То, что ненавидит

Холодный ветер дует прямо в лицо, а ветки деревьев, растущих низко, царапают его, больно, неприятно, но останавливаться нельзя.  Всё равно какой смысл от хари, если она скоро перестанет напоминать обычного примата из миллиардов таких же приматов? Внизу снег, чьи холодные соцветия, режут ноги, окрашиваясь в красивые лиловый и алый цвета. Он хрустит, и ветки оставшиеся на нём, тоже. От белых и неуспокаивающих одежд ничего остаётся, особенно от рукавов, некогда сцепленных округ торса, и сдерживавших движения. Он уже не чувствует своего дыхания, но оно всё ещё шумнее даже сирен, визжащих позади. Они кажутся везде: близко и далеко, то звучат над ушами, то среди колоссов, отбросивших человеческих вид, покрытых корой. Он спотыкается и падает в сугроб, но охлаждающая сила ледяных соцветов не должна остановить. На секунду тяжёлые и земные глаза смотрят наверх, к небесам. Там тоже цветы, но их не видно никому, даже ему, ими избранному. Завтра, может быть, они бы указали путь домой... Но будет ли завтра это самое “завтра”? Он не думает об этом, хоть страх смерти охлаждает кровь с каждой секундой всё больше, ровно, как и желание онной. Он встаёт и, неуверенно волочась по холоду, пытается идти. Сирены кажутся всё ближе и крики на чужих языках, никогда не слышанных прежде, становятся громче, будто звучат в собственной голове. — Ещё немного... Он себя успокаивает и снова начинает бежать, увидя, что деревья далее расступились перед ним: их ветки больше не мешают, такие острые и тонкие пальцы растут теперь к верху, закрывая небо полностью. Он колышется, с двух ступая на четыре, и снова, поднимаясь, бежит вперёд, карабкаясь по ровным и гладким поверхностям. Он помнит, как ходил по битому стеклу, ибо не было другого выбора: он не знал, как убрать его. Это знание, будто отключилось тогда, его не было в голове. Это было самое простое знание, что надо делать, и тогда он услышал: "Даже тут ты провалился..." Тяжело это слышать от родного человека? Хорошо, что сейчас эти воспоминания ни к чему, а весь груз чужих слов стал приятным и лёгким, потому что на первом плане стоит только одно: своя же шкура. Левая рука ощущается более живой и настоящей, но это чувство обманчиво сбивчиво, будто она держится на тончайших сухожилиях, которые обещают оторваться, если хоть одно лишнее движение будет произведено. Собственное тело всегда умеет приставить пистолет? Это странно, когда ты постоянно чувствуешь у своего виска пистолет, приставленный тобой же, точнее, твоими же совершенно неумелыми и исхудавшими ручками, которые даже ложечку для чая не удерживают. Даже сейчас эти руки, чьи мышцы взбухли, а кровь бежит, чуть ли не прорываясь сквозь вены и артерии, беспомощны... А жизненная жидкость царапала бы их изнутри, если нервы были бы там? Но нервов там нет, ощущение, что их нигде нет: они плывут в нейростимуляторах, кричащих громче любой сирены. Среди туманов вьюг показалась тёмная и незнакомая материя, закопанная посредине сугробов и скрытая колоссами ото всех. — Ещё немного... Он согнулся, оглядываясь назад: сирены кружились где-то вдалеке, свет дрянных ламп не был виден, а крики на других языках смешались с воем потерявшей кого-то в ночи метели и с писком уведомителей. Он засмеялся. Смех этот был очень сдавленным и стал реакцией нервной системы на стресс, чтобы снять с глаз очки гормонов, будивших защитные механизмы. Он подошёл к чёрному месту ближе: да, оно. Это был домишко, спрятанный сюда не нарочно. Он был из вековой древесины, некогда принадлежавшей користым людям. Наверно, поэтому они и защищают его? Брёвна выступали, пересекались друг с другом и не скрывали ни на секунду своё состояние: они были сухими, потрескавшимися, казалось, что даже из мёртвой материи может потечь слеза заживляющей смолы. Дубовая дверь, как замечено было раньше, была