить, что обойдёмся мы и без таких моральных жертв, он закончил: — А эта внутренняя работа уже проделана. Ты знаешь, если я прихожу к какому-то решению, то потом следую ему.       — И всё-таки я не понимаю, почему при такой сдаче ты вообще решил мне не отказывать.       — Похоже, я всё же упустил важную часть размышлений. Вернее, об этом я тебе уже говорил и не посчитал нужным повторяться, но иногда повторение бывает необходимо для понимания целостной картины... Я был бы безумцем, вздумай отказаться, Макс. Ты невероятно притягателен. Если задуматься о природе этой притягательности, то, вероятно, можно сказать, что ты — лекарство для опротивевшей мне самому части меня и в то же время от неё. Но это лишь малая часть правды. Сводить всё лишь к одной роли несуразно, да и невозможно. Я просто не могу не испытывать к тебе тяги... Могу, правда, не придавать ей значения, но при нынешних способностях считаю себя вправе рискнуть и позволить себе ей поддаться.       А я почти успел забыть, что он теперь хочет со мной переспать. Ну хоть что-то. Я плеснул себе в лицо водой. И растянул губы в улыбке:       — Ладно. Ну хочется тебе почувствовать себя дефлоратором, на здоровье, вполне скромный каприз для почтенного сэра. От Великого Магистра можно было ожидать чего-нибудь и поэксцентричнее.       Мне и на самом деле стало лучше.       — Даже не зная точно, кто такой дефлоратор, — качнул головой Шурф, — в такие моменты я испытываю ощущение внутреннего диссонанса. Мне кажется, что ты мудр и зрел и я зря беспокоюсь, а я не привык ничего делать зря.       В его фразе осталась некая недосказанность. И я прекрасно понимал, что за ней стоит. «Но хватает вспомнить, с какой лёгкостью ты можешь напороться на смертельную опасность в другом Мире или притащить в Ехо чудовище из Хумгата, например, само воплощение небытия». Я-то тоже знаю Шурфа достаточно, чтобы представлять, какие протекают процессы в его многострадальной головушке. Многие знания — многие печали.       И всё это вместе натолкнуло меня на мысль.       — А кстати, — дёрнулся я, — ты, случаем, не знаешь, можно ли обрезать свою тень?       Взгляд, которым Шурф меня одарил, был красноречивее любых слов. Вот теперь он точно не испытывал никакого ощущения внутреннего диссонанса.       — Это ещё тебе зачем? — поинтересовался он совершенно другим тоном.       — Низачем, — поспешил заверить его я. — Это исключительно абстрактный интерес без всякого отношения к моим планам.       Но это не успокоило его полностью. В то, что я умею что-то сознательно планировать, Шурф не верил. В принципе молодец, с заблуждениями нужно прощаться как можно раньше. Деда Мороза не бывает, от лягушек не вырастают бородавки, сэр Макс и планы — это сказка. С другой стороны, для чего мы рождены, как не для того чтобы сказку сделать былью, прикинул я, особенно если это планы на влюблённость в Шурфа, как он сам недавно выразился.       Между тем размышление, видимо, привело его к тому, что безопаснее выдать мне какую-то дозированную информацию, чем оставлять любопытство неудовлетворённым.       — Я читал об этом в тайном архиве орденской библиотеки, — признал он. — Но записи обрывочные и противоречивые. По моим впечатлениям процедура опасна и для здоровой тени вредна. Прибегать к этому средству без однозначной необходимости и тщательного предварительного исследования я бы не стал.       — В принципе, так я и думал, — кивнул я. — Хорошо, что ты об этом знаешь. Но плохо, что при случае это тебя не остановит. Извини, Шурф. Потом расскажу.       Мысль об исследовании напомнила мне о том, что букирабуки, защищённое магией каких-то немыслимых ступеней, до сих пор лежало у меня в кабинете, а я всё ещё не прояснил для себя, что это за вещь. Неясное сладостное предчувствие тянуло меня к этому предмету и манило обещанием радостных приключений. Так что зря я его игнорирую!       Но... рядом со мной сидел Шурф в одном белье, а это определённо заслуживало исследования больше, чем какой-то там иномирный артефакт. К тому же, я-то в отличие от этого безупречного существа нередко всякую ерунду делаю почём зря, суечусь, мечусь туда-сюда. Так что мне не привыкать.       Шурф ещё секунду меня изучал, видимо, соображая, какую глупость я замыслил, но потом сказал только:       — Не забывай о том, что в любой момент можешь послать мне Зов, чтобы как минимум посоветоваться. В крайнем случае скажи, что я срочно тебе нужен, и я втянусь в любую твою авантюру. Хотя, надеюсь, в ближайшие дни тебе будет достаточно просто повернуть голову и спросить.       Я кивнул и пересел, оказавшись перед ним на коленях.       — Ага. Так я и буду делать. Тебе быстро надоест, но я скажу, что у меня есть разрешение от Великого Магистра какого-то важного Ордена. Вот сейчас и начну. Ты срочно нужен мне в одной авантюре, Шурф.       И я его поцеловал.       Поцелуй прилично затянулся. Через какое-то время я снова оседлал его колени, на этот раз оба.       — Мы вернулись к тому, с чего начали, — улыбнулся Шурф.       — О да, — блеснул я ответной улыбкой. — Если ты ещё не утратил желание заняться со мной любовью.       — А мне-то показалось, что ты чувствуешь себя уставшим.       — Уже нет.       Он меня обнял:       — Хорошо. И чем именно ты предпочёл бы заняться?       Этот вопрос он задал тихим голосом, прикасаясь кончиком носа к моему лицу, так что заняться я бы предпочёл, наверное, чем угодно, что он бы предложил. Я прижимался к его паху и чувствовал, что он возбуждён. Умные мысли из головы успели выветриться. Я протянул руки к его ладоням и чуть потянул, проверяя, поддастся он или нет. Шурф отозвался чутко, с готовностью, и я, задержав дыхание, переместил их себе на бёдра. Интересно, достаточно этого для понимания или нет?       — Как так вышло, — прошептал я, — что ты не видел в книгах слова «секс»?       — Видел, — сообщил он так же негромко. — Просто нечасто и не спрашивал тебя о значении, поскольку оно по большей части выводится из контекста, а мне и без того было о чём у тебя осведомиться. Подозреваю, дело в том, что мы прежде не поднимали эту тему. Я до сих пор не нашёл времени уточнить у тебя, означает ли это слово искусство любви в целом, или только между мужчиной и женщиной, или только между двоими, и ни больше, и есть ли ещё какие-то нюансы.       — В целом. — Я гладил его ладони, прижимая их плотнее к себе. — Чаще всего в моём прежнем Мире под сексом подразумевают какое-нибудь проникновение, ну, и то, что за этим следует.       Шурф удовлетворённо прикрыл глаза. Я переместил его руки чуть выше и провёл кончиками его пальцев по крючку моих трусов. Здесь, в Соединённом Королевстве, они застёгиваются на маленькие такие неприметные крючки.       — Так... — прикусив губу, я прижался губами чуть ниже его уха, — ты займёшься со мной сексом?       Высвободив пальцы, он медленно погладил мои ягодицы, но сквозь ткань, под неё не проникая.       — Или с этого знакомство с искусством любви не начинают? — передразнил его я.       Шурф, как водится, не заметил моей поддёвки — или сделал вид.       — Да нет, почему. Не вижу в таком варианте секса, — он с удовольствием вставил новое слово в речь, — ничего сложного или каверзного. Проверенный простой вариант, как раз для начала, но не самого, где ты, собственно, я полагаю, и находишься. В процессе ты по меньшей мере поймёшь, нравится он тебе или стоит перейти к чему-то другому.       Я вспомнил все те многочисленные оговорки, которые в моём мире просветительская литература делала по поводу анального секса, и усмехнулся. Это у нас простой вариант, подходящий для начала, ясно. А я-то во сне столько времени терзался.       — Прекрасно, — прикрыл я глаза, снова прижимаясь к Шурфу плотнее, так что у него не осталось шансов оставить без внимания мой настрой. — Не зря я столько книжек перелопатил. Хотя бы начитался, как еще себя могут развлечь двое мужчин в самом расцвете сил и, э, приподнятом настроении. Хотя, конечно, в сравнении с твоим литературным багажом мой никуда не годится. Я вообще подозреваю, что у меня меньше.       Он усмехнулся:       — А я прямо-таки чувствую, что ты, как обычно, преуменьшаешь своё достоинство.       Поскольку его руки всё ещё оставались у меня на трусах, и сам он тоже оставался в трусах, я потянулся исправить это досадное упущение. Шурф с чуть заметной неохотой убрал руки и поморщился.       — Знаешь, поскольку мы находимся в ванной, нам и вправду следует полностью раздеться. — Он не без нежности обнял меня под мышками и встал. — И извини, Макс, но опять-таки поскольку мы находимся в ванной, — в его голосе прозвучало что-то вроде страдания, — я чувствую потребность поступить с бассейнами так, как это принято, а не так, как это делаешь ты. Однако я понимаю, каким образом ты на это смотришь, и постараюсь обойтись по возможности меньшим временем.       Я рассмеялся:       — Прости, я как-то подзабыл, с кем имею дело. Какой секс, когда тут в бассейнах не лёжано? Ни в чём себе не отказывай! Я даже составлю тебе компанию. Первое время. А может быть, преисполнюсь благопристойности, соберу волю в кулак и буду лазать с тобой по бассейнам до победного. То есть до второго, а то даже, чем чёрт не шутит, и до третьего.       Далее наше времяпровождение выглядело так. Я забрался с Шурфом в первые два бассейна, но потом эта игра в чайный пакетик многоразовой заварки меня утомила, и пока друг мой исполнял положенный ритуал, я расхаживал по бортикам и придумывал темы для разговора. И даже не какие попало: я иногда становлюсь страсть до чего избирателен. Иногда — это когда предмет разговора вызывает у меня насущный интерес. Так что я полюбопытствовал:       — Если уж речь зашла про специфику, то как это назвать, когда один желающий близости сэр помещает свой атрибут близости в другого не менее желающего сэра?       Шурф возлежал в очередном аналоге ванны. Причём в его манере прослеживался такой вкус, что на секунду я даже засомневался, правильно ли поступил, что вышел на сушу и не стоит ли вернуться к истокам; но только на секунду: в конце концов, отсюда я созерцал полностью голого Шурфа, и это меня, мягко сказать, не разочаровывало.       — В моем довольно консервативном лексиконе, — отозвался он, — это называется проникновением. Обычно говорят, что первый сэр вошёл или проник во второго и занялся его ублажением, а второй ему открылся или впустил в себя. Но если ты хочешь более интересных вариантов...       Он поднялся во весь свой немалый рост, взглянул на меня с любопытством и перешёл в следующий бассейн, заложив руки за спину. Поразмыслив, он продолжил.       — Ты также можешь называть этот вид любви как кейифайской близостью, так и страстью драххов.       — Ух ты, — умилился я. — География фразеологию не пощадила.       — Страсть между мужчинами, как и между женщинами, случается везде, — поучительно пояснил Шурф, укладываясь. — От материка и народа само её принципиальное наличие не зависит. Просто какое-то привлекающее внимание явление зачастую соблазнительно связать с соседями... Если тебе необходима конкретика, ты всегда можешь сказать, что один из сэров пустил в ход свой рот или зад...       На этом месте я аж зажмурился от восхищения.       — Грешные магистры! Сэр Лонли-Локли сказал «зад»!       — Мне стоило бы ещё раз обдумать, хочу ли спать с тем, кому не исполнилось и шестидесяти, — качнул головой Шурф. — Или хочу ли прямо именовать все части тела в твоём присутствии. Хм, это делает задачу интереснее. Скажем, ты можешь упомянуть, что сэры занимались любовью так, как это делают только мужчины. Само собой, это обозначение не используют, когда имеют в виду ласки, выполняемые ртом.       — Ну да, понятно.       — Кроме того, навскидку мне приходят в голову такие варианты, как изысканная близость, нежная близость — поскольку в большинстве случаев она требует большей аккуратности, нежели проникновение в женское лоно — только не подумай, будто я утверждаю, что последняя её не требует, это совершенно не так.       Он снова встал и прошествовал в следующий бассейн, чуть более прохладный, и я прошлёпал по мокрому полу за ним и уселся на корточках на бортике. Можно сказать, изобразил горгулью на этом храме, куда снизошёл наш исполняющий обязанности божества.       — Существует интересная фраза «проникнуть под вздохом», — известил меня Шурф, устраиваясь, — только не спрашивай про историю возникновения, для меня это остаётся загадкой без возможности узнать ответ. Один сэр также может раздвинуть другому ноги, поместить, к примеру, свой меч в его ножны — на самом деле, метафоры можно перечислять почти бесконечно, но этот способ описания представляется мне наименее увлекательным. Сэры могут соединять одно и другое, баловать или услаждать друг друга, устремлять мужское начало внутрь, подбирать или дарить сладкий плод, выбирать то, что Уже, или то, что нельзя контролировать...       — Это как? — не понял я.       — В сравнении с тем телесным отверстием, что представляет интерес для двух мужчин, мышцы женского лона поддаются контролю на большем протяжении, — пояснил Шурф.       Некоторое время он ещё созерцал меня, видимо, решая, а достаточно ли я вообще знаком с устройством тела. Потом предпринял очередной переход.       — Оставим пока описания, основанные на анатомии. Есть такое выражение, как «расслабляющая любовь»: на Уандуке, а с некоторых пор и Хонхоне любят применять ароматное массажное масло, а заодно уж и делают массаж. Также говорят про любовь с двойным удовольствием...       — Ага, про волшебную точку внутри я наслышан, — хоть на что-то кивнул я. — Точнее, начитан.       — Что за волшебная точка внутри? — заинтересовался Шурф.       — Эм... Ну, та, — я вдохновенно поддержал его стиль, — которая отличает сэров от леди и позволяет им переживать пик наслаждения, не подвергая при этом излишней нагрузке своё мужское начало.       — Но что в ней волшебного? Впрочем, в качестве метафоры вдалеке от Сердца Мира, например, в Куманском Халифате, могло бы обрести популярность. Раз уж речь зашла про Куманский Халифат, то также говорят, что сэры предаются обычной любви — для потомков кейифаев это более чем банально. Ещё можно услышать про любовь на розовых лепестках или под деревом уарри — по названию стихотворений. Или про акт неземной любви, поскольку считается, что женское лоно имеет более крепкую связь с земным началом, хотя это требует дополнительного подтверждения или опровержения.       Последовало очередное наше торжественное шествие. Мне бы, признаюсь, давно надоело тут торчать, если бы не погружение во фразеологические изыски. Или, скорее, если бы не возможность наслаждаться видом раздетого Шурфа, с плеч которого стекает вода. В чём-то подобное зрелище способно заменить поход в музей.       — Зрелая любовь. Но на мой взгляд, это отражение предрассудка. Страсть к тому или иному представителю человечества от возраста не зависит. Можно завладеть чьим-то секретом, а кроме того, встречаются фразы «изучать уандукские трактаты» и «сделать этто» — но это регионализмы. Выражения со словечками типа «инструмент» или «бубенчики» я могу тебе ради интереса перечислить, хотя их употребляют довольно узко и в основном ради придания речи комической или легкомысленной окраски. Правда, пожалуй, упоминания заслуживает не совсем подходящее, но близкое по смыслу выражение, которое я услышал из уст леди Сотофы — «дружить погремушками»...       — Что?!. — расхохотался я.       — Ну, и ты оценишь тот факт, что сэр Мелифаро, конечно, в восторге от того, что мужское начало и мужской конец — это одно и то же.       — Дырку над тобой в небе, Шурф, нельзя же так! — сквозь смех пропищал я. — Пупок же от смеха развяжется...       Он посмотрел на меня с таким сомнением, что я не мог не уточнить:       — Это фигура речи. Пупок мне на всякий случай перезавязывать не надо. Сойдёт и тот, что есть.       — Хорошо, — кивнул Шурф, по итогам визуального осмотра вроде удовлетворившись прочностными характеристиками моего пупка. — Просто с тобой всегда лучше уточнить.       — Нет, всё это здорово... Однако теперь я даже боюсь представить, насколько ты опытнее меня. Я-то что? Джуффин мне даже книжку с картинками не купил, как грозился.       — У меня за плечами действительно больше практики хотя бы в силу возраста, — не стал спорить Шурф. — Это тебя смущает?       — Да как тебе сказать... — Я почесал в затылке и уселся прямо на тумбочку. — Вот сейчас я понял, что должен бы занервничать.       — По какой такой логике, ради всех магистров, ты вдруг понял именно это? — Шурф посмотрел на меня озадаченно.       — Ну вот захочу я вознести тебя на вершины блаженства, а сам, э, как низвергну в пучины отчаяния... Что?       Шурф прикрыл лицо рукой. На этот раз я почти сразу угадал, что он смеётся. Хотя секунду всё равно опасался, не приблизились ли пучины отчаяния быстрее, чем можно было предположить.       — Извини, Макс, но иногда ты боишься удивительных глупостей. Впрочем, не вижу смысла в нудных объяснениях про внутренние ритмы, связь ощущений с желаниями и обоюдность. Давай ты просто будешь верить в то, что моего опыта хватит, чтобы доставить удовольствие нам обоим.       Что ж, в это я поверить был готов.              И, конечно, поверил. Потому что когда реальность так определённо убеждает тебя в этом посредством чувственного опыта — уже не отбрыкаешься.       Я вернулся в спальню; меня чудовищно тянуло курить — да, организм требовал не классического балконного перекура в трусах, когда всё веселье уже закончилось, а какого-то привычного крючочка, за который я мог бы ухватиться, как за соломинку в разгаре войны миров, чтобы убедить себя, что всё нормально и привычно: вот, соломинка же целёхонька. Я не боялся близости с Шурфом — боялся облажаться каким-нибудь непредсказуемым образом, или разочаровать его, или разочароваться самому, или показаться неумехой, а сам по себе процесс стыковки предназначенных для этого органов представлялся мне на фоне этих страстей небольшой любопытной деталью.       Пока Шурф исследовал кладовые, я пытался добиться от Щели между Мирами хоть какой-то человеческой сигареты — и, совсем как раньше, раз за разом обламывался. На полу скопилась горка трухи. Я попробовал представить какой-нибудь табак и вытащил старую деревянную трубку с расшитым бархатным кисетом. В кисете была одна труха.       Я выкинул всё в окно. Не хотелось, чтобы Шурф видел это прямо сейчас. Потом ему расскажу — чуть позже, просто чуть позже. О том, что с Щелью я по какой-то причине не в ладах, мы всё равно и так в курсе.       Он вернулся с парой небольших стеклянных бутылочек. В тёмно-синем лоохи и таком же глубокого ночного цвета тюрбане с россыпью драгоценных камней. Совершить путешествие до кладовки в скабе Шурф почитал ниже своего достоинства, но и узнанным ему оказаться не хотелось. Лоохи было ему коротковато и узко в плечах: в конце концов, когда Король подарил мне Мохнатый Дом, шкафы набили шмотками по моему размеру и совсем не подумали о том, что пользоваться всем этим добром будет небольшая толпа максимально непохожих друг на друга людей, если вообще людей. В общем, упущение со стороны дворца.       Между тем Шурф откупорил бутылочки и протянул мне:       — Скажи мне, которое тебе больше нравится.       — Без проблем!       Это я могу! Сейчас всё будет! Кто нервничает, я нервничаю? А-ха-ха-ха-ха-ха-ха с чего вы взяли?!       Я забрал ёмкости и с умным видом осмотрел, а Шурф прошествовал к шкафу и принялся стремительно избавляться от столь неподходящей одежды. Из склянок пахло вполне вкусно, хоть и с медовой ноткой, но что внутри — всё равно через узкое горлышко было не понять. Что-то жидкое, вроде компота или сока. На пробу я немного отпил из одной: осторожно, совсем небольшой глоток, потому что хоть и доверяю Шурфу безгранично, но раз он утверждает, что «одно» понравится больше «другого», значит, «другое» может и не понравиться совсем. Да и вообще. Недоверчивая я личность.       И не зря! Жидкость оказалась настолько острой, что я чуть не закашлялся. Так, ладно, точно не зелёная! Тогда янтарной?       Я набрал в рот не больше чайной ложки, и... тут же выплюнул эту дрянь фонтаном! Рот жгло, на глазах выступили слёзы. Да тут самым настоящим огнём плеваться впору! Не знаю, как с урождёнными жителями Мира, а со мной эта гадость явно не прокатит, сколько бы от неё ни было пользы, и не пытайтесь убедить! Я обиженно обернулся к тому зловредному существу, что снабдило меня подобной адской смесью.       А это существо таращилось на меня с раскрытым от ошеломления ртом. На самом деле, так всё и было, у Шурфа аж челюсть не удержалась! Всего на секунду — потом он взял себя в руки и быстро подошёл ко мне, как был, волоча за собой полуразвёрнутое лоохи.       — Прости, Макс, — повинился он, отбирая бутылочки, из которых я, пару секунд назад взмахнув руками, половину разлил. Совсем недолго Шурф созерцал растекающиеся по полу лужицы, будто пытался тем самым себе доказать, что ему не привиделось. Потом лужи под его взглядом исчезли. — Я должен был выбрать недвусмысленную формулировку. Сейчас спущусь в кухню за водой.       Он не застёгивая, по-женски набросил полУ лоохи на плечо, а буквально три секунды спустя снова возник передо мной. В одной руке — всё те же склянки, в другой — поднос. Вода, камра, какая-то незнакомая сильно пахнущая жидкость, но последнюю я трогать предусмотрительно не стал. Я, конечно, из тех, что свои ошибки совершают легко и щедро, но всё-таки на них учатся. Когда я кое-как избавился от перечного вкуса, Шурф протянул-таки мне стакан с чем-то незнакомым:       — Это специальная смесь, которую используют повара при дегустации, чтобы отбить запах предыдущего блюда. А теперь, — он перевёл взгляд на стекляшки, — понюхай, пожалуйста, и скажи мне, которое тебе больше нравится. Или не нюхай. Я выберу наугад. Это меня тоже вполне устраивает. Нужно было сразу дать тебе точную инструкцию, но я при всей своей умудрённости не мог предположить, что ты решишь оценить массажное масло на вкус. Признаю своё поражение, Макс. Ты меня сделал. Как видишь, ты зря опасался того, что я слишком опытен — следовало опасаться ровно обратного.       Я хохотал, опираясь рукой на его плечо.       — Ты извини. Это как-то, знаешь, само вышло.       — В чём я как раз не сомневаюсь. Скорее, я буду удивлён, узнав, что что-то в твоей жизни произошло не само, а по плану.       — Ну нет, Шурф. У меня тут завёлся план на влюблённость, так что я, можно сказать, начинаю новую жизнь. Уж слишком этот конкретный план дорог моему сердцу. Так что держи. — Я схватил зелёный флакон. — Всё-таки он отнёсся ко мне с бОльшим пониманием, чем второй. Предупреждал, можно сказать. Хотя теперь, получается, — разошёлся я, — есть все основания устроить массаж моему рту?       — Не в этот раз. — Шурф отставил всё лишнее на тумбочку и прижал меня к себе, прикрыв глаза. — Боюсь представить последствия, если ты ещё с чем-нибудь поступишь не по назначению. Как минимум я бы не хотел расставаться ни с какими своими частями тела. Не то чтобы жизнь без них невозможна, но это вопрос привычки.       — Ладно, уговорил. Не в этот раз — звучит многообещающе.       — Джуффин, Макс.       — Да, точно... — Но мне так не хотелось его слышать. — А ты не пошлёшь ему зов сам?       — Если хочешь. Но он договаривался с тобой.       Я вздохнул.       — Сделай меня счастливым, пожалуйста. Поговори с ним ты.       — Хорошо. Это как-то связано с твоим нежеланием, чтобы он тебя лечил? — Шурф адресовал мне изучающий взгляд.       — Ну может, — признался я. — Или просто не хочу сейчас общаться ни с кем, кроме тебя.       Некоторое время он молчал, погружённый в Безмолвную речь.       — Я перенёс встречу на ночь, до завтрашнего дня Джуффин ждать не пожелал. Ещё договорился, что при необходимости он сначала будет связываться со мной.       — Ты просто само совершенство.       Я с благодарностью обнял его. Прошло не слишком много времени, и я обнаружил, что стоять так, голышом, обнимаясь с одетым Шурфом — скажем так, вдохновляет определённые ощущения. И даже более чем. Ну то есть я довольно скоро довдохновлялся до того, что от ощущений перешёл к действиям и пролез рукой под лоохи, к самому низу его живота.       — Хорошо, — довольно шепнул Шурф, не открывая глаз. — Прислушивайся к себе. И делай только то, что тебе захочется.       Его низкий уверенный голос меня будоражил. Его поза, скупые, изолированные движения — он просто стоял, почти не шевелясь, гладя меня одной рукой, вот и всё — это заводило мощнее и надёжнее, чем мог бы танец у шеста. Его медленное, сильное дыхание. Сейчас я понял, что его нужно слушать с закрытыми глазами. И только тогда у меня есть шанс услышать по-настоящему. Что именно? Не знаю. Вероятно, само время. В одном его выдохе поместилась бы, наверное, целая нобелевская речь.       