Букирабуки

      Однажды, размышляя про Джуффина и Макса, я вдруг подумала: интересно получается! Основной персонаж ведь — это Макс. А другие просто крутятся вокруг него, они вторичны. Их присутствие в тексте как бы вытекает из присутствия Макса. Разумеется, это не истина в последней инстанции, просто любопытная идейка. Однако вот как всё сходится!              Итак, Макс — это очаровательная, но все же древняя тварь. Про него говорится в «Тихом городе»: «Во Вселенной, видишь ли, полно всякой пакости, а в любом Мире рано или поздно находится безумец, достаточно талантливый, чтобы пригласить такую тварь в гости».       Джуффин — это тот, кто и приглашает тварь. Её создание и одновременно её создатель. При таких шизофренически запутанных родительских отношениях хорошо бы подобному персонажу быть достаточно равнодушным и не париться из-за сложной теории (таков Джуффин и есть: для него так типично это «а хрен его знает», что такое Второй и откуда он берется у Стража, есть — и ладно). Кроме того, Джуффин должен обладать такими качествами, которые позволили бы ему заботиться о Максе, быть заботливым опекуном. И снова такие качества ему даны. К моменту появления Макса в Ехо Джуффин уже взял под своё крылышко как минимум Шурфа, Абилата, Меламори и Мелифаро, обкатал на них свою педагогическую методику. Он вообще, на мой взгляд, многое тащит Максу из своего прошлого. Вероятно, до какой-то степени и то, что «не моя девушка — лучше, чем мёртвая девушка».       Кстати, разве не прекрасно, что Макс со своим телом получается как бы ребёнком Джуффина и Тёмной Стороны? Что особенно восхитительно, учитывая, что жена Джуффина — как раз и есть полноценный адепт Тёмной Стороны, фактически её часть. Вот такая милая семейка. Папаша — первый маг в государстве (после смерти Нуфлина), мамаша — мистическая волшебная сущность, и дитятко — древняя непостижимая тварь из междумирья.              Дальше: Махи — специалист по Максам (простите, по тварям). Опять-таки необходимость иметь такого персонажа вытекает из наличия самого Макса.              Меламори — это персонаж, который находит Макса. Хорошо бы ей для этого уметь находить, что она и умеет. Она Мастер Преследования. Кроме того, она влюбляется в Макса, вот и преследует его везде. Или хотя бы находит. В болоте ли, в другом Мире ли. Снится с самого Арвароха. Макс и сам подчёркивает эту роль:       «— Если я вдруг не вернусь, ты найдешь меня, — улыбнулся я. — Найдешь и снова вытащишь из болота, как это уже было однажды.       — Да, это мысль, — согласилась она. — Ладно, договорились. Найду» (снова «Тихий город»).              А вот Шурф... До какого-то времени выбивался из этого ряда и упорно казался мне самостоятельным персонажем, чьи роль и сущность диктуются не наличием и сущностью Макса, а какими-то другими соображениями. И думать так о Шурфе было приятно. Персонаж, не вторичный, а самостоятельный — и вдруг заполучил такое количество текстового времени и любви автора. Нас ведь фактически заставляют им любоваться! Никем, кроме Шурфа и ещё Джуффина, Макс так не восхищается, никого больше не называет «невероятным парнем», «рядом с которым чувствуешь, что мир не рухнет».       Шурф — тоже опекун Макса, хотя при этом у Макса уже есть Джуффин. Вопрос: зачем второй? Но Шурф — другой опекун. Он друг, а не наставник, и не имеет к Максу такого корыстного интереса, который был у Джуффина. Однако больше никому из друзей Макса не уделяется столько внимания.       Хорошо, подумала я, автор почему-то решила так подробно раскрыть не зависящего от Макса персонажа. Но что же это тогда за фигура?       Параллели с христианством очевидны, о них открытым текстом говорится в «Зелёных водах Ишмы». Можно ли считать их поздней придумкой? Очень во многом Шурф проработан с самого начала. Про Орден Ледяной Руки упоминается почти сразу после попадания Макса в Мир Ехо, а прошлое Безумного Рыбника раскрывается уже в «Путешествии в Кеттари». В «Волонтёрах вечности», всего лишь второй книге цикла, Шурф читает не что-то, а «Маятник бессмертия» (да, именно бессмертия): «Я виновато обернулся к Шурфу, развел руками, всем своим видом пытаясь показать, что покидаю его не по доброй воле. Напрасно старался: парень уже успел придать своему лицу самое бесстрастное из возможных выражений и уткнуться в какую-то толстенную книжку. Я посмотрел на обложку. Грешные Магистры, это чтиво гордо именовалось «Маятником бессмертия»!» Однако уже в «Простых волшебных вещах» упоминается более привычный «Маятник вечности». Впрочем, тоже неплохо. Вечность и вечная жизнь (ака бессмертие), конечно, не то чтобы связаны напрямую, но некоторым образом всё-таки связаны.       