совершенно из другого дерева, более тёмная, тяжёлая, нежели само избового типа жилище. — Пути назад нет. Кто-то прошептал над ухом. — Давал ли мне кто-то его? Он уверенно, но обречённо ответил. Он постарался отпереть дверь, закрытую крепко-накрепко: сильные створки, ветер снаружи, порода, отличавшаяся от всего леса. Приложив достаточные усилия, он ворвался в пространство холода и тьмы, упав на пыльный деревянный пол. Снег повалился за пришедшим, поэтому первым решением было закрыть дверь. Он встал, постаравшись её запереть. Холод всё ещё не чувствовался в полной мере. Тут было темно и приятно. Это была та кромешная темнота, которую ничего не может потревожить: даже три окна, блестевшие медью и песком, сопротивлялись свету. Пятна того, что должно было быть фиолетовым отсветом на пол, падали, но они не напоминали окна городов: большие, обнажающие, будто они сами смотрят в тебя, а не ты — в них. Эти окна скрывали всё. Привыкшие к темноте глаза усмотрели в комнате стол, скамью — у западного окошка и в углу — табуретку. С другой стороны весели картины и стоял стул возле двери. На безоконной стене висели картинки, фосфорически отсвечивающие и показывавшие репродукции животных: острые уши, больше глаза, плоские мордочки и импрессионистические мазки для шерсти, летевшей во все стороны. Это же кошки? Посередине стоял шкаф, в котором, как оказалось, не было ничего, кроме исхудевшего войлочного пальто, в огромных дырах — пожранного молью. Он хотел бы увидеть этих вредителей, ибо всегда хотел посидеть в присутствии тех, кто ел переплёты старых книжек, прочитанных вдоль и поперёк. Плач матери по ребёнку с улицы не был таким громким... Или это был мужчина, оплакивающий кого-то? Может, они плачут вместе? Пришедшему всегда казалось, что в метели плачут два и более человека. Или даже оборотни, стаи, оплакивающие ненайденных волков... Этот вой в детстве пугал, но сейчас он нежен и успокивающ. — Как дома... Гость сел в угол, на табуретку, раскинув руки, ударив локтём изначально незамеченную полку. Упали такие же пожранные, как и пальто, переплёты с бумагой внутри. Он осторожно поднял их, ставя на место, смотрел: тут был сборник Мольера, к которому у гостя было особенное чувство. Может, из-за языка? Эти произведения по-новому открылись, когда их читал носитель прекрасной речи? Были представители новой драмы, некогда поставленной на сцене и волновавшей пропащее сердце: чего же стоил «Кукольный дом» тогда? Наверно, многого. И ещё были какие-то странные закорючки, напоминавшие неправильные буквы, совершенно не латинские. На остатках обложек можно было прочесть нервный английский почерк для этих произведений: «Идиот». В голове нарушителя вечного покоя были разные мысли, впервые за долгое время, именно живые мысли, от «почему Идиот? И кто?» до «я помню что-то, но не всё...», был ещё том Шекспира на пару с «Фаустом» Гёте. Святой Гёте, превознесённый кем-то и когда-то, как великий человек, давший начало науке, мучавшей гостя, или... Это был другой немецкий человек? Шестерни закрутились, пока не оказалось, что звали его Шопенгауэром. Он перепутал. Страницы обоих книг были вырваны, погрызены кем-то... Да и Шекспир уже давно не вызывал восторга, как и весь мир в целом. И последняя книга была тяжела, как свинцовая ряса: «Божественная Комедия». Она тоже была пожрана кем-то, не обязательно молью, но кем-то больше, ибо следы зубов и крови  никогда не сойдут с неё. Он поставил все книги на место, вернув себе что-то особенное: он стал видеть детали и хотел замечать мир вокруг. Это чувство казалось незнакомым ему... Но оно было где-то глубоко погребено, да? Из плоскости стола возвышалась свечка в блюдце, треснувшем по краям, а рядом — большой спичечный коробок, в котором мог бы спокойно жить мотылёк. Он заглянул в коробку. — Какая жалость... В большой коробочке было всего