Он всего лишь спустил руку мне на поясницу, что-то шепча, и надавил пальцами по бокам от позвоночника, где-то там, где спина переходила в ягодицы — и я ахнул. Кто бы предположил, что возбуждение бывает таким острым, моментальным? Другую руку Шурф неторопливо переместил мне на живот — я ожидал, что будет щекотно, но каким-то чудом не было. Зато там, оказывается, находятся какие-то точки, в этот раз точно волшебные, от прикосновения к которым возбуждение вливается в меня настоящим водопадом. Но я же раньше трогал свой живот! Случалось такое в моей жизни, и даже в достаточном количестве, чтобы до сегодняшнего дня пребывать в лестном заблуждении, будто со своим телом я вполне неплохо знаком. Прилично так. Можно сказать, мы были друзьями, пока оно не поставило меня перед фактом, что на самом-то деле подчиняется совсем другому человеку. Где эти грешные точки были раньше? Или они там что, прячутся до прихода сэра Лонли-Локли? Нет, ладно, я был готов смириться: от него не спрячешься. Но возбуждение в меня уже попросту не помещалось!       Шурф без перерыва шептал какие-то заклинания. Я не слышал их раньше, но откуда-то знал, что действие не слишком-то и сильно. Так, развлечение.       — Что ты со мной... творишь? — выдохнул я, пытаясь уговорить ноги послужить мне хотя бы ещё немножко.       Шурф покачал головой:       — Это творишь с собой ты, Макс. Быть тобой и вправду исключительно приятно.       Я бы ему, конечно, поверил. Если бы не многолетнее знакомство с собственным брюхом, которое до сих пор вело себя прилично и подобных фортелей не выкидывало.       Усмехнувшись, Шурф предупреждающе нажал чуть сильнее и задержал пальцы так — мол, сейчас я ненадолго отвлекусь, но потом сразу вернусь — и убрал сначала одну ладонь, затем вторую. Я стоял, опираясь на него, и чувствовал, как где-то рядом двигаются его руки, как он куда-то их протягивает, что-то берёт, что-то открывает, и эти отголоски движений успокаивали и возбуждали меня в одно и то же время.       Снова запахло пряностями и мёдом. Прохладные ладони легли мне на плечи — эта прохлада принесла с собой наслаждение, потому что я пылал огнём. Руки оказались в масле, этом предательском жидком масле, которое слишком похоже на сок; и между моей кожей, все волоски на которой торчали дыбом, и пальцами Шурфа не скапливалось того привычного густого жара, который сопровождает массажи у меня на родине. Пальцы перемещались по спине, я же с закрытыми глазами следил за их перемещениями, чуть ли не вися уже на Шурфе. И они скользили значительно, значительно легче, чем без этого масла.       «Чудесно, — подумал я, — ты размазал лубрикант по всему мне, и как его только хватило... Надеюсь, ты придумал, как теперь данную тушку держать. Ну да в любом случае, трахаться с этим тебе, а не мне. Во всех смыслах».       Однако это было восхитительно приятно. И обидно, потому что вздумай я так же намазать Шурфа, он испытал бы едва и половину от моего. Он-то не был Максом. А я даже не колдовал. Но наскрёб в себе сколько-то сил на попытку выпендриться:       — Хочешь поменяться телами?       — Нет, — ответил он мягко, но решительно. — Помимо того, что процедура отняла бы немало времени, с таких практик точно начинать не стоит. Чем соваться к бурям моих ощущений, тебе полезнее сначала в полной мере разобраться со своим собственным телом. Вернее, в чуть более полной, насколько это возможно.       — Я хочу сделать тебе хорошо, — попросил его я.       Рука снова ненадолго оторвалась, с лёгким шорохом сдвинулась ткань лоохи, которое по-прежнему висело на плечах у Шурфа неправильно. К моему возбуждённому члену что-то прижалось сквозь ткань скабы — и потом всё вместе с мягкостью обхватила большая прохладная ладонь. Я осторожно опустил руку туда, где моя эрекция вжималась в его, и повторил за Шурфом. Большая ладонь тут же переместилась поверх моей, раздвинула пальцы, переплела свои с моими. Она как будто обнимала мою, флиртовала с ней, подстилалась под неё — и потом накрыла собой, и прижала туда, где было нужно. Мои пальцы, вся кисть руки вплоть до запястья тоже была в этом необычном масле — а вроде всего один пузырёк ушёл, и тот неполный. Шурф всё ещё тихо проговаривал заклинания, смыкая и размыкая губы у моего уха, и оно горело от его выдохов, его вибрирующего голоса, одного из идеальных инструментов, которыми Шурф располагал в достатке.       Потом ладонь оставила мою руку, погладив её напоследок. Меня кольнуло совсем лёгкой грустинкой, но я понял, что эта ласка была оставлена теперь целиком мне. И я старался перенять ритм Шурфа, его изменчивость прикосновений — чуть сильнее, чуть мягче, чуть ближе к телу, как бы дразня, и выше, выше, и чувствительней, до стона — но не до пика, и всё сначала.       Тем временем одной рукой он прижал меня к себе, обхватил под мышками и держал так, а другой — раздвинул ягодицы. Я ждал, что он проникнет внутрь, но Шурф просто ласкал меня, как бы подготавливая к тому, что может случиться, если мы оба захотим. Он чуть отводил в сторону и придерживал то одну ягодицу, то другую, или просто гладил между ними, или растягивал кожу, но только снаружи. Мне постоянно казалось, что ещё чуть-чуть — и палец окажется-таки внутри, должен ведь, но этот момент всё не наступал. Точнее, мне так, повторяю, казалось. Потому что ощущения настолько слились в один волнующий ритм, что я почувствовал только, как Шурф вынимает палец из меня — и не сдержал нервный смешок: что? Серьёзно?       — Как ты? — поинтересовался Шурф, не повышая голоса. — Продолжим?       — Спрашиваешь, конечно, продолжим... Может, в постели?       — Нет, — в его голосе прозвучала улыбка. — Но тебе стоит развернуться.       При этих словах у меня моментально запылали кончики ушей, как будто там скрывались какие-то заклинания, реагирующие неведомо на что. Если бы Шурф просто взял и крутанул меня на сто восемьдесят градусов — уверен, меня не охватило бы такое смущение. Но теперь, когда я, опираясь на его же руку, повернулся к нему спиной, сердце колотилось, как бешеное.       И тут самое время было перестать медленно меня мучить и наконец сделать то, чего я так ждал — но какое там! Шурф придерживал меня под грудью — понятия не имею, как у него это получалось, потому что на обеих руках было это нескончаемое скользкое масло, но факт есть факт — и продолжал ласкать то одним пальцем, то двумя.       Я завёл ладонь за спину и гладил его, мысленно тая от того, что нащупал на скабе маленькое влажное пятнышко. И, честно говоря, не мог определиться с ответом на вопрос, радоваться мне или пугаться. Шурф — во всех отношениях выдающаяся личность. И существует специально для того, чтобы повергать меня в трепет.       А ещё, кажется, я понял, почему он не стремился уложить меня в кровать. С комфортом лежать каждый дурак может. А вот чтобы с комфортом удерживаться на ногах, мне приходилось опираться на его руку, полагаться на него, зависеть от него. И это окончательно сорвало мне крышу.       — Давай, Шурф, я больше не могу, — выдохнул я сквозь зубы, притянув его голову к себе.       — Уверяю тебя, — отозвался он невозмутимо, — ты можешь куда больше.       — Вурдалаков тебе под мышку, прошу тебя!       — Впрочем, я тоже не хочу дальше сдерживаться. — В его голос наконец прорвалось нетерпение.       — Так ты хочешь меня? — я обернулся и посмотрел ему в глаза.       Вместо ответа он со стоном прижал меня к себе обеими руками, как будто обнял со всех сторон сразу, не скрывая ни нежности, ни возбуждения. Он живо и жарко чувствовал моё тело, и чувствовал страсть ко мне, и в нашем объятии, в его участившемся дыхании и откинутой назад голове это ощущение проявилось как нельзя чётче.       — Чёрт, Шурф, возьми меня, — потребовал я.       Он выдохнул резко и растерянно, будто вот этих именно слов не ожидал — да я и сам не ожидал, никогда не понимал, как можно человека взять или ему отдаться, не вещи же это. Но сейчас мне по какой-то самому непонятной причине хотелось этого смысла — чтобы Шурф мной обладал. Как будто от этого я сам стану обладать собой чуть больше. Потому что — в глубине души я не забывал — так случилось, что мы почти стали одним существом, и быть с Шурфом означало в том числе быть наедине с собой. С тем собой, которого каждому из нас не хватало. С продолжением себя.       И раз уж меня тянуло к этому самому смыслу, он входил медленно, чтобы я осознал все изменения, намёки на движение, и я чувствовал каждый миллиметр растяжения. Внутрь, внутрь, внутрь... Он проникал в меня так долго, что словно вывел из какого-то транса, когда вышел быстро. И до меня окончательно дошло, что мы с ним занимаемся сексом. Так, как это понимается в том Мире, который и заложил основы моих о сексе представлений. Я и Шурф. Пользуясь, опять же, привычными мне описаниями с исторической родины, он вставлял в меня свой член (которого вполне хватало, чтобы убедить в действительности происходящего) и вытягивал, иногда до конца, иногда нет. Я фактически лежал у него на руке, тем более что при росте Шурфа мне приходилось стоять на самых носках. Кто-нибудь другой бы долго в такой позе не выдержал, потому что он меня даже не прижимал, а просто держал на весу, недалеко от себя, но не вплотную, чтобы иметь пространство под движения бёдер. Другой рукой он гладил меня в паху, между ног, и я, кажется, орал от того, насколько невыносимо было хорошо.       — Не так... быстро... — попросил я, тряхнув головой. Мир вокруг плыл, но совсем немного.       Шурф дотронулся пальцами свободной руки до моего рта, и я облизал и всосал их, теперь уже не так, как пару часов назад, а не по-детски глубоко, помогая себе языком. Он проводил по моим зубам, со сдавленным стоном надавливал на клыки, и я понимал, чего он жаждал — жаждал, но отчего-то сдерживался. Но сам я — тоже не мог.       Я оглянулся на него, как бы извиняясь — и он сразу уловил всё: что я не хочу и не буду причинять ему боль, даже такую, и мне жаль, что я настолько слабонервный, но уж извините, другого не подвезли.       — Не надо, не кусай меня. Я и рассчитывал, что ты этого делать не станешь. — Он равнодушно прокусил себе палец сам. И, видимо, уловил лёгкую перемену в моём настроении. — Тебя расстраивает одна капля крови?       — Э, нет... Кое-что другое. Но про это говорить я стесняюсь.       Ну да, сэр! Ваш член у меня в заднице, но я тут стесняться изволю, неужели не ясно? Отвернитесь!       — Хорошо. Тогда забудем. — Блеснув любопытным взглядом, Шурф погладил меня по животу ребром ладони, чтобы не испачкать кровью.       Вся вместе ситуация вызвала у меня лёгкое ощущение сюра, и я усмехнулся:       — Хотя, знаешь, стеснение уже прошло, а кровь свою давай сюда, она тут ни при чём. Просто ты сказал, что я так не буду, значит, кто-то другой будет.       Я потянулся губами к его пальцу, но он отодвинул руку:       — Нет, не слизывай, она ядовитая. Сомневаюсь, что моя кровь способна тебя убить, но в любом случае это зелье. Если бы ты меня всё-таки укусил, я бы стал на один короткий миг крайне довольным и на много долгих часов крайне занятым твоим здоровьем и крайне раскаивающимся в собственной беспечности... Ты чувствуешь ревность? Тут нечего стесняться, ты говоришь с бывшим Безумным Рыбником, так что это чувство мне понятно.       — Представь, нет. — Я обрадовался небольшой передышке, потому что слишком уж всё здорово, чтобы так рано кончаться. — Просто они-то наверняка были всякими опытными и умелыми, а я...       — А ты, — шепнул он мне на ухо, — просто безумный, восхитительный, блаженный хаос. — Я уставился на него в смущении и восторге, а он добавил: — Грешные Магистры, я с тобой как будто на Тёмной Стороне...       — А это идея...       — Нет, — перебил он меня моментально посерьёзневшим голосом, — Макс, даже не думай. Мы не будем, — он выделил это голосом, да и вообще выглядел так, словно неимоверным волевым усилием удержался от требования «Повторяй за мной!», — не будем предаваться страсти на Тёмной Стороне, в Хумгате, на Изнанке Мира, в неисследованных Мирах, вблизи Стержня и посреди наваждения.       — Ладно, тогда в томительном ожидании напьюсь с горя, давай сюда свою кровь. Есть у меня предчувствие, что мне от неё ничего не будет. Или ты хочешь мою?       — Нет, эту фантазию я пока приберегу, — улыбнулся Шурф. — Хочу кое-чего другого. Ты не будешь против, если на твоей спине появится некая руническая надпись?       И, что самое милое, во время всего разговора он оставался во мне. И не то чтобы я при такой расстановке сил претендовал на рекордную скорость мысли.       — Кровавая, я так полагаю, — улыбнулся я. — Ничего, переживу даже эту старомодность, главное Мелифаро не показывать.       — Ты прав, в этом я старомоден. Присутствие здесь сэра Мелифаро меня бы несколько побеспокоило.       С этими словами он мягко, но настойчиво перегнул меня через свою левую руку.       Затем он писал что-то у меня на спине, долго, приятно и в одном ритме с движением бёдер. Это всё продолжалось и продолжалось, пока от плеч до ягодиц не осталось ни одного свободного сантиметра, наверное.       — Не слишком... много... крови? — полюбопытствовал я в конце концов.       Но Шурф отрезал:       — Чем больше, тем лучше.       Потом мы всё-таки переместились в постель, потому что он перевернул меня и, не прекращая этого акта обычной кейифайской любви на розовых лепестках, снова писал. Мои грудь и живот покрывались аккуратными красными рунами, и мне представлялось, будто Шурф — это щит между мной и всем остальным, всем тем, чего я не хочу и не могу. Между мной и трудностями, проблемами, страхами. Нет, я понимаю, что за собственную жизнь каждый отвечает сам. Но никто же не мешает ненадолго оторваться от реальности.       И только расправившись с последней руной, он прекратил меня дразнить и несколькими неожиданно мощными толчками и выверенными движениями руки довёл до оргазма, достиг его почти в тот же момент и без сил рухнул на меня.              Я думал, что он заснёт в ту же секунду. К концу этого кровавого писания рУки у него уже дрожали от утомления. Он держался исключительно на своём коронном упрямстве, которого, как однажды выразился, хватит до смерти и ещё немного после. Моя робкая попытка поменяться местами была отметена, и я делал, что оставалось: сначала не мешал, потом, когда он дописал, постарался помочь, и всё это время внаглую кайфовал. И предчувствовал, что Шурф вырубится, как только его голова коснётся подушки. Но тот из полудрёмы пробормотал:       — Так говорили в эпоху Орденов. «Взять кого-то». Но потом это вышло из моды.       Что ж, надеюсь, он не слишком мучился из-за моего устаревшего стиля — успел подумать я, а потом и сам не заметил, как заснул.       И проснулся раньше него. Шурф вытянулся рядом со мной на животе, высокий, просто огромный, расслабившийся и не то чтобы немолодой — просто слишком могущественный и давно уставший. Определённо лучший из всего, что существует в Мире. Хотя, подала голос какая-то привычная внутренняя часть меня, Меламори ведь — тоже лучшая. Да-да, согласился весь остальной я. И с необычной даже для себя лёгкостью выбросил это из головы. Ах, Меламори... Потом.       Нужно было встать и спуститься в туалет. Наверняка там, внизу, куча людей. Громких, болтливых, шумных и совершенно не понимающих, что сейчас мне нужны либо Шурф, либо одиночество. Я сел и выглянул в окно. Улица меня совсем не привлекала. Ранний вечер. Суета. Наливающийся желтизной небесный шар.       Мне вспомнились строчки из песни, которую я слышал в одном из снов:       А мир был чудесный, как сопля на стене,       А город был хороший, словно крест на спине,       А день был счастливый, как слепая кишка,       А он увидел солнце.       Никогда бы не подумал, что группа с говорящим названием «Гроб» споёт про меня. Но я увидел солнце. Я смотрел на Шурфа.       Поднявшись так, чтобы его не разбудить, я выполз на лестницу, некоторое время спускался пешком, потом решил, что Тёмным Путём проще. Зашёл снова в ванную, привёл себя в порядок, высунул нос в гостиную и поздоровался со всеми домашними — Базилио со смехом попыталась удержать Друппи от его привычного буйного приветствия, но в результате он только извалял нас обоих. Правда, тут же сел и посмотрел на меня виновато и одновременно недоумённо. Ну да. Находиться здесь мне не хотелось. Я разжился на кухне снедью и вернулся в спальню.       Тут моё настроение ожидаемо улучшилось. Я отправил в рот какой-то неопределённый пирог и задумался, чем бы заняться, пока спит Шурф. Ответ пришёл сам собой. Понадеявшись, что голову он мне не откусит, я залез в карман его орденской мантии. На удивление глубокий карман, между прочим! С виду он казался таким крошечным, почти декоративным.       Тетрадь? Я достал её и тут же узнал старую туланскую обложку. На первой странице там был записан мой ребус — букирабуки, недотягивающий до кубика Рубика. Зачем-то Шурф решил захватить её с собой. Но вообще-то я искал другое.       Две половинки разноцветного шара обнаружились там же. Я крутил их в руках, испытывая какое-то лёгкое, как ветер, наслаждение. Приятное, знакомое ощущение, но слабее, значительно слабее привычного. Словно я встретил старого друга. Кого-то очень знакомого и даже любимого. Я никак не мог понять, что же оно мне напоминало. Лойсо, да — но в то же время и нечто более общее, неясное, приятное. Будто из ощущения встречи с хорошим и подзабытым выжали самую суть и вложили мне в руки. Теперь, когда головоломка оказалась у меня в руках, мир словно бы снова обрёл цвета.       Как же прекрасно жить! Мне захотелось упасть, раскинув руки, и смеяться. Мир прекрасен, и это букирабуки — тоже прекрасная вещь. А как будет здорово его собрать, расставить эти квадратики в правильном порядке — что тогда случится? Я чувствовал, предвкушал, как что-то случится!       И уже почти повернул, почти сделал это лёгкое усилие, но... тут меня отвлекло какое-то движение. Я повернул голову. Шурф перевернулся с живота на бок, и его длинная рука выпросталась из-под одеял и полуразмотанного тёмно-синего лоохи. Я невольно засмотрелся на его лицо. Нет, головоломка мне пока была не нужна. А вот тетрадь — да.              Будь небом надо мной       Будь надо мной водой       Реальностью и сном       Войди в меня       Дождём       Засыпь собой на дне, как тот песок речной       Надуйся ветром, прикатись луной       Ко мне, в меня, упрямостью огня       А солнце ты и так. Ты сердце дня       — Что это за стих, Макс? — удивился Шурф, когда наткнулся взглядом на тетрадь. — Приятная работа.       — О чёрт! Я забыл её убрать... Ну, ты же знаешь, хе-хе, влюбленные делают всякую чушь, стихи пишут, например...       — Ты сочинил стихотворение... И посвятил мне?       Он задал этот вопрос так смущённо, немного недоверчиво, что мой экспромт сразу перестал казаться графоманством и засиял яркими красками.       — Ну... да. Он, конечно, не фонтан, но я в «Трёхрогой луне» его читать и не собираюсь. Я даже сомневался, показывать тебе или нет...       — Макс, ты позволишь мне его забрать? — Шурф поднял на меня серьёзный взгляд.       — Да на здоровье. Только слишком громко не смейся, когда будешь знакомым поэтам показывать.       — Я не собираюсь его никому показывать. И не потому, что оно недостаточно хорошо, напротив. Но я вижу, что тебе не хочется выставлять его напоказ.       — Ну...       Он прочитал какое-то заклинание и нежно погладил ровно отделившуюся страницу.       — Это удивительный подарок, Макс, — Шурф улыбнулся и покачал головой. — Даже два, потому что теперь я точно знаю, что ты бессмертен, хотя бы как поэт. А мне как сделать для тебя что-нибудь прекрасное?       — Зачем? — не понял я. — У тебя глаза не вытекли, этого уже достаточно.       — Опять твоя поразительная способность преуменьшать собственные достоинства.       — Ну, если тебя и вправду очаровали эти писюльки...       — Я не спрашиваю, — вздохнул Шурф, — как тебя отблагодарить, потому что знаю, что иногда поэты считают благодарность неуместной, но это не отменяет того, что я её чувствую.       — Тогда поцелуй меня, — радостно обнаглел я.       — Неужели? — Сложив листок и убрав в карман мантии, Шурф с улыбкой подошёл ко мне. — И какой ты хочешь поцелуй?       — Какой угодно. Меня вполне устраивает полагаться на тебя и радоваться тому, что ты лучше меня знаешь, что со мной делать.       — В таком случае тебе действительно стоит на меня положиться.       Он без усилий подхватил меня на руки и вместе со мной опустился на мягкий пол постели. И пока мы целовались, я сидел у него на коленях, опираясь плечом ему на грудь.       — Видишь, как легко сделать меня счастливым, — рассмеялся я.       — Это будет пятьсот тридцать седьмой способ, — оповестил меня Шурф. — Один из самых приятных, что мне известен.       — Хочешь пятьсот тридцать восьмой?       — Скорее, не просто хочу, а буду задет как коллекционер, если ты мне его не откроешь.       Снова улыбнувшись, я попросил:       — Расскажи мне какое-нибудь стихотворение, Шурф. Про меня. Которое мне точно понравится. Ты ведь знаешь достаточно, чтобы нашлось хоть одно.       — Существенно больше одного. — Он задумался, и по лицу было видно, что задачка доставляет ему удовольствие. — Но сейчас, пожалуй, вот это:       Там, где каждый навеки один, я иду       И несу с собой сорок счетов твоих дыханий.       И одну только мысль, к тебе как-нибудь прикоснуться.       И одну только память, твоя красота безумна.       Я сто лет подбирала наряд, перекладывала ароматы.       Раньше не знала, зачем нужны украшения,       Что самое честное тело бесчестно обычно.       А может, ты бросишь случайно взгляд на заколку —       Не в цвет моих глаз, а твоих всемогущих пальцев.       Ещё я несу тишину, потому что с тобою       Мне не о чем говорить — говорю всегда о тебе.       И ещё одеваюсь в прочнейшую кожу, в замшу,       Пусть прожжёт и её совершенно любое касанье.       У меня ни карманов, ни сумок. Я несу тебе голые руки и время.       С запасом. К тебе опоздать? Невозможно.       Скорее умру.       От того, что ты есть, от того, что тебя не бывает —       Так скоро умру.       Жизнь лишь здесь, где с конца до начала       Каждый ходит один и несёт тебя в сердце, в тайне,       Там, где носят вернейшее из сокровенных желаний,       И ещё — затишье твоих хладнокровных дыханий,       И сладкую смерть от твоей беспечной улыбки.       — Ого... — Я какое-то время молчал, переваривая про вернейшее из сокровенных желаний и сладкую смерть от беспечной улыбки. Собственная писанина тут же стала казаться нелепой. — Это она красиво задвинула. — Я вздохнул. — Его ведь Хельна написала?       — Если бы я не знал тебя так хорошо, то подумал бы, что ты втайне от меня посещал курс современной поэзии. Но рискну всё же предположить, что угадал. Это свойственно тебе куда в большей степени.       — Скорее, догадался, — поправил я.       — Вот как?       — А кто еще станет писать про сорок счётов дыханий, как не твоя бывшая жена? И, надо признать, у неё получилось просто потрясно. А я, выходит, как влюблённая девчонка, раз ты именно это стихотворение выбрал?       Я чувствовал себя полным придурком с какими-то детскими каракулями.       — Нет, признаться, я думал о природе чувств, а не поле того, кто их испытывает. Ты поэтому погрустнел? В таком случае не придавай значения, это лишь значит, что я выбрал неправильно. Нужно было принять во внимание твою возможную чувствительность к половой принадлежности лирического героя.       — Вовсе нет! — тут же замахал я руками. Ведь сам же попросил, идиот. И надулся, к тому же, совсем не из-за чувствительности, как выразился Шурф, к половой принадлежности лирического героя. Замечание про девчонку просто само собой слетело на язык. А так-то я и сам понимаю, что хорошие стихи — это всегда глубже, чем про то, какого рода финтифлюшка помещается между ног. — Это не грусть... Вернее, немножко грусть, но, знаешь, такая, от которой радость становится только приятнее.       Шурф взглянул на меня с определённым неверием. Ну да, ну да, кому я пытаюсь заливать. Я устроился удобнее и откинул голову ему на плечо. Так можно сидеть хоть год, хоть сотню лет. Правда, вероятнее то, что меня не хватит и на десять минут.       — Просто я действительно чувствую к тебе именно это, так что выбрал ты как раз правильно. Вот такое. Абсолютное, огромное и ужасающее аж до мороза по коже.       — Ужасающее?       — Дело даже не в том, что любое твоё прикосновение обжигает. Или, как в случае Хельны, что подобрать заколку под твои пальцы — это куда важнее, чем под цвет своих мигалок, слишком уж заманчиво представлять, как пальцы окажутся на этой заколке, расстегнут и что будет дальше... Но вот то, что она поняла, что каждый влюбляется в одиночестве... В этом и ужас. Мне всего лишь повезло, что у меня есть такой невероятный друг, как ты, с которым можно моё сумасшествие обсудить. Но блуждаю внутри него я всё равно один. А настоящий ты благородно наблюдаешь со стороны и предлагаешь посильное участие. И к настоящему тебе я, может быть, никогда не смогу прикоснуться, как этого не может вообще абсолютно никто и абсолютно никогда.       — Однако любишь ты драматизировать, Макс. Мы и вправду ограничены в постижении мира, в первую очередь — своими органами чувств и возможностями тех заклинаний, которые могут их изменить. Тем не менее некая недостижимость реального мира не означает полную невозможность контакта. Для описанного тобой ужаса — ровным счётом никаких причин. Разве что так, для минутного лёгкого страха... Впрочем, мне-то хорошо говорить, просто и это стихотворение, и множество других подобных я знаю много лет и давно уже пережил и осмыслил. А поначалу и сам мог бы впасть в ступор, если бы не полезная в таких случаях маска. Я немного слукавил, конечно. То есть я хочу сказать, что не мог не понимать, что тебе отзовётся не только тема острой влюблённости, но и мотив экзистенциального одиночества.       — Какой хитрец... Вот почему ты выбрал именно этот стих, получается.       — Поэтому. И ещё потому, что тебе, возможно, понравится примеривать на себя строки про дыхание и пальцы, чего бы не получилось, останови я свой выбор на другом стихотворении. Влюблённые склонны преувеличивать выразительные черты своих возлюбленных, особенно такие эмоциональные, как ты... И кстати, не думай, что твоё сумасшествие не заразно. — Шурф поглаживал мою ключицу тыльной стороной пальцев. — Хотя до какой-то степени Хельна права, мой способ помешательства тоже останется для тебя тайной.       Однако потом он задумчиво ухмыльнулся. А я расплылся в улыбке.       — Хочешь, скажу, о чём ты подумал? Что всё это верно только до первого же Обмена Ульвиара.       Шурф тихо рассмеялся, и я тоже.       — А ещё мне кажется, я понимаю, что значит «ты есть и тебя не бывает». Ты есть, потому что тебя можно увидеть, услышать, — я тронул макушкой его щёку, — ощутить тебя другими приятными способами... И тебя не бывает, потому что в моей голове всё равно не ты, а... — Наваждение. Только нет, нет, стоп. Это как раз из тех вещей, думать о которых не хочется. — Некий образ. И когда я вспоминаю о тебе, мечтаю о тебе и хочу к тебе — на самом деле это не настоящий ты, а мысль, плод сознания. Но умирать по этому поводу определённо не стоит, тут Хельна тоже драматизирует.       — Но если ты так прочувствовал эти строчки, то что всё-таки вызвало твоё расстройство?       Я развёл руками:       — Глупость, как и обычно. Только то, что эту красоту про тебя сваяла Хельна, а не я.       Шурф прижал ладонь ко лбу. Я давно выучил, что когда не слышно никаких звуков — значит, он смеётся. Вот только не понимал, по какому поводу.       — Извини, Макс, — он снова взглянул на меня, — но что заставляет тебя думать, что этот стих про меня?       Я моргнул. Потом моргнул ещё раз. Но даже это мне не помогло.       — Э... Она точно твоей женой была? Ну и про кого ещё можно писать с этим дыханием? Ты сам сказал...       — Женой она была действительно моей, и я горжусь тем, что некоторые мотивы в её творчестве связаны со мной. Приятно быть источником вдохновения. Но когда, ради всех Магистров, ты видел у меня на лице беспечную улыбку? И желательно не на Тёмной Стороне и не во время Обмена Ульвиара, а чтобы Хельна тоже имела возможность её наблюдать?       Вообще-то во сне. Хельна там была. И наблюдала его беспечную улыбку. Или не его?       — В мечтах, может? — предположил я. — Поэтому и умереть ради такого не жалко и смерть наступит весьма сладостная, от передоза умиления сэром Шурфом.       Однако про себя я с удовольствием отметил, что мне-то стихотворение как раз подходит. Я его беспечную улыбку имел возможность увидеть уже неоднократно. И всё равно она оставалась маленьким чудом.       — Услышал бы я лет сто назад в одном предложении своё имя и слово умиление... Нет, моей судьбе определённо досталось всё чувство юмора, которое напрочь отсутствует у меня самого. Стихотворение посвящено... впрочем, если Хельна захочет, она сама тебе расскажет, никто не лишает тебя права её спросить, а сплетни не вызывают у меня симпатии.       — Но почему тогда дыхание-то? И про красоту, которая в буквальном смысле безумна, если вырвется из-под контроля?       — Макс, ну не считаешь же ты, что сэр Джуффин и я — единственные люди в Ехо, владеющие этой техникой?       — Меня ты, конечно, в этот список не включил.       — Уж извини, неточности по-прежнему причиняют мне почти физическую боль.       — Понятно... Хм, выходит, — подытожил я, — Хельна так запросто делилась с тобой стихами про то, что втрескалась в другого?       — В другую, если быть точным. Да, она давно знает, что я люблю её стихи. Что именно вызывает у тебя недоумение?       Я почесал репу. На данный момент легче было оставить всё как есть, чем заставить её продуктивно поработать и выдать чёткую формулировку.       — Ну, как тебе сказать... Я бы не удивился, сочини она что-нибудь про секс или страсть, это, я так понимаю, ещё и прибавило бы ей хорошего тона. Но обсуждать с собственным мужем, как сильно сносит крышу от кого-то другого, — это меня пока ещё удивляет, — усмехнулся я.       — То есть только потому, что это стихотворение не обо мне, мне нельзя его читать?       — При таком подходе с тобой и не поспоришь. Неужели тебя совсем не задело то, что она предпочла тебе кого-то ещё?       — А когда ты влюбился в леди Агату, неужели ты именно предпочёл её Меламори? Или вот сейчас со мной? Макс, — дёрнул бровями Шурф, — что бы ты делал, будь я до сих пор женат? Не стал бы даже пробовать мне признаться?       Мое воображение сразу дорисовало: этот гений бы меня быстро раскусил, но делал вид, что ничего не знает, пока я сам не соизволил бы поделиться с ним своими восхитительными новостями, и так мы ходили бы, как два ждущих дурака, до скончания времён. Или нет, или я бы потосковал и забыл? Но ведь Меламори так и не оставила моё сердце, единожды на него наступив. М-да, Меламори... Шурф про неё, значит, задумывается. А я вот подумаю потом.       — Наверное, я бы очень упорно пытался извиниться перед Хельной.       — Чем немало бы её смутил. Кстати, один лишь тот факт, что мы в формальном разводе, не означает, что я с ней перестал встречаться.       Я хмыкнул.       — Тебе с ней хорошо?       — Да, — просто ответил Шурф. — Во многих смыслах. Некоторые мои черты она знает, полагаю, не хуже, чем я сам. Ты в курсе, что в моём бывшем доме она устроила что-то вроде приюта поэтов? Хельна даёт кров всем желающим из числа тех, в ком чувствует талант. Поскольку в этом вопросе я ей доверяю, весьма рад сложившемуся положению вещей. Кроме того, она меня заверила, что никто и ни при каких обстоятельствах не станет трогать мой кабинет, чтобы я при желании в любое время смог вернуться, за что я ей также благодарен. Что ты чувствуешь по этому поводу?       Я честно прислушался к себе. Мой внутренний Макс, который на самом деле тот ещё трус, зябко кутался в лоохи и норовил вцепиться Шурфу в ногу и не отпускать. Я, разумеется, тут же его мысленно отцепил. А то ишь! Хочет гимнастики — пусть тогда уж тренируется прыгать выше головы.       — Я... с одной стороны рад. Это здорово, что тебе хорошо. И за Меламори с Алотхо я тоже был рад, правда, не сразу. Но мне страшно остаться не у дел.       Шурф пристально посмотрел мне в глаза.       — Ты боишься потери, Макс. Как мне ни прискорбно это признавать, она может случиться с любым из нас, и будь у тебя хоть сотня брачных контрактов, судьбу это не остановит.       Какой-то сухой кулак словно бы сжал моё сердце. Шурф был совершенно прав, да я и сам давно знал, что можно ходить и тыкать всем в лицо своей справкой с печатью — если ты кого-то потерял, то в ответ лишь недоумённо пожмут плечами. Я прижался к Шурфу и крепко его обнял, пережидая минуту головокружения.       Он погладил мои волосы, стащил резинку и успокаивающе зарыл в них ладонь.       — И это делает каждый миг настоящего немного ценнее и прекраснее, — прозвучал его негромкий голос.              Ночь накрыла вторые и третьи этажи приземистых зданий столицы; ниже, на первых, приютился фонарный вечер. Мы свернули с улицы и прошли вдоль чьего-то сада, который я полюбил с первых месяцев в Ехо и частенько навещал во время прогулок. Знакомое мне дерево с кривым стволом — что-то вроде дикой яблони — разломилось под тяжестью плодов и теперь как будто превратилось в сказочный указатель на развилке. Куда пойдёшь? Налево — коня потеряешь. Направо — жизнь потеряешь. Прямо — жив будешь, да себя позабудешь. Правда, прямо дерево и не предлагало. Ствол разъехался всего надвое. И, насколько я помнил, здесь следовало сворачивать направо.       Всё верно: мимо антикварного магазина, три квартала прямо, ещё один сад — за забором. Доски были установлены в два ряда, в шахматном порядке, так что подсмотреть, что за ним, можно было только под углом, потому что иначе, в упор, задний ряд закрывал обзор. Но деревья, даже не начавшие пока желтеть, не пытались прятаться, а, наоборот, обильно переваливали кроны через штакетник.       Мы с Шурфом пересекли одну из самых маленьких площадей Старого Города — здесь гуляла семейная пара с карапузом, я так и не понял, какого пола. Он (или она?) ещё не говорил, зато уже вовсю практиковал воздухоплавание верхом на игрушечной кошке, в которой я с некоторым трудом распознал намёк на своих Армстронга и Эллу. Весьма отдалённый намёк. Тонкую такую отсылку, я бы сказал. Во-первых, слишком уж длинные хвосты, да и бантиков я на них никогда не повязывал, это вы уже выдумываете. А во-вторых на моих мяукающих бочатах с таким комфортом не посидишь.       — Ковочка, Ковочка, осторожнее! Ну, смотри, куда летишь!       Родители со смехом гонялись за малышом, а тот как мог уворачивался, отлетал подальше и вдруг с разгону стартанул прямо в свою ни в чём не повинную родительницу! Я уже испугался было, что её как минимум сшибут с ног — но карапуз так лихо и уверенно затормозил на подлёте к животу, что я аж проникся. Вот так и надо убеждать в своём мастерстве. Не словом, а делом. Как говорится, кто не понял, тот поймёт.       А вообще, как мне кажется, дети, которые носятся не по земле, а по воздуху — это самый наглядный способ убедиться в том, что Ехо полон чудес.       В общем, я был готов наслаждаться жизнью, хохмами и поздним ужином. Даже мысль о встрече с Джуффином не портила мне настроение. Сегодня мне вообще невозможно его испортить. Пусть хоть целая иррашийская делегация под самым моим носом примется убеждать генерала Бубуту Боха, что в его сортире недостаточно дерьма.       И вот мы пришли.       У входа топтались студенты, раздумывая, вероятно, не отправиться ли в трактир подешевле; за барной стойкой о чём-то серьёзно совещались хорошенькие подружки; пожилой джентльмен и две леди задумчиво вкушали крошечные пирожные, украшения на которых сначала распускались из бутонов, затем цвели, завязывали плоды, созревали — и вот тут-то их следовало ловить. Иными словами, с Джуффином мы встретились в «Обжоре Бунбе» — где же ещё?       Он набивал трубку, а я с завистью смотрел на табак. Ещё чуть-чуть — и готов буду довольствоваться даже им, как ну в очень уж старые времена. Хорошо хоть не конским навозом! Так мне тоже, можно сказать, было когда-то положено по легенде. Впрочем, что способно вызвать в нормальном мне большее отвращение — местный табак или вполне милый и сносный конский навоз — это вопрос для долгого и детального обдумывания.       — А неплохое у тебя, однако настроение, сэр Шурф, — отметил Джуффин, закуривая. — Прямо-таки радужное.       — Настроение и вправду хорошее, — подтвердил тот.       — Ну что ж, сочтём это благим предзнаменованием... Ладно, не будем тянуть. Осенняя ночь прекрасна и заслуживает лучшего времяпровождения, чем торчать со стариком в дрянной забегаловке. Во-первых, Макс, тебе передавал привет...       Внезапно Джуффин зашёлся в яростном кашле. Прижав руку к горлу, он выплюнул трубку и короткими урывками ловил воздух. Я вскочил, схватил Джуффина за плечо и зачем-то встряхнул — как всегда в таких случаях, самое нужное и важное вылетело из головы. Что делать-то полагается, если с человеком такое стряслось? Мамочки! Неужели по спине лупить?       Нет, к счастью, Шурф сориентировался быстрее, чем я принял какое-нибудь поспешное неправильное решение. И сотворил руками быстрые пассы, пробормотал заклинание... и ничего не сработало. Я посмотрел на него в растерянности, и он, нахмурившись, вычертил в воздухе какой-то другой знак — и снова без результата. Но Джуффин чуть разогнулся над столешницей и ладонью его остановил, отпихнул меня, вытер выступившие слёзы, как мне показалось, с неприятным удивлением, и выпрямился. Прочистил горло. Подобрал трубку и задумчиво постучал ею о стол.       — Недвусмысленно... Я-то рассчитывал... — В его голосе снова послышалась хрипотца, и он себя оборвал. — Впрочем, ладно. Привет тебе от одного старого знакомого, Макс.       Потоптавшись ещё немного, я вернулся на своё место.       — И что это у меня за старые знакомые такие, которых даже в разговоре попробуй упомяни?       Джуффин усмехнулся:       — Да вот такие! Не мы с тобой одни удивляем Миры своим присутствием. Но хватит об этом. Я собираюсь кое-что рассказать, а ты слушай и мотай на ус, уяснил? Повторять не буду. Даже если захочешь. А ещё лучше, Шурф, запомни ты, слово в слово, понял меня?       