Что мы ещё имеем христианского на эту персону, помимо связи с бессмертием? Шурф — единственный из главных персонажей, который попадает в ад. То есть испытывает демо-версию мучений после смерти — предположительно, вечных. Из сна, этой маленькой смерти, его вытаскивает Джуффин, вероятно, на символическом уровне заменяя религиозную концепцию принципом личной ответственности, которая подразумевает не столько раскаяние и искупление, сколько борьбу за собственную жизнь.       Дырявую чашу, этот прохудившийся Грааль, мы тоже видим почти сразу. Да, я называю её Граалем не случайно. Вспомним, что это за артефакт, вот хоть из Википедии: «Свято́й Граа́ль […] — чаша, из которой Иисус Христос вкушал на Тайной вечере и в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь из ран распятого на кресте Спасителя. […] Испивший из чаши Грааля получает прощение грехов, вечную жизнь и т. д. В некоторых версиях даже близкое созерцание магического предмета даёт бессмертие, а также различные блага в виде еды, питья и т. п. Слова «Святой Грааль» часто используются в переносном смысле как обозначение какой-либо заветной цели, часто недостижимой или труднодостижимой». Во-первых, из Грааля пьёт тот, с позволения сказать, Великий Магистр, который ходил по воде. Во-вторых, Грааль дарует бессмертие и блага. В-третьих, Грааль символизирует нечто труднодостижимое — а как ещё прикажете понимать практически таскание воды в решете? И пусть даже Шурф с этой задачей успешно справляется — Грааль-то у него всё равно дырявый, никакого бессмертия он не даёт, а только иллюзию всемогущества, которая оказывается, внимание, самым чудовищным обманом в жизни владельца чаши. В общем, плохой христианский мир из Ехо получается. И Иисус там набедокурил, и Грааль — дырявый и обманывает. И бога нет, кроме, кхе-кхе, ни на что не намекаю, Мёртвого. Мало того, ещё и смешного (на фоне столичных жителей арварошцы воспринимаются, или могут восприниматься, как посмешище, их бухание на колени комично, их песни — это завывания, ну и много чего ещё). Буривухи, кстати, в этом плане далеко не такие боги, к которым привыкли монотеистические религии. Арварошцы — «плод их коллективной медитации», так что они — создатели, но не грозные судьи и не всеведущи. Арварошцам удаётся время от времени переродиться их птенцами — буривухи сами не знают как.       Однако вернёмся к Великому Магистру (параллель с Иисусом заставляет меня думать, что и пост этот Шурф занял неслучайно, слишком уж всё хорошо складывается в одну картину). Чего достиг Иисус, пожертвовав собой? Бессмертия. А чего с самого фактически детства стремился достичь Шурф? Ведь вся жизнь подводила его к этой идее — что именно он должен преодолеть смерть. Отсюда — воспитание, идея избранности и исключительного величия, впитанная с самого детства. Смерть отца подтолкнула его дальше, и вот Шурф принёс Жертву — не себя, ведь с христианством автор яростно спорит. Нет ничего дороже собственной жизни. Поэтому Шурф жертвует своим лисом, ещё не подозревая, что это именно жертва. И переживает горе и утрату, которые толкают его ещё дальше, к поиску силы, а зачем сила? Чтобы обрести бессмертие. Но и тут автор не оставляет его в покое. Ему приходится познакомиться с собственной смертью самым неблаговидным образом, теперь смерти и даже сна он начинает бояться по исключительно насущным мотивам! И вот Шурф начинает исследовать смерть (а он, разумеется, обладает необходимыми инструментами — умом и упёртостью подлинного исследователя, и ещё неясно, шутка ли это, что ради изучения некоего поэтического периода он собирается мотаться по Мосту Времени). Умирает Тотохатта Шломм, не чей-то друг, а именно его, персонажа, который и так не страдает излишком близких. Чуть не умирает Макс. Кстати, остановимся на этом эпизоде поподробнее.       