ничего: надломленные и маленькие спички. Будто это был подарок от кого-то, но подарок с припиской — "поучительный". Если гость получил такое, то сразу же подумал бы: «не разевай харю; в красивой обёртке всегда будет нихуя. Смирись с этим; жизнь жестока.» Но всё-таки маленькую спичечку он достал и рассматривал. — Использовать тебя или нет? Вот в чём вопрос... Дверь заскрипела, обратив на себя внимание. Она отворилась; в проходе стояла тёмная фигура. Она была крепкой, слаженной и сильной, но её дыхание было холодным, продрогшим и замёрзлым, а конечности незаметно для обычного глаза тряслись. Одежда была ободранной, непомерно большой, из-за чего она и казалась огромной. Приход этого гостя был очень даже ожидаем. Он переступил порог, отряхиваясь от снега и не отрывая глаз с внутреннего убранства комнаты, изучая её, запер дверь. — Вот мы и встретились, — первый гость усмехнулся, желая зажечь свечу, и подождав пару секунд, полюбовно... Не зажёг. Фигура ещё стояла и дышала, собирая силы и мысли для дальнейших действий. И она собрала их, заметив в углу цель. — Я скучал. Нет реакции. Гость оставил новые игрушки и уставил любовный взгляд на другого человека. Новоприбывший в несколько широких шагов настиг теневую фигуру и схватил за одежду, приближая его лицо к своему, но тут же согнулся и вернулся в прежнее своё местоположение. Конечно, не по своему  желанию, а из-за мощного пинка в живот, кажется, с ноги. Выпрямившись, второй гость увидел первого, совсем рядом с собой. — Что я уже успел натворить? — Всё, что можно. Он схватил приблизившегося за шею попытавшись повалить и задушить. Услышав смешки, он снова оказался на полу, и, как неожиданно, снова из-за резкой боли в животе. «Я не учусь на своих ошибках», — он подумал, и тут же увидел такого же человека, схватившего его за плечи, и приблизившегося к шее. Он оттолкнул противника и кинулся на него, стараясь оторвать в полной тьме хоть что-то от него: от тканей одежды до тканей тела, но был порезан холодной рукой, и из-за остроты боли зажмурился, схватив раненную руку, но свободной ударил нападающего в нос, отдавший приятным для уха хрустом. — Мало? Напавший думал, что этого хватит, но слегка недооценил противника, тут же поднявшего его за шею в воздух холодной и не отзывающейся на боль рукой. В глазах стало ещё больше темнеть, ибо даже силуэты животных с фосфорических картин расплылись в ночи. Первый гость повернул голову набок и произнёс: — Не стоит, во-первых, нападать на меня, будто видишь впервые, во-вторых, меня недооценивать, в-третьих, грубить. Он выпустил из стальной хватки оппонента. — Снова. Удушенный старался продышаться, восстанавливая своё зрение и ощущения. Нападающий сел к нападавшему, схватив его руки. — Послушай. — Ты мудак, Фрай, — чуть не потерявший сознание выпалил. — Кто бы говорил, — развёл руками и обиженно вздохнул обвинённый, — Мисье Дориан, тебя случаем никто не учил, что нападать после "я скучал" на безоружного нельзя? — Ну-ну, — Дориан тоже, кажется, обиделся, — Ты на меня с ножом кидался раньше. Как мне реагировать, скажешь, м? — Да, было дело... Фрай перевёл собственное дыхание. — Я тогда же был в аффекте, знаешь, таблеточки не те были... Он потянулся к мужчине, обвивая исхудавшими руками. — Я скучал, Арни. Арно вздохнул, распустив волосы, и размявши спину, закатил глаза. — Ты ли это? — он усмехнулся, — Мой Джейкоб ни за что и ни в чём не признается. — Последние часы вместе, стоит во всём признаться. Они замолчали. — Я тоже скучал, — Арно печально вздохнул. — Как ты хочешь провести свои последние часы? — Ты уже решил меня лишить жизни? Он совсем неловко усмехнулся. — Что ж... — Джейк пожал плечами, — нет, но это, правда, наши последние часы такого существования. Я понимаю, что чем быстрее, тем лучше, но всё-таки, может, у тебя ещё есть что-то на душе, или ты бы хотел