Тот кивнул:       — Я запомнил бы в любом случае.       Он был собран и серьёзен.       Джуффин поднял на меня пронзительные, по-птичьи пустые глаза. По-прежнему словно немного не свои.       Я уже чуть было не огорошил его этой внезапной новостью, но он меня перебил и заговорил непререкаемо, даже жёстко:       — Букирабуки... так ты его назвал? Это нечто, выходящее за рамки обычной магии, Макс. В нём скрыты почти бесконечные силы, которые способны управлять Мирами. И предназначено букирабуки только для Вершителей... Кроме всего прочего, оно может дарить радость и приносить удовольствие. Подумай над этим.       Сказав это, Джуффин в изнеможении откинулся на спинку кресла и со вздохом закрыл глаза.       — И... это хорошо или плохо? И что с этим делать? Как с ним управляться? — растерянно спросил я.       Но когда Джуффин снова на меня посмотрел, мне почему-то показалось, что ответа я не услышу. И вообще — как будто Джуффин на самом деле так и остался сидеть без сил, закрыв глаза. Хотя его взгляд был нацелен прямо на меня.       — Сам-то как думаешь, а, Макс? — улыбнулся этот человек.       — Никак я не думаю. Я паникую и ношусь с выпученными от страха глазами, что, не видно? Ты лучше скажи, с тобой всё в порядке? Может, тебе как-то помочь?       — Что такое помощь — вопрос философский, — отозвался он вполне бодрым голосом. — Вот я надеюсь, что как-то тебе помог, но на самом деле сомневаюсь. Однако другой информации у меня для тебя нет.       — Теперь мне ясно, — отозвался Шурф, — почему я не могу взаимодействовать с данным предметом. Ни распознавать изображённые на нём символы, ни причинить вред... Извини, Макс, но ради интереса я испробовал на нём кое-какие заклинания, пока ты спал. Разумеется, у меня не было цели нанести ему серьёзный урон.       Я смутился.       — Эм... ну ладно. Только больше постарайся так не делать. Без крайней необходимости хотя бы.       Почему-то у меня возникло чувство, какое бывает, если поссорятся два лучших друга. Я бы понял, попробуй Шурф собрать или починить эту головоломку — но портить-то зачем?       Он ответил мне долгим изучающим взглядом.       — Хорошо.       Пока мои друзья разговаривали, я выпил камры и сунул в рот бутерброд. Всё-таки я порядком проголодался, хоть есть и не хотел. К разговору я почти не прислушивался. Думал о своём.              — Шурф, а как мы возьмём букирабуки с собой?       — С собой куда?       — В Кеттари, конечно, — не понял я.       — А зачем нам брать его в Кеттари?       — Ну... Чтобы... Э...       Я понял, что всё это время просто не рассматривал такой вариант — не брать эту головоломку с собой. Но и вправду: зачем?       — А где она тогда останется?       — Орденский сейф представляется мне наиболее безопасным вариантом.       — Нет, — как-то сразу решил я. И придумал почему: — Ещё неизвестно, кто там в Ордене может потянуть к этой вещи загребущие магистерские ручонки. А это всё-таки не игрушка.       — Уверяю тебя, что к сейфу Великого Магистра не будет прикасаться даже леди Сотофа. Без необходимости. Тем не менее, если желаешь, букирабуки можно оставить под защитой в Доме у Моста.       — Определённо нет, — опять заупрямился я. — Ты сам же однажды взломал сейф Джуффина! Да, домашний, но это значит, что и рабочий тоже можно!       — Хорошо, — неохотно согласился он. — Не то чтобы в твоих словах совсем не было резона. Тогда где?       Я вздохнул и задумался.       Мы пешком возвращались в Мохнатый Дом. Там букирабуки и лежало. В принципе, так бы всё и оставить! Но моё жилище — это филиал приюта безумных, в том нет сомнения. Даже если у постояльцев наступило временное затишье.       — У тебя дома в кабинете ведь есть сейф?       — Ты имеешь в виду мой бывший дом, который теперь принадлежит Хельне?       — Ну... Ты сказал, что всё равно никто не будет трогать кабинет.       Шурф надолго погрузился в молчание.       — Полагаю, этот вариант можно рассмотреть, — с неохотой согласился он в конце концов. — Хотя меня не слишком радует то обстоятельство, что в доме сейчас много людей.       — Ну так всё равно же никто из них ничего не сможет сделать с букирабуки, — быстренько подтянул я довод в свою пользу. На то, что и Магистры Ордена с тем же успехом бы обломились, я предпочёл закрыть глаза. Ну не хочется мне тащить эту вещь в Иафах! С такой же неохотой, наверное, молодые матери выбирают детский сад.       — Ладно. Сделаем так.       И по голосу Шурфа я понял, что сомнения действительно его больше не тревожили. Не то чтобы их не осталось. Просто он принял какое-то решение, и на этом внутренний диалог был закрыт.       А мне всё же стало грустно оттого, что головоломка останется лежать тут, без меня, одна-одинёшенька. Хотя брать её с собой в город, расположенный в другом Мире, — идея и вправду, кхм, сомнительная. Кто знает, что случится с предметом, способным управлять Мирами? Или, если поставить вопрос по-другому, что случится с самим городом?       Все мои мысли снова вертелись вокруг этого предмета.       — Шурф, дружище, у тебя нет с собой тетради? — дёрнул его я. — Хочу записать, что сказал Джуффин.       — Тетради нет, — ответил он, залезая в карман мантии Великого Магистра. Тот самый, который с виду кажется крошечным, а вмещает в себя чуть ли не половину Ордена. — Единственная тетрадь, которая была у меня в кармане, осталась у тебя на столе. — Он посмотрел на меня с теплотой. Ну да. Я сам и накатал там вдохновенные лирические строки. Сэр Максик, сорок с чем-то годиков. — Зато у меня есть табличка.       Я взял её. «Орден — не твоя забота, Шурф». Воспоминание о Сотофе словно разбудило моё сердце. Всё-таки хорошо бы с ней увидеться! И как жаль, что... даже не знаю что. Встречаться с леди Сотофой, доброй подругой Джуффина и постоянной обитательницей Иафаха, не тянуло.       — А ты, значит, экспериментировал с этой штукой без меня, да? И вскочил пораньше специально, с исследовательскими целями? Жене сказал, что пойдёшь к любовнице, а сам на чердак — и работать? Признавайся уж, что выяснил. Поблажка будет, год за два пойдёт. Ай, не обращай внимания! Лучше говори поскорей.       — Не так много я и выяснил. — Шурф довольно долго что-то прикидывал. — В основном то, что я не могу воздействовать на эту вещь магией. И шевелить детали.       — Ты что, пытался его повернуть, что ли? Во даёшь! — с уважением покосился на него я. — Я-то думал, это Кофа мастер по части актёрского ремесла, ан нет, тут под самым его носом сэр Лонли-Локли столько лет параноиком прикидывался.       Я театрально взмахнул рукой и чуть не уронил табличку с надписью Сотофы. Кое-как поймав, я убрал её в кулак и отложил конспектирование на потом.       Шурф поморщился:       — Я не пытался его повернуть. Только проверить, как двигаются детали. И мне это не удалось.       — Ну, тогда попытаемся ещё вместе?       — При учёте того, что сказал Джуффин, я бы предпочёл отложить любые манипуляции с этим предметом до... настолько, насколько это возможно, Макс.       — Ну да. — Печально согласился я.       Ради Шурфа я вообще со многим готов согласиться. Да что там, абсолютно со всем! Этот изумительный парень развил свой дар производить из меня кручёные и витые изделия для хозяйственных надобностей до каких-то просто недостижимых высот. Возможно, это просто его план спасения Ордена Семилистника от бедности. Ну а что, рыболовство — занятие выгодное, Хурон — река крупная, а проблема с нехваткой сетей как раз решается путём манипуляций над сэром Максом...       Хотя нет. Правильный ответ — другой. Внимание. Как-то раз сэр Дигоран сказал мне, что вряд ли бы попытался меня полюбить: это, мол, ничем не лучше, чем пытаться привязать верёвкой к ноге морскую волну. Так вот Шурф привязал. Вернее — он именно такая нога, к которой морская вода с полным осознанием собственного счастья привязалась самостоятельно.       Рядом с ним вообще легко быть счастливым. Лично мне. То есть я и в целом не то чтобы недоволен жизнью — но в присутствии Шурфа она становится совсем уж неприлично восхитительна; надеюсь, что и ему со мной не слишком тоскливо. Точнее, не просто надеюсь, а знаю, чувствую. На мой нехитрый взгляд, это и есть настоящая любовь. Совсем не такая, как в популярных любовных романах, без нудного пафоса и слащавости, но зато с постоянным ощущением смешливого чуда за спиной.       Забавно и грустно, что одним из образцов наивысшей любви мои бывшие соотечественники почему-то любят считать Гумберта Гумберта из «Лолиты». Никогда не понимал, как можно всерьёз верить, что человек, который Лолиту постоянно критикует и в грош не ставит, может её с чего-то вдруг любить. Хотеть — да. Фетишировать — сколько угодно. Но между любовью и сексом пропасть шире, чем Хумгат, что бы там ни напридумывали себе тонкие натуры. Тот, кто любит, не станет сокрушаться, что ты, о мерзость, стал на пару лет старше и под мышками у тебя выросли волосы. Не станет впадать в отчаяние из-за того, что ты родишь ребёнка, после чего твоё тело потеряет столь изысканный незрелый вид. Не станет принуждать тебя дрочить ему, любуясь на стайку ничего не подозревающих школьниц. За любовью — это не к Гумберту, а к Шурфу. Который любил меня настолько, что с готовностью разрешил в себя влюбиться. И, как существо неизменно ответственное, влюбился в ответ. Без условностей, натяжек и притворств. Раз уж он принял такое решение — то всё, как говорят в этом Мире, выноси кровать из дома. Но потом, разумеется, заноси две новых и более прочных, потому что секс и любовь — это, конечно, разные вещи, но друг другу не противоречащие.       Надо бы достать ему Набокова забавы ради. Интересно, хватит ли на это моей всё старящей способности? В каком там году вышло первое издание?       — Представь себе, — толкнул я Шурфа под локтем, — на моей исторической родине существует такая огромная общедоступная библиотека, где каждый может искать и читать, что хочет и в каких угодно количествах. Правда, домашний телефон при этом не работает, но это уже мелочи.       Шурф вынырнул из своего задумчивого молчания:       — Я давно говорил, что несмотря на многочисленные недостатки в том Мире много интересных особенностей, выгодно отличающих его от других.       — Правда, люди, не сведущие в поиске, называют эту огромную библиотеку огромной помойкой.       — Без соответствующих навыков лучше не приниматься за чтение и в этом Мире тоже. Я имею в виду по-настоящему важное чтение. Ты, наверное, помнишь, как меня самого однажды чуть не подвело пренебрежение источниками, и только благодаря своевременному вмешательству Джуффина я остался жив.       Я передёрнулся:       — К счастью, это в прошлом. Теперь-то ты самый настоящий образец правильного чтения. Кстати, знаешь, те, кто в моём прежнем Мире в обращении с этой библиотекой преуспел, занимаются фактически шурфингом.       Шурф очень, очень вопросительно изогнул бровь. Я считаю, какой-то похожей закорючкой можно даже заменить в письме знак вопроса. Выйдет весьма наглядно.       — Ну, если быть совсем уж точным, — начал объяснять я, — это называют сёрфингом. Но на самом распространённом языке того Мира твоё имя напоминает слово «сёрф», а записывается вообще с разницей в одну букву. Хоть бери и прямо сейчас сёрфинг переименовывай, глобально ничего не изменится. Правда, не верю, что даже самые успешные искатели информации достойны сравнения с тобой, так что именовать сие поприще шурфингом можно разве что в дань уважения.       — Поразительно, Макс, — флегматично отметил Шурф. — Мы знакомы дюжину лет, а я до сих пор порой испытываю ощущение растерянности и не знаю, как реагировать.       — Не расслабляться, но получать удовольствие, — посоветовал я. — К тому же, в своём первом смысле сёрфинг значит как раз это. Балансировать на доске, удерживая её на самом гребне волны. Тоже, в общем-то, вид спорта, вполне достойный переименования в шурфинг...       Внезапно из двора послышался сдавленный гортанный крик. Так выстанывают боль люди, которым однозначно плохо. Я затормозил. А ведь какой хороший был вечер! Нет, люди, конечно, имеют полное право испытывать боль, но раз уж так совпало, что в роли мимокрокодила именно я — в общем, не в моих правилах просто пройти. Я перемахнул через низенький заборчик, насквозь пробежал запущенный сад и на крыльце маленького ветхого домишки нашёл стонущую женщину — очень старую, сгорбленную и буквально испещрённую морщинами. Съёжившись от боли, она держалась за косяк и вжималась в него головой.       