Почему Макс и Шурф однажды друг друга чуть не поубивали? Разве это не противоречит тому, что Шурф борется со смертью? Да нет, не противоречит. Во-первых, прежде всего этот эпизод дополнительно подчёркивает, усиливает звучание именно этого смысла: смерть и бессмертие. Во-вторых, Макса всё-таки не убили. В-третьих, тут, как мне кажется, реализуется одна из самых главных идей для автора — личная ответственность за себя и свои поступки, чего Максу на тот момент не хватает. В-четвёртых, это неизбежно толкает Шурфа ещё дальше по пути борьбы со смертью. От Аццаха-то он избавился, но тут его ещё раз хорошенько встряхнули! Просто невозможно для Шурфа забить на бессмертие. При том, чем он становится обязан Максу — это долг уже не только перед самим собой, но и перед ним.       А вот что сам Шурф говорит по поводу своей борьбы в «Вороне на мосту»: Думаю, дело в том, что когда-то давно, еще в юности, после того, как погиб мой отец, я решил, что смерть — не только печальное и нежелательное, но и оскорбительное явление[23]. Как она смеет отменять нас навсегда? И сделал своей главной задачей победу над смертью. Столько времени с тех пор прошло, столько всего успело произойти, наивный мальчишка, принявший решение победить смерть, стал совершенно другим человеком, причем несколько раз. И каждому из людей, которыми я успел побывать, многократно предоставлялась возможность понять, что смерть — далеко не худшее, что может произойти, поскольку она, по крайней мере, в подавляющем большинстве случаев, вовсе не конец приключений сознания. Но задача никуда не делась. Как была поставлена, так и стоит, я ее с тех пор не пересматривал. Может быть, кстати, правильно делал, этого я пока не знаю. Еще не решил».       И в конце концов... Шурф силой воли уничтожает само небытие, которое Макс специально для него воплотил и привёл в Ехо.       Стоп... Макс? Случаем, не тот самый, который больше всего на свете боится смерти, потому что для него она — единственная, окончательная и непоправимая? Как, кстати, и для тех многочисленных Вершителей, которые населяют Мир Паука — снова несколько вразрез с христианством, не правда ли? У Макса не будет второго шанса, смерть — это окончательное прекращение его существования. Слишком он для неё «вкусный». Тем не менее у него должны быть какие-то способы «бегать от смерти», как выражается Тень Мёнина.       То есть Шурф — всё-таки вторичная фигура, появление его в тексте тоже диктуется самим существованием Макса? Шурф — это лекарство от смерти? А ведь про это, хоть и шутливо, говорится открытым текстом: «Когда-то я сам зачаровано пялился на смертоносные руки Шурфа Лонли-Локли. И, будем честны, именно поэтому захотел с ним подружиться. Ради тех удивительных ощущений, которые испытывал, находясь рядом с совершенным убийцей, который не просто безупречно вежлив со мной, но и, страшно сказать, постоянно печётся о моём благополучии. А что Перчатки Смерти оказались далеко не единственным достоинством моего друга — так это мне просто повезло» («Слишком много кошмаров»).       Всё это — не более чем мои досужие домыслы и перебирание удачно совпадающих паззлов. Однако не готова поручиться, что из одного и того же набора. Тем не менее мысль о вторичности Шурфа мне представляется слегка разочаровывающей. Почти нигде Шурф не фигурирует как главный герой. Он не Нео, не Фродо и не Люк — впрочем, и роли Морфеуса, Гендальфа и Оби Вана на себя оттягивает Джуффин.       На этих двух идеях (1. Шурф, к сожалению, вторичен, 2. Шурф — не главный герой) и паразитирует «Букирабуки». Но только со второй я нашла силы поспорить. Свой звёздный час в этом тексте Шурф таки переживает. Отсюда и параллели с «Убиком»: ведь это роман не про то, как главный герой всех спасает, а про то, как в последний момент спасают его самого, причём трижды. Не дважды даже, а трижды.       Что ещё из «Убика»? Похороны, предсказатели, запутанная неизвестность — вообще отчаянно рекомендую этот роман; мало того, что он стал основоположником жанра "мир-матрица", так ещё и умудрился с момента написания и до сих пор не утратить актуальности и динамики. Последнее предложение — «Впрочем, все еще было впереди» — позаимствовано из этого текста целиком. Угадайте, что оно обозначает в «Убике» :)       На этом, наверное, и всё, что хотелось поместить в послесловие. Не то чтобы набор открытий, но опыт убеждает меня, что зашифрованное лучше где-нибудь написать и прямо.       А вы что думаете про роль и самостоятельность Шурфа?