просто посидеть вместе. Арно задумался, тяжело проглотив ком в горле. — Я хотел бы услышать от второй самой умной во всём мире всезнайки, что мы можем сделать... Джейкоб повернул голову, не понимая желания такого же обречённого. — Что именно? Тут есть картины, спички, книги, ну, есть Мольер, «Тартюф» есть. Арно снова тяжко вздохнул. — Я имел в виду, что мы можем сделать, чтобы завершить ритуал. — А, это... — Джейкоб прильнул к партнёру, обнюхивая его одежду и волосы, — есть несколько вариантов, — его разогретое дыхание стало направлено на чужое лицо, — мы можем съесть друг друга — это два варианта, и ещё два — это слиться. Нужно ли их рассказывать? Арно, вырвавшись из ещё одной хватки, лёг на землю, смотря в темноту. — Конечно же. Фрай лёг рядом и начал думать вслух. — Начну с конца. Если мы сольёмся просто, скажем так, не убив друг друга, то это будет конец нашим мыслям и существованиям. Будет каша без способности разбирать вещи и материи, но со временем она возьмёт наши характеры и научится мыслить. От нас ничего не останется. Арно попытался ещё раз сглотнуть ком в горле. — Ты уже понял, что это конец нам обоим? Ты боишься? — спрашиваемый кивнул, — Я тоже немного. Если мы оба умрём, то всё равно сольёмся в мёртвую материю, но уже без разума. Скорее всего, она съест всё. — Безвыходно.. — Да. Но если ты съешь меня, то получишь мои проклятья, но сможешь жить. Арно хмыкнул. — Да и я смогу наконец умереть. Хотя, я думаю, всё ещё смогу встретиться с тобой. Арно снова вздохнул. — А если я съем тебя, то мне станет, конечно, хуже, но все проклятья сохранятся, следовательно, ты не станешь таким, как я, и мы ещё сможем встретиться. — Джейк. Фрай кивнул в темноте, отвлёкшись от монолога. — Да? — Это же будет не первый раз, когда ты меня убьёшь, да? — Ты о... — Да. Эта возможность есть всегда. Это твой защитный механизм из раза в раз? — Не подпускай никого к себе, руби их на корню. Да. — Я не готов умереть в отличие от тебя. Я не хочу. — Но ты боишься боли, которую могут принести мои проклятия. Ты очень боишься её. Арно кивнул, посмотрев на Фрая, перебирающего пальцами левой руки. — Как твоя рука? — Неплохо. Плоть не отрастает. — Прости меня, я не хотел, чтобы ты.. Джейкоб прервал извинение. — Всё в порядке. Это была моя обязанность защитить тебя. Если надо, я бы и вторую руку отдал за тебя. И не только руку... Всё, что нужно было бы! Арно молча думал, что сказать. — Тебе её отрубило, а ты говоришь, что всё в порядке. У тебя железная хуёвина, вместо руки. Джейкоб засучил остатки рукава и поднял её в воздух, продолжая перебирать пальцами. — Поверь, я не люблю, когда передо мною извиняются. Я чувствую себя виноватым.. Арно постучал по деревянному полу немного. — И всё-таки, прости. Ты был настолько отчаян, когда кинулся за мной, я никогда этого не забуду. Я очень благодарен. — Я ничего не сделал. Теперь вздохнул Джейкоб. — Я бы хотел снова увидеть шрамы от тренировок, но увы... — Когда мы сможем встретиться, как ты думаешь? — Я не знаю. А что? — Я верну тебе руку когда-нибудь, Джейкоб насторожился. — Ты решил, что... — Ты съешь меня. Его голос был слишком уверенным. Фрай поднялся, недоумевающе раскрыв рот, чтобы сказать что-то, но был отрезан на корню. — Джейкоб, я решил это. Я не знаю, сколько ты мучишься от фантомной боли, от НЕЁ и от  инсентивности, но, если ты получишь части меня, ты получишь антидот. — Нет, Арни, это неправильно. Почему ты должен чем-то жертвовать? Арно перебил. — Потому что ты, дурак, часто жертвуешь чем-то: глотаешь пули, режешь или теряешь руки и делаешь всё, чтобы я жил. Я так не могу. Дай мне сделать хоть что-то хорошее для тебя. — Ты уверен?.. — Да. Голос пусто отозвался в темноте. — Тогда... Арно снова нервно перебил. — Сделай это сейчас. Я не хочу тяжело и больно страдать. — Если хочешь... Джейкоб поднялся и навис над