Я положил ей руку на плечо:       — Что с вами, незабвенная?       И тут, поняв, что рядом кто-то есть, она чуть повернула голову ко мне.       — Видение... — протянула она слабым голосом. — Мне было видение...       Почему-то мне показалось, что от моего присутствия ей стало чуть легче. Поэтому пока просто остался стоять рядом.       — Что же там было? — спросил я, побуждая её говорить и дальше.       Одной рукой ясновидица взяла меня за лоохи, хотя я и так не собирался уходить.       — Огромный кулак... Опустился... Прямо на Сердце мира... и чуть не раздавил... Нечеловеческая, непостижимая сила, магия, которой нет названия... Кулак опустился из пустоты, а потом его... — Она задрожала и прикрыла глаза. — Доведи меня до улицы... А-а-а-а-а! — Она вскрикнула от приступа боли. — Слушай, что было в этом кулаке! Это изменит всё, это перевернёт жизни всех вас, кому ещё жить... Слушай, что я увидела. Я долго ждала, и вот когда эти гигантские пальцы разжались, там лежал...       — Разноцветный шарик, — закончил я.       Старуха вдруг застонала ещё громче, словно по всему её телу прокатилась волна боли. Шурф, который успел незаметно приблизиться, галантным и быстрым движением подхватил её на руки.       — Ясновидцев лучше не перебивать, Макс. Им необходимо высказаться, чтобы боль прошла.       Развернувшись, он вместе с ней отправился обратно на улицу.       — Куда ты её понёс?       — На площадь. Там больше народа. Чем быстрее эта леди выскажет свое видение достаточному количеству человек, тем для неё лучше.       Я отправился следом.       Какая-то часть меня билась в истерическом смехе. И правда. Как в «Убике».       Нет, Макс, тихо, гони прочь эти мысли!       — Кулак с разноцветным шариком спустился из пустоты, — постанывала ясновидица, — а потом его накрыла белая перчатка... И истлела, распалась... растворилась... Белая перчатка накрыла кулак, и её не стало...              По дороге в Кеттари я гнал со своей обычной скоростью. Вытащить из Щели между Мирами «Убик» у меня за многократные попытки не получилось: подозреваю, он был написан слишком недавно. Поэтому Шурф молча обдумывал мой пересказ по памяти.       Пригород тянулся и тянулся. Я узнал пару придорожных трактиров, но в целом пялился на природу и деревни с тревожным нетерпением. События прошедшей ночи — Джуффин, старуха со своим видением — мельтешили в мыслях, как стая перепуганных птиц. Кстати, надо ведь записать, что сказал Джуффин! Табличка Шурфа всё ещё находилась между моими большим и указательным пальцами. Но за рычагом амобилера не слишком сподручно тренировать правописание.       — Что думаешь? — осведомился я у Шурфа.       — Много всего и ничего конкретного, — отозвался тот.       — Не может быть.       — Я провёл в библиотеке не один час, так что если я начну перечислять тебе все свои версии, это может растянуться как раз до момента прибытия в Кеттари. Если ты не устанешь вести амобилер, то, вероятно, и чуть дольше. Но точно могу сказать, что это не работа демонов стихий, не связано с духами Стержня, не признак его истощения, не повторение одного из известных науке временных парадоксов и не является живым Наездником из Хумгата.       — Наездником! Какие у тебя мрачные версии, — усмехнулся я. — Ещё и живым. А мёртвым может?       Шурф ответил недовольным взглядом:       — Кто-то должен думать о плохом. Твоя удача едва постижима, но никто не защищён от опасности полностью. Поверь мне как человеку, в определённой степени знакомому с вопросом, самое многогранное явление в человеческой жизни — это смерть. Она бывает хитрой и коварной, бывает бестолковой и бессмысленной, может ждать тебя хоть за углом или сидеть внутри. Но если она до тебя доберётся, разницы в результате ты не заметишь. Возможно, Макс, смерть — вообще единственная по-настоящему бессмертная сущность.       Я впился взглядом в горизонт. Сам не знаю, что в словах Шурфа вызвало у меня глухое раздражение. Некоторое время я молчал.       — Подожди. А эти твои кровавые руны...       — Всего лишь одна из мер защиты, — произнёс он с прохладцей.       Его тон меня напряг. И взгляд, и поза, которые я краем глаза ловил, — благо, дорога передо мной была абсолютно пустой — и вообще всё в этот момент как-то кардинально меня напрягло. Однако не успел я для себя оформить своё дурное чувство во внятные слова, как мой друг поднял руку:       — Это ответ на вопрос о рунах, а не о том, понравилось ли мне заниматься с тобой любовью.       — А тебе понравилось? — тут же переспросил я.       Его взгляд, кажется, потеплел. На всякий случай я сбросил скорость и после этого позволил себе присмотреться. Даже не просто потеплел — там промелькнул явный интерес!       — Сложно ответить так сразу... Ты задал непростой вопрос... Возможно, да. Но для полноценного суждения, — Шурф чуть склонил голову набок, — мне требуется больше аналитического материала.       — Больше, — ухмыльнулся я.       — Определённо. Того, которым я располагаю, явно недостаточно.       — И намного больше?       — Ты в курсе, что я не разбрасываюсь словами направо и налево. Любое моё мнение должно иметь статус весомого аргумента, таков, между прочим, закон. А чтобы составить обоснованное мнение, мне необходимо надёжное, качественное исследование.       — Долгое, — понятливо подхватил я.       — Хороший эксперимент длится дюжины лет, а лучше — сотни, а ещё лучше — тысячи...       — А ещё лучше — миллионы? — Я хихикнул.       Шурф ответил напускной надменностью:       — Орден, который я возглавляю, существует под девизом «Осторожность и познание», что подразумевает лишь тщательно выверенные, многократно проверенные умозаключения, основанные на исчерпывающе разносторонних, максимально подробных эмпирических данных.       — Значит, ты планируешь продолжать собирать эти свои данные? — подытожил я с улыбкой, боюсь, довольной до яркого свечения.       — При моём положении, Макс, иное попросту неприемлемо, — качнул он головой как бы строго. — Странно, что зная меня столько времени, ты ещё задаёшься подобными вопросами. Ответы на них должны бы лично для тебя быть очевидны.       — Как же ты жестоко обманулся на мой счёт, — пожалел я его. — Я всего лишь невежественный варвар из нецивилизованных земель, что поделаешь! Под твоим влиянием мне в голову как-то пришли две-три занятные мыслишки, а ты в своём благородстве посчитал меня за разумное существо... Нет, знаешь, для моей мыслительной способности необходимо какое-то существенное положительное воздействие. Лучше, конечно, долгосрочное.       — Великий Магистр Ордена Семилистника, полагаю, сгодится? — предположил Шурф.       — Только такое радикальное средство и сгодится. — Пару минут я наслаждался установившимся молчанием. Затем вернулся к тому вопросу, что мы обсуждали: — А всё-таки, про букирабуки. Ты полагаешь, это что-то опасное?       — Не знаю, — чуть помрачнел Шурф. — Может быть, и нет. И это в чём-то даже хуже, чем быть твёрдо уверенным в опасности и понимать её сущность.       — Знаешь, я тут подумал... Может, мы вообще ломаем головы не над тем, над чем надо? Джуффин не может говорить про какого-то старого знакомого. Полусумасшедшей ясновидице пригрезился шарик в кулаке. Ясно, что творится... какая-то хренотень. Может, букирабуки — это просто проявление какого-то другого события, более масштабного, например?       — Может быть и такое, — не стал спорить Шурф. — У меня есть подозрение, что этот предмет попал в твои руки не случайно. В таком случае имеет смысл сосредоточиться не столько на нём, сколько на поисках того, кто его подбросил.       — Подбросил? А кто мог знать, в какой именно Мир я отправлюсь на прогулку? К тому же, я не встретил там ни единой живой души.       Шурф пожал плечами.       — Но подумай, раз ей примерещился кулак, — продолжил я, — который чуть не раздавил Сердце Мира, значит, весь Мир вляпался, а не только я?       Хотелось произнести это насмешливо, но получилось жалко.       — Это возможно.       — Думаешь, необязательно? Ты сказал, что это не признак истощения Стержня. А что-нибудь ещё ты понял?       — Макс, я даже не уверен, что именно леди Сная приняла в своём видении за Сердце Мира.       И ещё оставалась эта перчатка, которая якобы накрыла кулак и истлела. Белая, чёрт возьми, перчатка! Моё сердце было не на месте. Но...       — Просто я не могу поверить в то, что букирабуки — это что-то опасное, Шурф. Что-то очень могущественное, да, но держать его в руках... знаешь... такое знакомое тёплое ощущение...       — Смотреть на Лойсо Пондохву было тоже исключительно приятно, — сухо отозвался Шурф. — Чем он небезуспешно пользовался.       Впереди на обочине я вдруг заметил дорожный указатель. И чуть не затормозил от неожиданности. Не то чтобы они так уж редки. Просто конкретно этот — напоминал указатели из моего прежнего мира. Такой же алюминиевый столбик, прямоугольник с чёрной рамкой... Вот только шрифт особый. Какой захочешь — не сможешь не узнать.       На указателе значилось: «НЕ ХОДИ».       — Видишь? — кивнул я Шурфу.       — Да, — мрачно откликнулся тот. — А есть подозрения, что не должен?       — От того, кто это писал, всего можно ожидать.       — У тебя есть идеи, кто это писал?       Наш амобилер быстро миновал указатель. Но следом за ним вдали показался ещё один.       — Что там? Ты уже видишь отсюда? Я — нет.       — Не ходи, — озвучил Шурф.       Какое «не ходи», почему «не ходи», если я еду на амобилере?! Я резко затормозил на обочине.       — Это почерк Мёнина, — оповестил я Шурфа.       — В таком случае, думаю, ты правильно сделал, что остановился.       — Никуда мы ни на каком амобилере не едем, я передумал. Проведём эксперимент. Дверь амобилера — это же всё равно дверь, правда?       — Если ты собираешься выйти в Коридор между Мирами, то я... — Шурф сжал переносицу пальцами. — Хотел бы, — выделил он голосом, — отправиться с тобой. Однако осознаю, что своим обществом могу лишь усложнить тебе задачу. Я кое-как справляюсь с обязанностью защищать тебя в этом Мире, но чем могу пригодиться в другом, теряюсь в догадках.       — Конечно, мы пойдём вместе, — с недоумением ответил я. — По-хорошему надо было тебя об этом спросить, дать возможность подумать, сделать осознанный выбор и всё такое — но я не готов остаться без тебя, дружище, уж извини.       — Отлично! — Он вскочил на сиденье и, выпрямившись, стоял на нём, словно нетерпеливая Статуя Свободы. И настолько же высоко тянулся вверх в своей хлопающей на ветру мантии Великого Магистра. Так, по крайней мере, казалось мне со своего места.       Я протянул Шурфу руку, закрыл глаза и открыл дверь.              Нас окружила чернота и пустота. Знакомое состояние, когда даже собственно «нас» не осталось. Я выучил его так хорошо, что мог бы, наверное, воскресить в памяти, не покидая Мира.       Ну ладушки, попросил я окружающее ничто, теперь нам с Шурфом надо в Кеттари. Пожалуйста.       Какая-то ниточка протянулась ко мне сквозь пустоту. Она вела в Мир — вот только, к сожалению, не тот. Я чувствовал, что по ней мы легко выберемся обратно, в Ехо, но о Кеттари речь не шла.       Я попробовал ещё раз — не лучше. Сменил пункт назначения — нет, ни в мой прежний Мир, ни в Шамхум мы тоже попасть не смогли. Как и вообще куда бы то ни было.       Я чувствовал, что Шурф пребывал в напряжении и ожидании, насколько в его нынешнем состоянии вообще можно было пребывать. Подожди, друг, попросил я его мысленно, не может же так быть, что Коридор есть, а Миров нет.       Поэтому ещё какое-то время (время? нет, совершенно без времени) мы блуждали по непроницаемой темноте, пытаясь разыскать хоть одну, хоть единственную дверь куда-то ещё. Но не нашли ничего. В конце концов я понял: ничего не остаётся, кроме как вернуться. Нет, я не смирился. Просто что ещё оставалось делать?       Мы оказались в моей старой спальне в квартире на улице Старых Монеток. Ну ладно хоть не посреди Королевского приёма, и на том спасибо. Амобилер остался далеко за городом. Нужно отправить за ним кого-нибудь из младших служащих Дома у Моста, мелькнуло у меня в голове. Надо же, какой я тиран. Сам не заметил, как привык злоупотреблять служебным положением.       А что всё-таки это значит?       Шурф мрачно взирал на меня, обхватив подбородок. Я же смотрел на него, не зная, что сказать. Отрицать, что происходит что-то опасное, теперь стало окончательно невозможно. Моё сердце колотилось, как будто пыталось побыстрее покинуть организм, этот тонущий корабль. А хорошо бы и весь Мир.       Я сам не заметил, что принялся ходить из угла в угол. Шурф всё так же стоял в центре комнаты. Я поймал его взгляд:       — Пойдёшь со мной на Тёмную Сторону?       — Наконец-то, — откликнулся он.       — Ты что, ждал, пока я сам вспомню? — Я протянул ему руку. В принципе мы вполне способны найти друг друга на Тёмной Стороне и без всяких рук. Но сейчас я едва удерживался от паники, и ладонь Шурфа была мне попросту необходима. Он подошёл ближе и взялся за неё.       — На всякий случай.       Грешные магистры, как же приятно погружаться на Тёмную Сторону!       Пока ты наконец не окажешься с ней целиком, не сможешь её слышать и не почувствуешь то, чего меньше всего ожидал: о твою мать, Макс, фух, какое облегчение, ты жив! И Шурф с тобой, отлично, здесь и оставайтесь, никуда вам больше не надо уход...       Всего на миг. Словно кассету с песнями перезаписали, но крохотный кусочек старой записи сохранился. А дальше — лишь обычная преданная любовь и интерес.       — Что происходит? — спросил я Тёмную Сторону.       Но она либо не знала, либо не поняла мой вопрос.       — Что такое букирабуки? — попробовал я более конкретно.       В голове всплыло объяснение Джуффина: что это нечто, выходящее за рамки обычной магии, сила, которая способна управлять Мирами, предназначенная только для Вершителей и, кроме того, она может дарить радость и приносить удовольствие.       Последнее, впрочем, прояснило хотя бы что-то.       — Сердцу Мира что-нибудь угрожает?       На этот счёт Тёмная Сторона хранила молчание.              В конце концов мы снова оказались в спальне, так и не добившись ничего путного.       — Я понял, что это за чувство, Шурф. Когда берёшь букирабуки.       — Что? — переспросил он не медля.       — Оно похоже по ощущениям на Тёмную Сторону. И немного на Шамхум... Нет, не на готовый даже, а пока у него ещё не было названия. Гораздо слабее, но всё-таки. Это чувство меня расслабляет.       — Вот как.       — Ты думаешь, это плохо?       — Хотел бы я знать.       — Тёмная Сторона меня никогда не подводила.       — Тёмная Сторона — да.       — А может, нам проверить, не случилось ли что-нибудь с букирабуки?       — Да, думаю, не мешает забрать эту вещь из моего бывшего дома. Заодно проверим, всё ли в порядке с Хельной и гостями. Если ты не против, пройдём через двор и гостиную.       — С чего я должен быть против?       Ко входу мы шагнули Тёмным путём — хоть это ещё осталось при мне!       Вокруг особняка горели фонари, которых я прежде тут не помнил; незнакомая женщина сидела на траве со стопкой табличек и, жмурясь на звёзды, потягивала красивый белоснежный напиток из высокого прозрачного бокала.       — Сэр Лонли-Локли! — Она встрепенулась, завидев Шурфа, и с радостью махнула она рукой. — Счастлива вас видеть. Нет, в самом деле! Я уже начала бояться, что вы никогда не зайдёте нас навестить. То есть Хельна упоминала, что вы были буквально вчера, но это ведь случилось тайком и всего на пару минут. Мы так без вас скучаем!       Вот, леди разбирается в жизни, сразу видно.       — Хороший вечер, леди Каила, — поздоровался Шурф скорее степенно, нежели тепло. — К моему искреннему сожалению, сегодня я занят не меньше. Макс, ты не забыл, где мой кабинет?       — Нет, конечно. Хороший вечер, леди Каила! — я натянул улыбку. — Вижу вас, как наяву.       — И я вас, сэр Макс. — Она изящным жестом прикрыла глаза ладонью, а из-под неё, я заметил, покосилась снова на Шурфа. — Приходите почаще, слуги готовят отличную камру. И прихватите сэра Лонли-Локли, уж вас-то он послушает. В последнее время его не видно даже в «Трёхрогой луне». Кстати говоря, если вы наскребёте сегодня время на подобные мелочи, мы собирались поиграть в гостиной на стихи. Вам бы понравилось.       Поздоровавшись по пути с ещё парой гостей, с которыми явно было всё в порядке, мы направились к винтовой лестнице. Откуда-то из коридора вырулила Хельна — видимо, подруга послала ей зов.       — Привет, привет! — она протянула руки к Шурфу, и он, наклонившись, тепло её поцеловал. — Вы поздно, всё нормально? Тебе чем-нибудь помочь? Здравствуй, Макс.       Я поздоровался с этой симпатичной леди, с чьим бывшим мужем недавно переспал. Разумеется, Хельна об этом не знала. Мне казалось, что она смотрит на меня многозначительно — но только казалось. Когда с кем-то здороваешься, смотреть на него всё-таки нормально.       Мы поднялись на третий этаж — то есть в кабинет.       К этому пустынному белоснежному пространству я не привыкну, наверное, никогда. Сейчас эта пустынная площадь со стенами в дюжину метров высотой напоминала мне какое-то обособленное, изолированное пространство, отдельный мир в Мире.       Шурф проследовал к стеллажам, проделал какие-то манипуляции со стеной — и вдруг я буквально почувствовал, как он внутренне похолодел. Даже не так. Заледенел. Он не сдвинулся с места, не пошевелился — но я уже знал: всё плохо. Вот отныне всё действительно плохо.       — В чём дело? — спросил я.       — Этого предмета нет.       — Как... нет?       — В моём сейфе пусто. Посмотри сам.       — Подожди! — Я подбежал и, оттолкнув его, заглянул в выемку в виде сферы. Действительно совершенно пустую. — Может, ты его заколдовал? Сделал невидимым и забыл?       От страха, что букирабуки могло потеряться, я начал пороть чушь. Но мне слишком хотелось, чтобы это всё оказалось ошибкой. Ведь я как знал, как чувствовал, что надо брать его в Кеттари с собой!       — Нет, Макс, — мертвенным голосом отозвался Шурф. — Он действительно пропал. По моей вине.       — Нет, нет... — Я неловко потрепал его по плечу, пытаясь успокоить. — Ты всё проверил? Может, мы просто чего-то не замечаем...       Мне стоило огромных усилий сдерживаться и не заорать, не начать обвинять его, а подбодрить или хотя бы сделать вид. Да и просто оставаться на месте. Я перекатывался с пятки на носок, пока он нестерпимо медленно колдовал какие-то свои заклинания.       И в конце концов Шурф признался:       — Я не могу его найти.       — О чёрт, твою мать, твою мать... Я схожу на Тёмную Сторону.       Я провалился туда, не дожидаясь Шурфа, но всё, что было ей известно — букирабуки находится там же, где и был. В Мире. Не поблагодарив этот ненадёжный источник информации, я возник в кабинете.       Должно быть, я вернулся не сразу, потому что Шурф уже сгорбился на подоконнике в противоположном конце кабинета. Увидев меня, он поднялся и направился навстречу. Какое-то время я тоже шёл к нему, потому что в этом драном кабинете на таком расстоянии друг другу можно только орать!       Ходьба заставила меня немного успокоиться. Ладно, решил я, не всё так плохо. Шурф наверняка что-нибудь придумает.       — Макс, прежде всего тебе следует успокоиться, — тоном всезнайки проговорил он, и это взбесило меня до такой степени, что я чуть не завопил, топая и круша пол, что...       Что не узнал сам себя. Я? Злюсь на Шурфа? Из-за чего, зачем мне вообще букирабуки?       Я усиленно запыхтел, припоминая все те приёмы дыхательной гимнастики, которые он успел когда-то мне втолковать. Шурф молча ждал.       — Хельна заверила меня, что в кабинет никто не входил или ей об этом неизвестно, — сказал он, когда я посмотрел на него осмысленно. — В любом случае вскрыть мой сейф может только колдун, не уступающий мне по силе.       Нам обоим было хорошо известно, что таких в Ехо, мягко говоря, не толпы.       — Спасибо, дружище.       — Кроме того, я связался с Джуффином и леди Сотофой. Джуффин пообещал, что прибудет, как только сможет.       — Понятно. Долго меня не было?       — Примерно полчаса.       — Ладно... Может, поговорим ещё раз с Хельной, пока Джуффина нет?       — Давай спустимся в гостиную. Подозреваю, сейчас все там. На улице дождь.       Я неверяще перевёл взгляд за окно и прислушался. Действительно. Там вяло капало.       Хельна и вправду обнаружилась в гостиной, в компании леди Каилы, леди Шихолы и незнакомого мне представительного господина с длинными белыми усами. Все трое расположились за столом, вокруг поля для игры в «Злик-и-Злак». Партия ещё даже не началась: успели только достать фишки и поставить их на самое начало. Они играли самый простой вариант — по одной.       — Хельна, мне жаль тебя отвлекать, но прошу, подумай ещё раз, точно ли ты не замечала ничего странного сегодня и вчера, — попросил Шурф, опускаясь на стул рядом со своей бывшей женой.       — Подумаю, — кивнула она, нежно потрепав его по плечу. — Но вряд ли придумаю что-нибудь новое. Впрочем, можешь посмотреть мои воспоминания. Макс, а ты пока присоединяйся, сыграешь вместо меня. Мы, правда, собирались на стихи играть.       — На стихи? — переспросил я без интереса.       — Каила, брось кубики, — попросила она.       Шурф застыл с отсутствующим взглядом — видимо, ему прислали Зов.       — Да, давайте я познакомлю вас с нашим небольшим развлечением, — вежливо улыбнулась подруга Хельны, задержав на Шурфе тёплый взгляд. Она кинула кости и передвинула свою чёрно-золотую фишку на девять клеток вперёд:       — Видите, это девятка, она делится на тройку, следовательно, я сочиняю первую строчку с каким-нибудь водным мотивом. Не обязательно именно про воду. Например, я говорю: в память древнего героя льётся песнь рекой. Теперь бросайте вы.       Я взял в руки кубики — и ощутил, будто здороваюсь со старым другом. Какое приятное, расслабляющее чувство! Так хорошо бывает, когда только-только спускаешься на Тёмную Сторону. В тот самый момент, когда Мир ещё прекрасно виден, но уже постепенно наполняется новыми образами и красками. Я улыбнулся. Тёмная Сторона — мой старый друг, как и «Злик-и-Злак». Эту игру я изучил и полюбил почти сразу после своего возвращения в Ехо. В общем, я наконец полностью успокоился и сделал бросок — мне тоже выпала девятка. И взялся за одну из свободных фишек. И поставил её рядом с первой.       Поставил. Рядом с первой. Сходил.       Как странно, подумал я в тот момент, теперь даже не понять, какого цвета моя фишка. А ведь она была белой с голубым. Но цвета померкли. Я уже почти ничего не видел, меня охватил такой холод, что руки казались чужими. Мыслей в голове тоже оставалось всё меньше. Я попытался щёлкнуть пальцами, чтобы вызвать Смертный Шар, но щелчок — это было что-то далёкое, из прошлой жизни. Я не мог даже открыть рот и плюнуть, да плевок бы мне и не помог. Потому что — это было единственное, что я понял — жизнь только что закончилась. И это было ни хорошо, ни плохо, только очень холодно, и всё-таки жаль, что... что... Шурф... не помню. Я проваливался в безразличную серость.       Пока вокруг меня вдруг не вспыхнули какие-то красные руны. Сначала кольцом вокруг груди, потом всё ниже и ниже, по животу до самого паха. Меня обожгло, будто огнём, я вдохнул и закричал, и вдруг увидел, как Шурф, буквально прыгнув ко мне, с силой выбил фишку у меня из руки.       — Макс! — выкрикнул он.       Мои пальцы были словно каменные, но Шурфу каким-то образом удалось ударить так, что фишка выпала.       Вокруг меня всё ещё светились кроваво-алые руны, а по руке Шурфа расползалось какое-то сероватое пятно. Я не сразу понял, что так выглядит обычная старость. За секунду его рука состарилась, мантия пожелтела, истончилась и превратилась в лохмотья. Шурф глянул на свою иссыхающую кисть — и перевёл взгляд на меня. Я чувствовал, что он не решается приблизиться, потому что теперь всё его тело начало неудержимо меняться. Он смотрел на меня, приоткрыв рот, пока его губы не высохли, кожа не превратилась в подобие старого пергамента, а плоть — в труху. Затем к моим ногам упал скелет в останках ткани неразличимого цвета. Шурф умер.       Я всё ещё не мог пошевелиться. Не мог щёлкнуть пальцами. До боли в ушах вопила Хельна. А я ничего не мог. Всё уже случилось. И я ничего не сделал. Я не мог. Не мог. Не мог. Где-то под подбородком колотилось сердце, будто собиралось запрыгнуть мне в горло и перекрыть воздух.       Красных рун больше не было.       Перчатка, билось у меня в мыслях. Перчатка, перчатка, перчатка-перчатка-перчатканакрылакулак-перчатканакрылакулак-перчатканакрылакулак-...       и её не стало.       Из каких-то невероятных, всё на свете превозмогающих сил я протянул руку к черепу в лоскутах, которые когда-то могли быть тюрбаном. Пальцев я по-прежнему не чувствовал. Должно быть, я надавил слишком сильно, когда пытался взять, потому что череп промялся, как сухая яичная скорлупа.       Шурф умер, а я не мог даже крикнуть.       И сама реальность, как бы согласуясь с моим знанием, что существовать так и дальше она просто не имеет права, начала меняться и искажаться, заскрипела, будто поворачивались плохо подогнанные детали какого-то механизма, будто вращался гигантский дешевый кубик Рубика, и наконец всё развалилось.