партнёром. — Передавай Элиз мои сердечные и тёплые приветсвия. — А ты — Иви, что она тварь. — Увы, даже передавать не надо: она всё слышит. Они друг почти незримо для друга улыбнулись. Фрай осторожно наклонился, поцеловав Арно в губы, всё ещё холодные и, более не смогут быть согретыми, и мужчина ответил на поцелуй со всей страстью, будто в этом слиянии уже испустил свой дух. Джейкоб опустился к шее, тяжело и нервно дыша на неё, чувствуя биение, текущее сквозь артерии. — Я тебя люблю. Арно закрыл глаза, притаив дыхание, приготовившись к смерти. Он иногда думал об этом, когда видел, как люди в "реабилитирующей мозги" тюрьме, лежат, ожидая часа погибели, после огромных доз таблеток. — Я тебя тоже. Мы найдём друг друга. Проклятый прильнул к шее, раскрыв широко рот... И впился в неё, вонзая клыки и заострённые от соприкосновения с кожей травоядные зубы, вгрызаясь в горло всё глубже и глубже. Они оказались острее, чем могли бы быть у человека. Чтобы вкусить такой большой кусок тесно связанных жил и мышц, пришлось приложить усилия, но они того стоили. Оторвав его и скоро проглотив, Фрай прекратил чувствовать горечь и раскаяние, страх и стыд перед тем кого столько любил. Инстинкт взял вверх. Шея ещё не была сломана, но основной путь отхода был полностью ликвидирован: Арни быстро терял кровь и сознание. Джейк вцепился второй раз, чувствуя хруст милых и столь знакомых позвонков, ныне напоминающих ему треск и движение шестерней в огромных дедушкиных часах, которые столь пугали его, маленького, были сродни высокому человеку, смотрящему на тебя с неприятной и горькой жалостью: «Ты не тот, кого я ожидал.» Шея была разломана на множество позвонков: каждый сладко отзывался на языке, тянувшемуся за ними, будто они были сахарными конфетами, тающими во рту, но нервы, к сожалению, не такие: они ещё легонько искрились на языке разрядами электричества. Тело и шея были отделены, на что смотреть не было смысла. Почему-то новоиспекающийся монстр не слышал крик бывшего любовника. Скорее всего, он не успел закричать. — Ты жалок. — Заткнись. Он рыкнул в пустоту, срывая подобием пальцев одежды и пробуя на вкус более сочные грудные мышцы, перед этим вытянув передними зубами из тела ключицы и разломив их, как и более нижние позвонки. Он попробовал тёплую кровь, когда оторвал верхний слой мышц, глотая, даже не пережёвывая. Глотка стала больше? В глазах то темнело, то светлело, а приятные ощущения от трапезы, обратились в боль, агрессию и злость. На кого он должен был быть зол? — На себя злись. — Завали ебало! Он огрызался в темноту, снимая слой за слоем с костей, быстро дойдя то грудной кости, раскусывая грудинку, но двигаясь ниже, параллельно левой рукой, оторвав руку, обгладывая её пальцы, которые в крепких челюстях быстро начали хрустеть. Путь в пищевод голодного существа продолжила кисть и предплечье, затем в горло провалились локоть и плечо. Вкусно, вкусно, вкусно! Он не успел насладиться ладонью в полной мере, но есть же вторая рука! Собственная рука, собранная из механики заболела, пульсируя и разрывая связи с протезом, поэтому правой рукой он потянул ко рту левую руку, не отрывая от верхней конечности, обсасывая ладонь, полностью умещавшуюся во рту. Она была достаточно мягкой и приятной, совсем нежной, а кости без лишнего раскусывания провалились в горло. Существо стало грызть её, испытывая море чувств. Тогда чем он наслаждался? Стонущим и сёрпающим звуком, изданным мясом, когда оно нежно обсасывается и обдаётся острыми зубами со всех сторон, испуская невероятно приятные кровные соки. Механика руки больше не болела, а была заменена настоящей, прежней конечностью, более мощной, за счёт расстворённой в себе, чужеродной стали. Тела любимого казалось так мало, но оно то троилось, двоилось, умножалось, то темнело, то светлело в глазах, пока не устаканилась одна картина: оторванной и абсолютно безжизненной головы и торса, почти лишённого мышц, за исключением наплечий и живота. Спина горела, ей будто всё мешало: каждый позвонок стал болеть, давить на ткани, прячущие их под собой, и он давил на слои выше, прорываясь сквозь них в острые и стрекочущие шипы, бьющие костяной такт для ритуальной пищи. Рот разъезжался, у него не было границ, болели дёсна, удивительно, даже болели кости во всему телу, потому согнувшись, парень смотрел на грудную клетку, а потом закрыл глаза, казавшиеся неверной парочкой, подтверждавшей жизнь вокруг, а множеством, моргающим и не моргающим, попеременно, без желания их обладателя. Острая боль в груди мешала, хотелось вырвать лапами сердце, выцарапать его скорее, но запах крови и органов был сильнее, утягивая ещё больше в копошение в еде. От живота за секунды не осталось и следа: мышцы, некогда накаченные и выпирающие, стали совсем дряблыми и плывущими. Это последствие препаратов и постоянного нахождения в заключении? Они тянулись таяли. Органы оказались вкусными: желудок, полный кислоты, разъедал рот, но тут же был оценён новыми рецепторами, как кислый и тянучий; протоки желчного пузыря и поджелудки были слишком холодно, лабораторно пахли, сначала бурля в пищеводе (раннее нахождение в местах произаодства гормонов мешали восприятию?), а потом растворясь в нём же, печень была слишком жирной и, кажется, неприятной, но, если бы у Арно был выбор есть что-то, кроме гор медикаментов и нейростимуляторов, может быть, она была бы винного вкуса, алкогольная и нежная, холодеющая, как невыпитое тёплое пиво для устранения кашля? Когти сломали рёбра и достали из грудной клетки органы, тающие на языке: лёгкие, будто тянулись и растворялись на множестве языков, дербанивших мешки, некогда воздуха, не хуже зубов, а альвиолы трескались во рту, диафрагма также таяла на языке, ибо была особенной и эластичной мышцей, которая не смотря на свою поддатливость всё ещё была слишком тянучей, буквально нуждающейся в зубах, чтобы быть разорванной на части. Сердце всё ещё было полно соками, тянуче и жёстко, странно, что у такого мягкого и нежного душой мужчины, оно будет таким жёстким? Или это было тоже последствие, вызванное постоянным прогоном по телу наркотиков для разрушения рассудка, выбранных не самим Арно? Ох, и как же можно было не выпить содержимое сумки перикарда, напоминавшей подушку, где покоилась бутылка премиального алкоголя... Пальцы не казались больше человеческими, а кожа дико горела, снаружи и изнутри, заставляя свободные руки сдирать её с тела и тут же проглатывать, чтобы она не оставалась зря. Кости хрустели всё ярче и ярче, проще и проще для пережёвывания. Джейкоб даже не заметил, как смог поглотить всю верхнюю конечность, разламывая её на части, даже не ртом, а горлом. Вместе с оборванной одеждой он проглотил таз, доставивший столько приятного наслаждения, тем, как в нескольких рядах зубов хрустел и органы, некогда использовавшиеся для сексуальной эйфории, приносили пищевую эйфорию тем, какими мягкими и упругими он оказались. Таз тянул за собой и кишечник и мочевыводительную систему, точнее, всё, что от неё осталось, и, как только недавно приготовленная лапша, были поглощены с громким сюрпаньем и чавканьем. Даже если органы не были полны грязи, что с того? Нет времени очищать их от их фекалий, да и почему надо? Некоторые животные едят испражнения друг друга, чем человекоподобное существо не продолжение их же? На секунду Джейк взглянул только парой первичных глаз на голову и длинными языками поместил в рот, истекающий слюной, вызволившей глазные яблоки, таявшие от жара. Трапезничавший чувствовал, что что-то разбил со спины, и обернувшись, увидел, что ничего нет, кроме массивного хвоста и голых стен, прибрал его, чтобы не разнести дом окончательно. Под существом была лужа и ноги, которые он принялся обсасывать, пробуя нежно, пока от этой нежности кости не затрещат и не попадут под ряды зубов, обращающих всё в труху. Даже не заметив, как быстро у существа получилось поглотить тельце, он облизал тремя шершавыми и чувствительными языками пол, собирая остатки дурманящей крови. Ритуал почти окончен. Эйфория скоропостижно растворилась. Гнев обтёк глаза пластами пелены, злость давила на сердце и без помощи когтей выцарапывала его. Это гложило слишком сильно, как вина — человека, отказывавшегося от любого прощения, слышавшего только шум чьего-то голоса, но даже сейчас этот голос не один – их много. Тело не слушалось, пробуждая злость к нему. Голова была слишком тяжёлой и полной всего и всех, смеющихся и болящих, грустных и здоровых, и... Ненависть переполняла. Чувство ненависти к тёмной избушке, к морозу, к звёздам, к сиренам, которые стал слышать ещё чётче, чем раньше, к голосам за километры и к голосам в черепе, к пропавшим останкам любимого и к нему самому, даже к себе — ко всему и везде. У него нет собственного голоса, чтобы её выразить. Он посмотрел наверх. Потолок. Передняя лапа, одна из многих, разбила его, позволяя существу вылезти наружу. Крыша была достаточно крепкой, чтобы лапы были способны встать на неё, позволяя голове, шее и грудной клетке снова ощущать холод и плач зимы. Он чувствует, что может по-настоящему дышать. И тогда начинает сипеть, мычать, клокотать, шипеть, гаркать, рычать, и, наконец, потеряв какую-либо связь с тем понятием, что по-человечески зовётся "плакать", ревёт грубым и громким, монструозным криком. Он стал центром самого существования в его самой жестокой оболочке. Он выполнил то, что другие существа не способны были выполнить, были пойманы или уничтожены своими сантиментами. Он желал умереть, но знал, что сильнее свободы смерти. Он знал, что может её воплотить в себе. Он стал чем-то страшным даже для сознания обычного себя. Но это сознание никогда не сможет очнуться от боли и злобы. Как и не сможет познать полностью всё человеческое, только слепо копируя его, ради укрепления собственного выживания, обеспеченного всем желанием соединить черты жизни и смерти. Он стал немыслимым и слишком сложным для осознания.

Он — то, что ненавидит.

***

– У тебя есть литературная основа для создания? — Она должна быть где-то. Ты когда-нибудь слышала историю о писателях, что думали о подобных ритуалах? — О наших что ли? — Смотря кого ты называешь нашими. Да. Удивительно, какие мысли им приходили в головы? Я видел это во снах. — Откуда ты взял это? Не только же сны помогли? — Письма в архивах. Не всё хотят показывать, а когда хотят, то знают, что никто не найдёт. — Зачем это тебе? — It's just a justification of a fact. Оно было не только в моей голове. — Ты безумец, если хочешь воплотить мысли мёртвых людей. — Ты думаешь, что я так прост? Не их мысли, а мои собственные. Они были подтверждением того, что мы все болеем этим. Разрушением себя ради чего-то. — Ты точно сумашедший. —  И что? Ты испила из этого фонтана давно, ты должна была тоже стать как я. — Нет. — Почему? — В отличие от некоторых, я хочу делать прекрасные вещи, а не творить хуйню. — Кто тебе говорил, что твоё творчество на самом деле ценное? — Я так определяю. — Понимаю. Объясню: это как игра на скрипке. Ты берёшь её в руки и сходишь с ума. Ты будешь играть на ней, пока не истощишься, да и даже, если истощишься, что ты будешь делать? Играть. — Не приплетай тут Гумилёва. Ты не в праве так делать. — А кто тогда, если не я? Кто будет вспоминать мост, под которым плывут руки, кто будет звучать кругами и квадратами, говоря чистой заумью. — Ты не Апполлинер и не Маринетти. Ты не хочешь говорить? — Конечно, не хочу, ибо сегодня особенный день: ты пришла ко мне. Обычно ты всегда приходишь ко мне по другим причинам. Когда нужны ответы, я ухожу их искать. Когда ты хочешь ответы, ты трясёшь меня, я этому рад и отдаю тебе их, но тебе ничего больше не нужно, и ты уходишь. Это не твоя вина, это нормально для людей так делать. Я всегда был предоставлен себе, поэтому прекрасно знаю, что могу. И люди, не знающие ничего, приходят требовать от меня. Все приходят с желаниями и отсутствующими жизнями, и я их восполняю, ибо я сосуд, из которого пьют и в который тошнят. Я переполнен грязной водой, которой моё физическое воплощение выворачивает. Мои глаза уже давно сошли с орбит от красивых смайликов в стекле, съеденных и выпитых, чтобы не подохнуть, а уши слышат только контекст комбинаций цифр, которыми клеймят ещё неродившихся. Всё, чем живёт человек, невечно, отчего это осознание заставляет нас биться в конвульсиях и плакать, а потом ценить эту недолговременность. Меня рушит моё существование, и только оно снова создаёт меня. Разум меня разрушает. Отвечая на вопросы человека, который считает себя нормальным, я чувствовал таковым, а когда я отвечаю на свои вопросы, стараясь стать таковым, я путаюсь. Разум не даёт себе ответы, особенно, когда вопрошающих много. Нас много, и многие предпочитают не замечать нас, когда мы в одном теле. Нас много, но я тут только один. Пока ты будешь пытаться писать работу под фанфары из тишины, я буду плакать рвотой и вскрывать артерии, чтобы восполнить свой голодающий желудок и накормить монстра, что сидит внутри произведения, и он не один. Им нужна еда, и они поедают нас. И человек боится. Человечество боится того, что создаёт, поэтому бросает своего ребёнка, и в этом заключается материнство и отцовство: убежать от ребёнка. Обычный ребёнок не чувствует предательство в полной семье, ибо мама и папа тут. Другой ребёнок без родителя или обоих родителей чувствует себя преданным. Но особенный ребёнок, тонко чувствующий предательство, понимает, что не только мама предала папу, а папа предал маму, но они отказались и от него. Это заметно в фибрах душ некоторых больных. Они жили хорошо, но сломались и стали такими, их заперли и сказали перебирать кубики. Они это делают, ибо на уровне подсознания их существо уже передано вечности, а мозг, тяжело переживающий открытые раны, размежается и включает протокол защиты Самоуничтожением. Когда находится что-то близкое этому человеку, он пытается схватить вещь, но боится, что она ускользнёт, как и пелена прошлого. И поэтому он или отпускает, или разрывает её на части. "Не доставайся ты никому!", как говорил классик. Когда ты хватаешься за что-то, ты неосознанно себя меняешь. Когда я держу что-то я меняю и его, и себя. Мы становимся одним целым, как симбиотическая связь. И это причиняет боль, в которой я должен жить. Ты не видишь? Я настолько тяжело переживаю потери, что не могу жить без них. И тогда моя личность не важна. У меня она есть, но создана из других и постоянно сыпется осколками. Есть люди с подавленной. Есть люди с развитой. Но какая разница мне? Человек любой натуры жесток с собой и с другими. Он не может понять себя, а следовательно и мир. И невозможность полного осознания может превратить его в бесполезную машину. Так был рождён я. Из машин бесполезности в слияние неработающей машины и такого же человека, в слияние неясного человека и нечеловеческого нечта, в соцветие космического ужаса и земного страдания. Это не восхваление, это самое настоящее явление ненависти к своему бытию, когда ты позволяешь себе вскрыть часть его, пока другие части, оставаясь во тьме, смеются над твоим существованием, ибо знают, что ты открыл полное ничего. Что ты ещё хотела, кроме знаний того, о чём я пишу? — Ничего. Ты правда ненормальный. — Хорошо. Тогда завтра я прочту это тебе, ибо ты придёшь ко мне не одна, а с целой оравой ушей, глаз и ртов. — Ты псих. Точно, псих. — Приходи тогда завтра, чтобы увидеть меня наяву. Я буду ждать тебя.